Текст книги "Пародия"

Автор книги: авторов Коллектив

Я приближался к месту моего назначения. Вокруг меня простирались печальные пустыни, пересеченные холмами и оврагами. Все покрыто было снегом. Солнце садилось. Кибитка ехала по узкой дороге, или, точнее, по следу, проложенному крестьянскими санями. Вдруг ямщик стал посматривать в сторону и наконец, сняв шапку, оборотился ко мне и сказал:

– Барин, не прикажешь ли воротиться?

– Это зачем?

– Время ненадежное: ветер слегка подымается – вишь, как он сметает порошу.

– Что ж за беда!

– А видишь там что? (ямщик указал кнутом на восток).

– Я ничего не вижу, кроме белой степи да ясного неба.

– А вон-вон: это облачко.

Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил мне, что облачко предвещало буран.

Александр ПУШКИН. «Капитанская дочка»

Евгений ГАБРИЛОВИЧ

Я приближался. К месту моего назначения. Это было в конце декабря. Позапрошлого года. В девять утра по московскому времени.

Вокруг меня были пустыни. Они простирались. Они были печальны. Они были пересечены холмами. Они были пересечены оврагами. Они были покрыты снегом. Это был добротный снег. Он скрипел. Он похрустывал. Он сверкал. Он синел. Он не таял. Он лежал.

Я посмотрел на солнце. Это было ржавое солнце. Это было старорежимное солнце. Оно опускалось. Оно сползало. Оно садилось. Я подумал, что точно так же оно садится в Москве. В Краснопресненском районе. Мне стало грустно. Я вспомнил моих друзей. Я вспомнил знакомых. Я вспомнил родных.

Наша кибитка ехала. Это была старая кибитка. Она стонала. Она охала. Она вздрагивала. Она ехала. Она ехала по дороге. Она ехала по следу. Он был узок. Он был проложен санями. Это были крестьянские сани.

Вдруг ямщик стал посматривать. Он посмотрел в сторону. Он крякнул. Он высморкался. Он сплюнул. Он рыгнул. Он снял шапку. Он оборотился ко мне. Он открыл рот. Он сказал: не прикажу ли я воротиться.

Я высунулся из кибитки. Я увидел пустыню. Это была печальная пустыня. Я увидел степь. Это была белая степь. Я увидел небо. Это было ясное небо. Подымался ветер. Он подымался слегка. Он подымался нехотя. Он сметал порошу.

Ямщик волновался. Он надел шапку. Он крякнул. Он высморкался. Он сплюнул. Он рыгнул. Он ударил рукавицей об рукавицу. Он ткнул кнутом на восток.

Я посмотрел. Я увидел горизонт. Я увидел край неба. Я увидел холмик. Мне взгрустнулось. Я подумал о крематории. Я подумал о кладбище. Я подумал, что люди смертны. Я ошибся. Это был не холмик. Это было белое облачко. Оно висело. Оно висело, как аэростат. Оно покачивалось. Оно растягивалось. Оно подпрыгивало. Оно предсказывало. Оно предвещало буран.

Валентин КАТАЕВ

Я спешно приближался к географическому месту моего назначения. Вокруг меня простирались хирургические простыни пустынь, пересеченные злокачественными опухолями холмов и черной оспой оврагов. Все было густо посыпано бертолетовой солью снега. Шикарно садилось страшно утопическое солнце.

Крепостническая кибитка, перехваченная склеротическими венами веревок, ехала по узкому каллиграфическому следу. Параллельные линии крестьянских полозьев дружно морщинили марлевый бинт дороги.

Вдруг ямщик хлопотливо посмотрел в сторону. Он снял с головы крупнозернистую барашковую шапку и повернул ко мне потрескавшееся, как печеный картофель, лицо кучера диккенсовского дилижанса.

– Барин, – жалобно сказал он, напирая на букву «а», – не прикажешь ли воротиться?

– Здрасте! – изумленно воскликнул я. – Это зачем?

– Время ненадежное, – мрачно ответил ямщик, – ветер подымается. Вишь, как он закручивает порошу. Чистый кордебалет!

– Что за беда! – беспечно воскликнул я. – Гони, гони. Нечего ваньку валять!

– А видишь там что? – Ямщик дирижерски ткнул татарским кнутом на восток.

– Черт возьми! Я ничего не вижу!

– А вон-вон, облачко.

Я выглянул из кибитки, как кукушка.

Гуттаперчевое облачко круто висело на краю алюминиевого неба. Оно было похоже на хорошо созревший волдырь. Ветер был суетлив и проворен. Он был похож на престидижитатора. Ямщик пошевелил деревенскими губами. Они были похожи на высохшие штемпельные подушки. Он панически сообщил, что облачко предвещает буран.

