Текст книги "Пародия"

Автор книги: авторов Коллектив

Драма

Для построения штампованной драмы берется хорошо проверенный сюжет (всегда один и тот же, независимо от среды и времени действия): кто-то чего-то не осознает, несмотря на то что ему все вокруг советуют осознать, – и так до третьего акта. А в третьем акте под влиянием кого-то или чего-то неосознающий начинает осознавать, вследствие чего возникают развязка и финал пьесы.

Попробуем воплотить эту схему в различных социальных средах.

Колхозный вариант

Не осознает, разумеется, председатель колхоза. Чего не осознает? А это в зависимости от географического положения данной артели. Бели колхоз расположен выше 56-й параллели или в Сибири, то недопонимание со стороны председателя может относиться к таким сельскохозяйственным культурам, как кукуруза или лен: если, мол, сеять их, то колхозу будет хорошо. А председатель упорно не сеет сам и другим мешает сеять… Южнее 56-й параллели речь пойдет о свекле, а ниже 50-й параллели сюжет пьесы строится на хлопке и рисе.

В третьем акте предколхоза осознает, что надо сеять то, что по его вине не сеялось, – осознает под влиянием одного из следующих факторов:

1) приехал сын-передовик из областного центра после прохождения курсов по переподготовке, и он разъясняет отцу:

2) председатель влюбился в передовичку Маланью, и она ему разъяснила;

3) председателя сняли, а его преемник посеял, и главный герой, то есть снятый председатель, понял, так сказать, задним числом, что надо было сеять.

Существенно также, чтобы диалог пьесы соответствовал ее основной окраске. Колхозный диалог пишется с реминисценциями во вкусе крестьянской речи прошлого, однако пересыпается современными словечками.

Председатель. Нишкни, старуха, разве в том дело, что навоз загнил? Душа у меня преет, вот что!

Марфа. Ах, Назарыч! Кабы смогла я раскрыть твои глазоньки да повернуть тебя по новому-то шляху и вровень с тою техникой, что нам дадена от государства, так боле мне ничего и не надоть от ГЬспода Бога!

Возможны в диалоге варианты для южных республик с характерным национальным акцентом. Например, кавказский вариант:

Председатель. Ba! С каких пор женщина осмеливается указывать мужчине, что ему делать? Или ты захотела, чтобы я кинжалом отрезал твою косу, старуха?

Фатима. Ты можешь меня убить, Абдрахман, но от этого экономическое состояние нашего колхоза не улучшится. Только правильные севообороты выведут на путь счастья!

Председатель. Еще одно слово – и в ауле появится гроб с твоим телом, Фатима!

Зарубежная тематика

Основная схема сюжета остается прежней и в пьесах, действие которых происходит в капиталистических странах: некто – рабочий, мятущийся интеллигент или красивая (непременно красивая!) молодая женщина – сперва не осознает всех недостатков капитализма, а к третьему акту начинает осознавать. Повод перековки – личные неприятности. Но лучше, если к этому добавить прямые высказывания лиц, осознающих уже в первом акте. Диалог в пьесах из заграничной жизни дает интересные возможности, ибо каждая страна, каждый язык обогащает пьесу характерными словечками. Например, в скандинавских пьесах существует определение «фрекен», что означает по-русски «барышня». Казалось бы, ну и что особенного? А вы убедитесь сами, сколь украшает разговор это нехитрое словцо:

Густав. Нет, фрекен, этого я сделать не могу…

Дагмара. А если я вас попрошу?

Густав. Все равно, фрекен, я не могу идти против своих убеждений.

Дагмара. Значит, вы меня не любите?

Густав (с укором). Фрекен!

Дагмара. Да, да, и не пытайтесь меня уверять! (Уходит.)

Густав (горестно вздыхая, вслед ей). Эх, фрекен, фрекен…

Теперь представьте себе: чего бы стоил приведенный выше диалог, если выбросить из него колоритное слово «фрекен»… То-то и оно!..

И в каждом языке есть такой талисман. Например, в английском языке – «сэр» или «мэм» (для дам). В итальянском, испанском, португальском – «синьор», «синьора», «синьорита»…[24]24
  В испанском и португальском – «сеньор», «сеньора», «сеньорита». – Ред.