Я спрятался в кибитку. Она была похожа на обугленный кокон. В ней было темно, как в пушечном стволе неосвещенного метрополитена.

Нашатырный запах поземки дружно ударил в нос. Черт подери! У старика был страшно шикарный нюх.

Это действительно приближался доброкачественный, хорошо срепетированный буран.

Артем ВЕСЕЛЫЙ

Сибирским шляхом, ярмаковым путем-дорогою ехал я в чужедальнюю сторонушку, близясь к месту моего пристанища.

Ехал борзо.

Кругом, куда взором ни кинь, стлались кручиненные просторы, меченные курганами да оврагами.

Снеги белы повылегли.

Ехал.

Червонное солнце уползало в засаду.

Плыл-качался по узким-узехонькой дорожке, по следу санному.

Ехал.

Вдруг ямщик всполошился, зорким взглядом рыскнул по сторонам, оборотясь, снял шапчонку:

– Атаман, прикажи воротиться,

– Гуторь!

– Время ненадежное. Ветришка-буян взыгрался, вишь, крутит-метет поземкой.

– Невелика напасть.

– А погляди-ка туда. – Ямщик ткнул кнутовищем на восход.

– Ничего не примечаю. Степи белы, небеса ясны.

– А во-он, облачко.

Остренько зыркнув, заприметил я на краю неба мутное облачко. Прикинулось оно сторожевым курганом. Ямщик запахнул татарский полосатый халат:

– Якар-мар, быть бурану.

Ой вы, просторы нелюдимые, снегами повитые! Ой вы, бураны знобовитые, ездачи, эх, да э-эх! Непоседливые!

Курганы дики, овраги глухи. Доехал!

Александр ФАДЕЕВ

С тем смешанным чувством грусти и любопытства, которое бывает у людей, покидающих знакомое прошлое и едущих в неизвестное будущее, я приближался к месту моего назначения.

Вокруг меня простирались пересеченные холмами и оврагами, покрытые снегом поля, от которых веяло той нескрываемой печалью, которая свойственна пространствам, на которых трудится громадное большинство людей, для того чтобы ничтожная кучка так называемого избранного общества, а в сущности – кучка пресыщенных паразитов и тунеядцев, пользовалась плодами чужих рук, наслаждаясь всеми благами той жизни, порядок которой построен на пороках, разврате, лжи, обмане и эксплуатации, считая, что такой порядок не только не безобразен и возмутителен, но правилен и неизменен, потому что он, этот порядок, основанный на пороках, разврате, лжи, обмане и эксплуатации, приятен и выгоден развратной и лживой кучке паразитов и тунеядцев, которой приятней и выгодней, чтобы на нее работало громадное большинство людей, чем если бы она сама работала на кого-нибудь другого.

Даже в том, что садилось солнце, в узком следе крестьянских саней, по которому ехала кибитка, было что-то оскорбительно-смиренное и грустное, вызывающее чувство протеста против того неравенства, которое существует между людьми.

Вдруг ямщик, тревожно посмотрев в сторону, снял шапку, обнаружил такую широкую, желтоватую плешь, которая бывает у людей, очень много, но неудачно думающих о смысле жизни и смерти, и, повернув ко мне озабоченное лицо, сказал тем взволнованным голосом, каким говорят в предчувствии надвигающейся опасности:

– Барин, не прикажешь ли воротиться?

– Это зачем? – с чувством удивления спросил я, притворившись, что не замечаю волнения в его голосе.

– А видишь там что? – ямщик указал кнутом на восток, как бы приглашая меня удостовериться в том, что тревога его не напрасна и имеет все основания к тому, чтобы быть оправданной.

– Я ничего не вижу, кроме белой степи да ясного неба, – твердо сказал я, давая понять, что отклоняю приглашение признать правоту его слов.

– А вон-вон: это облачко, – добавил ямщик с чувством, сделав еще более озабоченное и тревожное лицо, как бы желая сказать, что он осуждает мой отказ и нежелание понять ту простую истину, которая так очевидна и которую я. из чувства ложного самолюбия, не хочу признать.

С чувством досады и раздражения, которое бывает у человека, уличенного в неправоте, я понял, что мне нужно выглянуть из кибитки и посмотреть на восток, чтобы 100 увидеть, что то, что я принял за отдаленный холмик, было тем белым облачком, которое, по словам ямщика, предвещало буран.