[Закрыть] В польском языке хорошо работает в смысле местного колорита манера обращаться к собеседнику в третьем лице. Например:

Ковальский. Пан не хотел бы пройти со мною до полиции?

Дышмак. К огорчению пана, не имею времени.

Ковальский. А если я бардзо попрошу пана?

Дышмак. Я буду принужден отказать пану.

Ковальский. Тогда я возьму пана за панский шиворот и потащу пана!

Дышмак. А не хочет ли пан схлопотать по морде?

Ковальский. Ну, ведь я тоже в силах наподдать ногою под панский зад!

Дышмак. Пусть пан только попробует! Тогда пан немедленно проедется по мостовой панской харей!

Играют в тексте таких пьес и сравнительно простые выражения. Например, французский язык богат междометиями: напишите, допустим, начало реплики в пьесе из французской жизни: «О-ля-ля, мадам Мишо!» – и дальше можете говорить что угодно – все равно будет очень французисто.

А «каррамба» дня испанцев? «Доннер веттер» дня немцев?.. И так далее…

Хорошо еще пользоваться местными названиями денег. Например:

Донья Гитана. Холодильник стоит двадцать крузейро, а у меня есть только пятнадцать крузейро и сорок сентаво.

Дон Померанце. Ну, сеньора, это он запрашивает. Берусь вам достать такой холодильник за восемнадцать крузейро.

Донья Гитана. Да, но где я добуду эти недостающие два крузейро шестьдесят сентаво?

Дон Померанце. Два крузейро я вам дам за ваше распятие из кипарисового дерева.

Донья Гитана. Набавьте хотя бы еще десять сентаво, дон Померанцо! Когда-то я заплатила за него целых четыре с половиной крузейро…

Думается, вопрос о зарубежной драматургии ясен и с этой стороны. Надо добавить только несколько слов насчет необходимости использовать в пьесах этого типа возможности показа буржуазного разложения. Разложение привлекает зрителей и крайне выгодно с изобразительной точки зрения: кабаре, шантаны, бары и прочие злачные места дают место для пряной музыки. Туалеты актрис в подобных случаях дозволяются самые пикантные. Недурно еще вводить сложные случаи супружеских измен, а также совращение если не совсем малолетних, то, по крайней мере, очень юных особ.

Для исполнения пикантных женских ролей в зарубежных пьесах (подлинно зарубежных или написанных нашими авторами на зарубежную тематику) практически возникло теперь новое амплуа для молодых и среднего возраста артисток. Это амплуа называется «инженю-проститю». Конечно, в справочниках по актерским тарифам и иных официальных документах такого термина вы не встретите, но на деле он в полном ходу.

Николай Акимов
(1901–1968)

На открытии осеннего сезона в Зоопарке

Систематически освещая на страницах нашего журнала зрелищные предприятия столицы, мы подошли к ответственной задаче – отразить работу Зоопарка в сезоне 1945/46 года.

Случайно зашедший к нам в редакцию театральный критик Д. Ковёрный-Никудышкин вызвался написать такую рецензию

Наши сомнения в степени его подготовленности в вопросах зоологии он рассеял убедительной ссылкой на то, что в театре он понимает не больше, однако не раз выступал с театральными статьями.

Подумав и вспомнив его статьи, мы вынуждены были с ним согласиться.

Рецензия была сотворена Ковёрным-Никудышкиным в точном соответствии с обычным методом написания им статей. Мы представляем ее на суд наших читателей.

Д. КОВЁРНЫЙ-НИКУДЫШКИН

Люди и звери

Сейчас, когда проблема живого человека поставлена перед нашим искусством во весь свой гигантский рост, наш массовый зритель с особенным удовлетворением встретил открытие Зоопарка, показавшего после длительной подготовки свой звериный лик.

Территория парка с трудом вместила всех желающих посетить открытие. Собравшиеся зрители оказали теплый прием матерым хищникам, выставленным в красивых гармоничных клетках под приветливой надписью: «Добро пожаловать!»

У клетки льва большое оживление. Невозможно удержаться от восхищения при виде этого зверя большой культуры. Героически звучит его рычание, восходящее к лучшим традициям классического театра.

Медленный поворот головы, увенчанной богатейшей гривой, – и мы встречаемся глазами. Он дружески смотрит на нас, что-то хочет сказать… но шум ребят отвлекает льва. «Потом… в другой обстановке», – как будто говорит он и медленно поворачивается к нам противоположной частью фигуры.

Мы переходим дальше. Совершенно непередаваемо впечатление от верной подруги льва – широкоизвестной львицы… Еле заметный трепет ее ресниц, прерывистые модуляции голоса, пластичные движения хвоста на глубокой психологической основе – вот у кого можно поучиться молодым кадрам Зоопарка!

Однако уже у соседней клетки нас поджидало досадное разочарование. Очевидно, дирекция Зоопарка в погоне за легким успехом у неприхотливого зрителя потеряла всякое чувство меры.

Представьте себе некую незадачливую лошадь с уродливо высокими передними ногами. Над этим высится шея, неоправданно вытянутая, нарушающая все законы реализма. Чтобы не быть голословными, отметим, что шея этого экспоната поднялась значительно выше расположенного рядом киоска с газированной водой. Комментарии излишни!

Этот, с позволения сказать, эксперимент вдобавок назойливо раскрашен пятнами. И все это трюкачество пытаются оправдать надписью «Жирафа».

Если зрители с негодованием отворачиваются от этого пережитка пустого развлекательства, то это только понятно.

Весьма спорным показался нам и слон. Размещение в нем двух хвостов – одного спереди, другого сзади – дезориентирует посетителей, особенно молодежь, которая затрудняется выявить лицо этого животного, теряясь в догадках, где у него перед, где – зад. Конечно, не слон в этом виноват. Маститое животное оказалось на поводу у той же дирекции. Но самое досадное было впереди.

Роль лошади в нашем сельском хозяйстве общеизвестна. Но где, в каком колхозе подметили горе-устроители парка полосатых лошадей?

Игривая надпись «Зебра» положения не спасает. Налицо полный отрыв от действительности. Зритель равнодушно проходит мимо.

Предельная серость – вот единственное определение для зайцев и кроликов.

И рядом ненужная роскошь. Пустая трата государственных средств. Мы говорим о страусе, которого почему-то понадобилось оформить целым ворохом дорогостоящих страусовых перьев. Как всегда в таких случаях, это излишество вызывает чувство досады. Неужели не ясно, что экономия выразительных средств приводит к усилению художественного впечатления?

Не лучше ли было ограничиться одним-двумя перьями на каждом животном? И, наряду с такими раздражающим «новшествами», в ряде случаев мы наблюдали старые штампы и полное отсутствие здоровой выдумки.

Разнообразные рыбы опять по старинке помещены в аквариумах, где вода мешает их обозрению. В то же время прекрасная солнечная лужайка рядом остается неиспользованной. Рыбы, развешенные изящными гирляндами на лужайке и сверкающие на солнце, были бы зрелищем и красивым, и поучительным.

Площадка для молодняка наполнена резвящимися молодыми представителями разных пород.

На первый взгляд здесь все как будто в порядке. Но вглядитесь внимательнее, и вы заметите, что все эти игры лишены какого бы то ни было содержания. Это игра ради игры. А разве можно этим заинтересовать зрителя, который пришел и отдохнуть, и поучиться?

Стоя перед клеткой с обезьянами, мы долго оставались свидетелями весьма рискованных мизансцен, уместных, быть может, в различных местах капиталистического общества, но в наших условиях производящих совершенно дикое впечатление. Мы не решаемся говорить подробнее.

Руководство парка должно срочно охватить обезьян воспитательной работой, и то, что это еще не сделано, пожалуй, самый большой промах!

Надо еще внимательно пересмотреть надписи на клетках. Порой они звучат слишком грубо. Вот некоторые «перлы» этого литературного «творчества»: «Стервятник», «Выдра». «Ехидна», «Свинья обыкновенная», «Вонючка», «Осел».

Неужели нельзя было обойтись без этих выражений?

Надо еще много поработать, чтобы Зоопарк оправдал свое культурное назначение. Поменьше экзотики, желания поразить во что бы то ни стало, подальше от внешнего блеска, причудливости и оригинальничания!

Обработал и расставил знаки препинания Н. Ак.