«Да, он прав, – подумал я. – Это облачко действительно предвещает буран». – И мне вдруг стало легко и хорошо, так же, как становится легко и хорошо людям, которые, поборов в себе нехорошее чувство гордости и чванства, мужественно сознаются в своих ошибках, которые они готовы были отстаивать из чувства гордости и ложного самолюбия.

Аркадий Бухов
(1889–1937)

Последовательная история

одной карьеры

(Кривая улыбка)

Есть люди, которые никогда не смеются.

В один пасмурный день такой человек, которого боялись все – и опоздавшая кошка на лестнице, и знакомый зубной врач, и репортеры чужих газет, – взял и засмеялся.

В темном редакторском кабинете, в котором любители сильных ощущений переживали немало незабываемых минут, жутко отозвался смех хмурого человека.

– Смеется, – приглушенно раздалось в редакции, – смеется… Что-то будет?

Редактор снова прочел какую-то бумажку, лежавшую перед ним, и опять засмеялся.

– Стихи, – неопределенно шепнул он, – стихи… Вы видите эти стихи, – сказал он помощнику, коротавшему редакционные досуги в чужом смокинге.

– Разрешите, прочту, – робко потянулся помощник и, посмотрев На бумажку, добавил: – Ей-богу, не я принимал, я не виноват… Я всех авторов в лицо знаю… Это кто-нибудь из сторожей подсунул…

– Прочтите вслух. Потом велите набрать… Я сегодня к знакомым поеду, там в карты будут играть, а я не стану… Я буду ходить и всем показывать…

– Корпусом или петитом? Что-то неразборчиво… Ах да…

 
Был когда-то я тюльпанным,
Бездыханным и арканным.
Я ищу мечту в мечте
И в китовом животе… —
 

робко прочел помощник. – Тут, пожалуй, цензура вмешается – насчет китового живота… Ну да ладно.

Хмурый человек и его помощник в этот день долго смеялись, дочитывая конец стихотворения…

* * *

Два человека, которых природа по своей скупости сделала фельетонистами, сидели и смеялись. Профессия накладывает на душу каждого свой отпечаток: один смеялся, потому что у него не было денег, а другой – по поводу потери трудоспособности.

– Читал сегодня стихи в «Вестнике»?.. Помнишь, еще это: и в китовом животе… Сами, наверное, написали… Какой дурак решится нести в редакцию. Взяли и поместили к объявлениям – не то из биржевого отдела, не то табачная реклама – не поймешь.

– Пародирнуть?

– А ты как думаешь?

Пародирнули.

* * *

В следующем номере другой ежедневной газеты был помещен маленький фельетон:

Как они пишут

Я ищу мечту в мечте.

Из Олега ужанина

 
Я ищу мечту в кастрюле,
Под луной и в темноте,
В сумке, в лампе, в венском стуле,
В канарейке и коте…
 

Два фельетониста подсчитали строки и разошлись кредиторами третьего лица, пострадавшего по рассеянности.

* * *

Литературный критик толстого ежемесячника устало зевнул, отложил перо и взял какую-то книжку.

– «Лиловая доска. Лирконеты и поэзобетки. Стихиты и прозаметы»… Новое что-то…

Через два часа критик запер двери кабинета, снял трубку с телефона сказал, что уходит, и, обманув горничную тишиной в комнате, сел писать пародию.

– Не могу, – краснея, извинился он перед собой, – прежнее время вспомнил… Грехи молодости, так сказать… Умел я тогда подзадеть… Подзадену…

Хотя это был русский ежемесячник, но у него были читатели. Некоторые из них даже разрезывали страницы. Они прочли пародию и запомнили фамилию пародируемого: Олег Южанин.

* * *

– Вы не из Варшавы? – тихо спросил заведующий объявлениями. – Может быть, господин из Лодзи или из Волковишек?

– Нет, – сказал Южанин, – я здешний. Примете это объявление?

– Что значит не принять, если вы за него отдадите деньги…

– Берите. Корректуру исправлю сам.

Текст объявления о книге, сданной самим поэтом, гласил:

«Четыре года страдал черной оспой. Теперь я жив, Здоров и даже собираюсь жениться, потому что Я прочел собственную свою книгу:

«Лиловые десны», 1 р. 25 к.

Готовится к печати:

«Крокодил в ноздре». «Рифмеллы и созвучины». Склад у автора».

* * *

Старый эстет писатель сидел в уютной комнате и любил молодежь.

«В молодости есть какая-то тайна, – думал он, – взять хотя бы уже одно то, что мне вот пятьдесят лет, а сыну швейцара – двенадцать… Это мистично…»

– К вам пришли, – сказала горничная, – молодой человек какой-то…

– Дуняша… – с тихим упреком бросил старый писатель. – девушка!..