Сергей Швецов
(1903–1969)

Юлия ДРУНИНА

Хочу в траншею!

Мне спокойно с тобою.

Так спокойно с тобою.

Как бывало в траншее

За минуту до боя.

 
Ты пойми, мой хороший,
Ты пойми, мой желанный,
Я зачахну в квартире
С телефоном и ванной.
И дышать мне здесь тяжко,
И сидеть здесь неловко…
Ты пойми: фронтовая
Мне нужна обстановка!
Мне лежать непривычно
На домашней постели:
Спать люблю на земле я,
В сапогах и в шинели!
Погаси эту люстру,
Друг мой нежный и пылкий, —
Я стихи сочиняю
Лишь при свете коптилки!
Чтобы жить нам спокойно.
Мой любимый, с тобою.
Рядом с домом высотным
Я землянку построю.
От землянки до дома
Проложу я траншею:
Попадая в траншею,
Сразу я хорошею!
Захвачу я с собою —
Слышишь, друг мой сердечный? —
Котелок свой походный
И мешок свой заплечный.
Заживем мы чудесно
В нашей милой землянке,
Где на печке-времянке
Будут сохнуть портянки!
 

Юрий Казарновский
(1904 – после 1954)

Что кто из поэтов написал бы

по прибытии на Соловки

Игорь СЕВЕРЯНИН

В северном Котэдже

Я троегодно обуслонен

Коллегиально осужден.

 
Среди красот полярного бомонда,
В десерте экзотической тоски.
Бросая тень, как черная ротонда,
Галантно услонеют Соловки.
 
 
Ах, здесь изыск страны коллегиальной,
Здесь все сидят – не ходят, а сидят.
Но срок идет во фраке триумфальном.
И я ищу, пардон, читатель, blat.
 
 
Полярит даль бушлат демимоденки,
Вальсит грезер, балан искрит печаль,
Каэрят дамы – в сплетнях всех оттенки, —
И пьет эстет душистый вежеталь.
 
 
Компрометируют маман комроты,
На файф-о-клоках фейерверя мат.
Под музыку Россини ловит шпроты
Большая чайка с занавеса МХАТ.
 
 
Окончив срок, скажу: – Оревуар,
Уйду домой, как в сказочную рощу,
Где ждет меня, эскизя будуар,
У самовара девственная теща.
 

Александр БЛОК

* * *

 
По вечерам над соловчанами
Весенний воздух мглист и сыр.
И правит окриками пьяными
Суровый ротный командир.
 
 
А там за далью принудительной.
Над пылью повседневных скук,
СЛОН серебрится упоительный
И раздается чей-то «стук».
 
 
А дальше за постами самыми —
Касаясь трепетной руки,
Среди канав гуляют с дамами
Рискующие остряки.
 
 
И каждый вечер омрачающим
Туманом полон небосклон,
И я опять неубывающим
Остатком срока оглушен.
 
 
А рядом у дневальных столиков
Поверок записи торчат
И ротные противней кроликов
«Сдавайте сведенья» кричат.
 
 
И каждый вечер в час назначенный,
Иль это только снится мне.
Девичий стан, бушлатом схваченный,
В казенном движется окне.
 
 
И медленно пройдя меж ротами,
Без надзирателей – одна.
Томима общими работами.
Она садится у бревна.
 
 
И веет тягостным поверьем
Метелка в узенькой руке,
Полна Особым назначеньем
Нога в болотном сапоге.
 
 
Сибирь и минусы склоненные
В моем качаются мозгу.
И сроки длинные, бездонные
Цветут на синем берегу.
 
 
Глухие тайны мне поручены.
Мне чьи-то сроки вручены,
И все души моей излучины
Осенней сказкою полны.
 

Сергей ЕСЕНИН

Недошедшее письмо к матери

 
Ты жива еще, моя старушка.
Жив и я, привет тебе, привет…
Получил в посылке я подушку
И цилиндр с парою штиблет.
 
 
Слышал я: тая тоску во взоре,
Ты взгрустнула шибко обо мне.
Ты так часто ходишь к прокурору
В старомодном ветхом шушуне.
 
 
Ничего, родная, успокойся…
Не грусти на дальнем берегу.
Я хотя отчаянный пропойца,
Но без водки спиться не могу.
 
 
Я по-прежнему такой же нежный,
И мечта одна лишь в сердце есть:
Чтоб скорей от этой вьюги снежной
Возвратиться к нам – на минус шесть.
 
 
Я приду, когда раскинет ветви
Сад, купаясь в розовости вод,
Только ты меня уж на рассвете
Не буди, как, в роте на развод.
 
 
Не томи ж меня печальным взором.
Не грусти так шибко обо мне,
Не ходи так часто к прокурору
В старомодном ветхом шушуне.
 

Владимир МАЯКОВСКИЙ

После получения посылки от Моссельпрома

 
Мой лозунг:
– «От жизни
все берите».
Но все
Я
Брать не готов:
это вам
не какой-нибудь критик —
а 10 лет Соловков!
СЛОН высок.
Но и я высокий.
Мы оба —
пара из пар.
Ненавижу
всяческие строки!
Обожаю
Всяческий гонорар.
Мой голос
ударит громом,
и рядом скиснет медь:
– Кроме,
как в УСЛОНе,
Нигде не хочу сидеть!!!
Тысяча тысяч,
знайте:
нет больше годов тоски.
Вам говорю: покупайте
«Новые Соловки».
 

Примечание. Цена отд. ном. 5 коп., на год – 1 Руб. 30 коп.

Сергей Васильев
(1911–1975)

Бурбоны из Сорбонны

 
Здесь побывали все под сводом книжной арки:
Аркебузиры, лучники прошли.
Вийоны. Дон-Кихоты. Тьеры. Жанны д’Арки.
В жабо. В ботфортах. В пудре. И в пыли.
 
 
Здесь были все. Голландцы. Турки. Негры. Греки.
Здесь пили пунш. И били баккара.
Питали сандвичи. Бананы. Чебуреки.
Альфонсы, франты. Шлюхи. Шулера.
 
 
Здесь пропивали всё: и кэбы, и фургоны.
Лечили люэс. Нюхали цветы
Магистры. Пэры. Мэры. Сэры. ГЬрпагоны.
Гризетки в капюшонах. И шуты.
 
 
Здесь морг времен. Кладбище. Свалка. Нашу жалость
К усопшим завернем в остатки от портьер.
Здесь все пюрэмешалось и слежалось:
Макс Линдер, Командор и Робеспьер.
 
 
Здесь пахло аглицким, немецким и французским.
Здесь кто хотел блудил и ночевал.
Здесь только мало пахло духом русским.
Поскольку Поль де Антоколь не пожелал.
 

Речь по поводу

 
Друзья мои!
О чем вопрос!
Даешь сюда
статью любую.
Коробку спичек.
пачку папирос, —
И я статью любую зарифмую!
Итак, борьба!
Борьба к борьбе
Труба трубит
в трубу трубою!
Труба
трубою
по трубе!
В боях,
на бой
отбоя
к бою!
Буржуям-гадам гроб!
И крах!
К чертям
конвенты-дивиденды!
Бум-бум. друзья!
Бум-бум и трах!
 

(Овации. Аплодисменты. Все встают и… уходят.)

Зигзаги

Шло авто, и в то

авто

я вто-

птан меж

двух дам

цвета бэж!

.

Момолевский мульвар мом мосемь…

 
Были недовольны мы,
ехали в «Линкольне» мы.
Я с приятелем, и к нам
сели меж
пара наших новых дам
цвета бэж.
Едем криво,
едем косо.
Ехать прямо —
не к лицу.
По Садовой едем.
По Са —
дово (по Са) му кольцу.
Давай,
авто,
авто,
давай!
Гони,
а то
мотнем
в трамвай!
Не «Линкольн»,
а «Любо-Бис»!
Наконец
мы в клубе Пис.
Стали мы
глотать икру,
кушать джем,
стали мы
играть в игру,
в букву ЭМ:
– Шуры!
– Муры!
– Фигли!
– Мигли!
– Пети!
– Мети!
Мсё!!!
 