– Простите, барин… Опять забыла.

ГЬрничная накинула на плечо кусок портьеры, растрепала прическу и произнесла с томительными паузами:

– Господин мой… К тебе прибыл отрок… Он томится у входа квартиры твоей номер девятнадцать, по парадной лестнице…

– Узови сюда… Приемлю его.

Молодой человек быстро вошел в комнату:

– Это я. Олег Южанин. Первый том – один рубль двадцать пять копеек. Складу автора.

– Слышал, слышал.

– Меня уже пародируют в лучших журналах. Я, между прочим, гений.

– Ты гений, отрок. У тебя такой вид…

– Хотите, я вам прочту свои стихи? Только я их пою… А вы должны бить в такт ногой… И горничная пусть стоит в прихожей и бьет ногой. Может быть, у вас в доме кто-нибудь приезжий – пусть и он бьет ногой…

– Пой, отрок…

– «Артишок в мадере»

Мы сидели на диване из мрамора,

Мы тянули ликер 1/2 бут 3 р. 80 к. из соломинки.

У вас в глазах – два цыганских табора,

Столько в них было истоминки.

Потом мы сели с вами в мотор-ландолю,

Вы надели брюссельские кружева с атласом.

И понял я по движению колес: я люблю.

Как гимназист седьмого классом…

– А почему: классом? – умиленно спросил старый писатель.

– В этом есть что-то нездешнее – презирать падежи. Я не люблю их старого лика. Я отверг их.

– Сядь, отрок – взволнованно сказал старый писатель, – ты – гений. Сейчас я позвоню по телефону и скажу одному издателю, что у меня сидит гений.

Уходил молодой человек с массой рекомендательных писем. Из них только одно было в страховую контору с просьбой определить на нетрудное место; все остальные были с копированными удостоверениями о гениальности подателя…

* * *

Триста человек, сидевших на местах от 50 к. до 4 р. 20 к., смотрели на эстраду и слушали молодого человека, деловито распевавшего стихи:

– Обриллиантите ноги, дорогая мечталка, олевкойте изгибы фарфоровых рук… Как алмазная лошадь, под вами качалка, вы сиреневой розой разводите круг…

– Скучно чтой-то, – сказал человек, пришедший по контрамарке, – не люблю я этих алмазных лошадей, опять же руками там круги разводят..

– А ведь ходят слушают, деньги платят…. Есть, значит, что-то… Печатают. Авторитеты хвалят… Действительно, в нем есть что-то…

Триста человек сидели и искали оправдания неосторожной затрате двух рублей и целого вечера; расходы на вешалку и на извозчика заставили признать молодого человека гением… Другие признали это заочно. Будущность молодого человека была обеспечена…

* * *

Когда наступит лучшее время и будет организовано «Общество защиты читателей от дурного обращения», молодым людям с быстрой карьерой будет худо. Но пока в литературе – их царство. Будем же терпеливо ждать, когда им станет худо.

Если бы…

Кусочек литературного фельетона

Недавно исполнившееся стопятидесятилетие со дня смерти Ломоносова осталось почти незамеченным. Писали об этом не много и немногие.

Если бы мы обратились к Игорю Северянину с предложением высказаться по поводу литературного значения Ломоносова, маститый поэт, мы не сомневаемся, ответил бы стихами:

 
Ломоносов в шампанском! Ломоносов в шампанском!
Удивительно вкусно, свежо и остро…
Весь я В чем-то ужасном, крикливо мещанском.
Но рукою привычной я берусь за перо.
Я к поэзии прошлой отношусь как к химере.
Что писал Ломоносов – ужасно старо.
Ломоносов – в малаге, Ломоносов – в мадере!
С ананасом в желудке! – вот это остро.
 

Константин Липскеров
(1889–1954)

Владислав ХОДАСЕВИЧ

Дружеская пародия

 
Всю ночь моя болела поясница.
Под утро стало легче. Нюра мне
Ее растерла мазию. К оконцу
Я примостился. Скучно было. Снег
Все падал, падал. Я сидел, сидел.
Сладчайшая уже меня сонливость
Охватывала. Уж готов был я
Заслышать плеск литейских струй. Как вдруг
Толчок внезапный ощутил в уме я:
Мне вспомнилось, что с вечера прочел я
Статью простую критика. Хвалил он
Сергей Абрамовича. Выйдя из себя,
В себя взглянул я, и увидел, как
Мой желчный раздувается пузырь.
…Так я сидел и мыслил, и тогда-то
Явилась мне та мысль, что и поныне
Питает все творения мои,
А именно: заметив человека,
Что думал мостовую пересечь,
Я прошептал: «О если бы, собака.
Тебя разрезал надвое трамвай!»
В тот день меня прослабило два раза.
 