Песня о мэтре

 
Итак, начинается песня о мэтре,
о сантиметре и миллиметре!
О книгах, которые были важны,
которые стали теперь не нужны.
А покуда песня до нас идет,
а пока читатель по-своему поет:
«Ах, как же ты, редактор,
поспел, пострел!
Кто тебя назначил?
Куда смотрел?
Эх, стих! И два! —
Горе и беда.
Налево – околесица,
направо – лабуда».
Стой!
Кто идет?!
Сам читатель!
Кончено!
Залп!!!
 

Дядя Степа

 
Кто не знает дядю Степу!
Он усат, но безбород.
Кто не видел дядю Степу
В полном смысле в разворот?
Он стихи слагает ловко —
Это раз!
На плечах его обновка —
Это два-с!
Он и пьесы сочиняет,
И кино не забывает,
И охотно развлекает
И актеров, и актрис —
Это три-с!
Все мы любим дядю Степу,
Уважаем дядю Степу.
Нет таких редакторов,
Кто его произведенья
Про лисиц и про бобров
Принимал бы без почтенья.
И на каждое чиханье
Раздается восклицанье:
«Дядя Степа, будь здоров!»
 

Белье на веревке

 
Все сердцу любо. Все ласкает взор.
Я на простор хочу, я выхожу во двор.
Вот воробей чирикнул.
Сколько в нем сноровки!
Вот сушится соседское бельишко на веревке.
Подумать только: грязь на нем была!
А вот отмылось же бельишко добела.
Каким оно мне кажется приветливым и милым!
Как замечательно, что есть торговля мылом!
 

Ян Сашин
(1911–1954)

Метро и нутро

 
Щебаршится рассвет у дверей избяных.
Зачинается утро хитро.
Паренек в зипунке, в лапотках расписных
Во московское влазит метро.
 
 
Из далекой Перловки – земли дорогой —
Шел он семьдесят дён с батожком.
День уйдет на покой, день зачнется другой —
Парень знай себе дует пешком.
 
 
То не день аржаной
Потемнел до бровей,
То не дождь упадает с высот,
То бредет паренек подмосковных кровей
И посконную песню поет:
 
 
«Ой, дорога-панель, голубица-тоннель,
Я и сам-от похож на метро,
И гундосит во мне, словно дудка-свирель,
Земляное мое нутро».
 

Укромность

 
Мне в ванну хочется, в укромность
Звездообразных млечных брызг,
Где человека неуемность
Обнажена до жути, вдрызг,
 
 
И где в луноподобном кране —
Ноктюрн расплавленной слюды,
Где я предчувствую заране,
Что буду чистым до среды.
 
 
С хребта обвалы мыльной пены,
Как чудища, сползают вниз.
Обрызгав кафельные стены,
Я вылезаю ванны из.
 
 
Мочалка носится вприпрыжку,
И, как ведется искони,
Я тру лодыжку и подмышку
Косматым снегом простыни.
Улыбкой озаряя лоб свой.
Шепчу, волненьем обуян:
– О коммунальное удобство —
В квартиру впавший океан!
 
 
Пусть мир опять поглотит хаос,
Мне мир не нужен, не знаком, —
Я после ванны пью какао с
Простым, как вечность, молоком.
 

Никита Богословский
(р. 1913)

Для вас, фантасты

Практическое

пособие-самоучитель-справочник для

начинающих

Предисловие

Оговариваемся сразу – работа наша вряд ли пригодится, например, братьям Стругацким, Ibpy и вообще той небольшой группе литераторов, которые невесть зачем упорно придумывают новые сюжеты, пишут свои книги на высокохудожественном уровне и дают простор творческой фантазии, да еще вдобавок демонстрируют читателям свои солидные научные познания. Зачем все это? Не проще ли творить так, как это делает основная масса писателей-фантастов, любимцев областных издательств, остановившись на одном, давно полюбившемся читателям, сюжете и на постоянной компании основных персонажей. И все будут довольны. И автор (тираж 300 000), и издательство (план!), и читатель (хотя вот туг – кто его знает?!).

Итак – мы начинаем!

I. Название произведения

Тут необходимо сразу проявить сноровку. Надо так назвать свое сочинение, чтобы читатель купил книгу, думая, что опус этот новый, и не раньше как через 20–30 страниц выяснил бы, что он это уже неоднократно читал.

Лучшее название для романа или повести – «Планета» или «Звезда». Причем обязательно с дополнением – для планеты с цветовым, а для звезды с буквенным. Например: «Синяя планета» (белая, зеленая, беж, желтая, черная), «Звезда X» (У, Z, L, лучше из второй половины латинского алфавита. Еще лучше – греческий язык, например: Тау. Пи, Ипсилон, Альфа, Омега, Дельта).

ВАРИАНТ: планета какого-нибудь стихийного явления. Например: «Планета самумов», «Планета бризов», «Планета дождей», «Планета ветров слабых до умеренного».

Теперь, когда у вас уже есть название, следует избрать…

II. Место действия

Прямо скажем, выбор здесь небольшой. В основном существуют два варианта – либо Луна или Марс, либо планета из другой галактики, добираться до которой надо сотни световых лет. Венера начисто отпадает: про нее обычно герои романов вспоминают лишь в прошедшем времени и с большим отвращением. Например: «А помните, Рубен Тигранович, как мы с вами тонули в проклятых венерианских болотах?» Или: «Помнишь, камрад Рене, как мы чуть не погибли, наткнувшись на Венере у Южного полюса на гнездо ядовитых рататуев?»

Сатурн, Юпитер, Уран и т. п. совершенно непригодны – неуютно и непроверено, что-то там еще не получается с массой и притяжением. Но вот зато планета АД/115—70 из созвездия Альфа-Ромео (216 световых лет) – это кусочек лакомый. Есть где разгуляться!

Мыслящие существа на планетах делятся обязательно на две категории – порабощенные-подземные и правящие-надземные. Иногда бывает наоборот, но это только в тех случаях, если под землей дышится легче. Жизнь надземная (круглосуточно летающие персонажи) допустима только для низкоразвитых организмов – у мыслящих существ полно дел непосредственно на планете: смотрение в сверхтелескопы на другие миры, строительство межпланетных кораблей и свержение существующих строев. Хотя над Венерой изредка летали какие-то разумные субъекты.

III. Действующие лица

Земные персонажи

А. Главные герои

1. Командир корабля

Очень хороший человек лет 32 (35). Высокий широкоплечий голубоглазый блондин. Возможен шрам на щеке, полученный при посадке на полый спутник планеты Амфибрахий-67. Женат, двое малых детей. (Два-три раза за роман его надо застать сидящим в одиночестве перед групповым семейным портретом.) Фамилия простая, короткая, крепкая – Тфомов, Кедров, Седых; реже – Прохоренко. Остается в живых.

2. Женщина-врач (биолог, физико-химик, химико-физик)

Предпочтительное имя – Вера, Надежда, Любовь. Реже – Софья. Желательно – Николаевна. 28 лет. Хрупкая шатенка с огромными глазами. Очень хороший человек. В отдельных случаях на мгновение робеет перед опасностью. Не замужем, но на Земле ее около двух тысяч лет ждет любимый, о чем в конце книги узнает следующий персонаж, а именно:

3. Коля (Володя, Петя, Саша)

20 лет, лаборант-практикант. Очень хороший человек. В очках. Некрасив, нос обаятельной улыбкой. Бесконечная жажда знаний. ТЬйно влюблен в предыдущую. В конце книги погибает, спасая остальных. Обожает командира. Полное имя, отчество и фамилия этого героя выясняются только на последней странице, когда цитируется письмо командира к Колиной старушке матери с сообщением о высших душевных качествах и героизме погибшего.

4. Профессор (археолог, геолог, физиолог, гельминтолог)

65—70 лет, слабого здоровья. Борода-эспаньолка. Академическая шапочка (даже в скафандре). Звать Марк Александрович (Михайлович). Очень знаменит и рассеян. Иногда доживает до конца экспедиции, но, как правило, гибнет в середине книги от удушья (пробитый скафандр). На протяжении всей книги несколько раз просит, чтобы друзья оставили его одного умирать на пыльных тропинках далеких планет. Вдовец. Неиссякаемый юмор, поговорки. Очень, очень хороший человек.

Б. Второстепенные герои (возраст любой)

1. Рубен Казарян

Ереван, гениальный математик. Очень хороший человек.

2. Парш Синг

Бомбей, астроном. Хороший человек.

3. Роберт Шелк

Чикаго, коммерсант. Очень плохой человек.

4. Глэдис

Его дочь. Значительно лучше отца.

5. Научные сотрудники и экипаж

Олаф Свендсен, Осло, довольно хороший человек; Билли Уайт, Ливерпуль, средний человек; Оттокар Жабка, Брно, хороший человек; Сабир Муртазов, Самарканд, очень хороший человек; Шалва Лебанидзе, Кутаиси, очень хороший; Эдуард Лейхтенштрац, Брюссель, неважный человек.

Вся эта разношерстная компания грузится в межпланетный корабль длиной не менее трех километров, с висячими садами, скоростными лифтами, финиковыми рощами, бассейнами, молочными барами и спортивными стадионами, и отправляется на какие-нибудь 100–150 световых лет в космическую бесконечность, почти не старея в пути благодаря небезызвестному открытию А. Эйнштейна.

Инопланетные персонажи

1. Верховный правитель планеты

Стар, высок, сед, умен, злобен, хитер. Гипнотические глаза. Всех подчинил своей воле. В финале кончает с собой.

2. Его дочь

Красавица. Миндалевидные глаза желтого цвета, очень широко расставленные. Влюбляется в командира корабля и спасает его и его друзей из заточения, при этом должна погибнуть сама.

3. Верховный жрец

Старый плешивый негодяй и вдобавок трус. Впоследствии бывает растерзан народными массами.

4. Молодой военачальник

Безнадежно любит дочь правителя. В конце переходит на сторону народа и становится во главе восстания. Все зовут его с собой на Землю, а он остается со своим народом.

На Марсе, например, имя и фамилия мужчины состоят из трех букв: двух любых согласных по краям и одной гласной в середине. Простор для фантазии, опирающейся на элементарные законы теории сочетаний, тут невероятный. Например: Дал Руп, Вон Там, Мох Сух, Сап Гир, Бар Бос и так до бесконечности.

Женские же марсианские имена состоят из двух или трех только гласных букв и в возможно более нежном сочетании. Например: Ао, Эо, Оэ, Аа, Аоа, Уаа и т. д.

Чем планета отдаленнее от матушки-Земли, тем имена становятся длиннее и труднее для произношения. Причем тамошние мужчины предпочитают согласные, оставляя женщинам одни гласные. Верховный правитель, например (а они есть на всех планетах), зовется Взркмшкох, а его дочь – Ааооэиамиа. Фамилий в этих местах Вселенной не бывает.

IV. Техническая терминология

Лучше всего обращаться с технической терминологией возможно небрежнее, вставляя ее в роман походя, как будто читателю давно известны все эти премудрые наименования. Читатель будет очень польщен такой верой в его научную эрудицию. Пример: Кедров включил Преобразователь Саммлина. По тусклому экрану забегали проворные парастульчаковые молнии.

– Эффект Каздалевского! – пожал плечами Марк Александрович. – Явление хорошо известное еще со времен старика Дронта с его примитивным крумолеостографом.

Упражнение: как превратить сухую науку в художественную литературу

1. Берется строгий физический закон. Например: всякое тело, погруженное в воду или другую жидкость, теряет в своем весе столько, сколько весит вытесненная им жидкость.

2. Закон этот мгновенно превращается в художественную литературу следующим способом:

«…освещенный зеленоватым лучом инфрапрефастора Сичкина, трепетно струившимся из двухрамкримированного реле синфорного ногтескопа Брехта, Громов наклонился над неподвижно лежащим Муртазовым, который со вздохом открыл глаза. «Всякое тело…» – прошептал Сабир и, слабо улыбнувшись, потерял сознание. «Погруженное в воду…» – задумчиво прошептала стоящая рядом Глэдис и, посмотрев на стрелку контрольных мураделевых весов, вдруг отчаянно вскрикнула: «Теряет в своем весе!» – «Столько, сколько весит», – спокойно отреагировал Громов. Медленными, сплегионально мерцающими струйками по полу растекалась вытесненная им жидкость…»

* * *

Итак, начинающий фантаст, за работу! Остается только в стабильный сюжет вставить новые названия и имена – и издание обеспечено! Правда, если останется бумага от очередного переиздания аналогичных книг более оперативных авторов.