Александр Флит
(1892–1954)

 
Если вас
Заедает
Скука,
Вам поможет
В беде
Наука.
В Токио, в Вене,
В Шанхае,
В Калькутте,
В вагоне,
В загоне,
В купе
И в каюте.
По всем городам
Месье и мадам,
Фрекен и фру
Эту веселую
Знают игру.
В Нью-Йорке, в Алжире,
В Тимбукту, в Каире
Мистер,
Синьор,
Кабальеро,
И сэр,
И гражданин
СССР —
Все повторяют
Короткую весть:
Дважды два,
Говорят,
Четыре,
Дважды три,
Уверяют,
Шесть.
Рим и Полтава,
Тула и Ницца,
Диксон холодный
И жаркий Тифлис —
Все повторяют тебя,
Таблица,
Мисс Таблистер,
Мадам Таблис!
 

Портрет героя

 
На плечах его – рубашка,
На грудях его – часы.
Промеж ребер бьется фляжка.
Набекрень лежат власы.
Подминает он с разгону
Заливного порося,
Сорок ведер самогону
И в сметане карася.
Рожа скрозь лоснится салом,
Ходит в стужу без пальта,
Может смазать по сусалам,
Дать хорошего «винта».
Ухмыляется погано,
Кроет в бога, в душу, в кровь,
Сорок два при ем нагана
Попадают в глаз и в бровь.
Он заносит ногу вправо —
Море Черное кругом,
В стольный город Балаклаву
Попадает сапогом.
Он заносит влево ногу,
Сам собою голубой, —
Попадает в Кондопогу,
Зачинает мордобой.
В мышцах ходит сила бычья.
Чернозем лежит в зрачках,
Под ногами шкура птичья,
Слава пышет в облаках.
Что ему калач румяный,
Шкура, баба, облака?
Он выводит стих духмяный,
Забубенная строка…
 

288-я песня о Ладоге

 
Ой, люшеньки, дид-ладо.
Сижочки-невода.
Мы прем до Петрограда,
Малинова вода.
Всадили мы до днища
В империю колун.
Ершей гуляет тыща
Да ладожский валун…
Ходил братеник к Гулю.
Он топал не в бобрах,
Он вылил в Гуле пулю.
Ой, трюли-тара-рах:
Гуляла, ножки гнуты.
По Каспию шпана,
Тальянка – фу ты, ну ты,
Шикарны клапана…
Мы били атамана,
Мы кокали князей,
Мы грохали к Мурману
И жарили язей.
Эх, ершики-плотички.
Всемирная братва!
От ладожской водички —
Елова голова.
 

Потерянная старость

Повесть с комментариями

Глава I

Невеселые картинки

До тридцати лет человек прыгает на двух ногах как ни в чем не бывало. Он преспокойно тратит свое драгоценное здоровье, селезенку, там, печенку и разные другие микроорганизмы – я не доктор.

Он тратит и растрачивает эти насущные органы, притаившиеся там и сям в затхлых углах нашей утробы, и не отдает себе отчета в своих мелких и пошлых поступках.

А потом морда у него внезапно тускнеет, нос свисает довольно спелой брюквой вниз, и глаза с грустью и отвращением взирают на бутерброд с голландским сыром или, скажем, с паюсной икрой, и кушать ему не хочется.

Ему не хочется кушать эти примечательные бутерброды, эти роскошные куски нашей вегетарианской жизни. Он спешно выезжает на разные грязи и эссентуки со своей болячкой, чемоданом и клизмой[7]7
  Идеалист Фридрих Шиллер (1759–1805) имел крепкий стул. Долгое время он не понимал, почему в своих пьесках он разводит разную шиллеровщину и беленится из-за всякого пустяка. Несколько хороших клистиров из разных там полуслабительных вод и минеральных источников вернули Шиллеру душевное равновесие.


[Закрыть].

Глава II

Вечная молодость и простокваша

Некоторые пожилые мудрецы и полуавторитетные старцы, спустившись с научных высот и последив за мелкими свойствами своего запущенного тела, утверждают, что простокваша, эта довольно серая и скучная молочная диета, может обеспечить человеку длительное и даже роскошное существование[8]8
  Гуманист Эразм (Дезидерий) Роттердамский (1466–1536) прожил до семидесяти лет и всю жизнь отличался прекрасным аппетитом. За пять минут до смерти он съел пару яиц и съел бы еще пару, если бы в этот момент не потерял сознание.
  Греческий философ Анаксагор (500–428 до нашей эры) жил безвыездно в Греции и не выезжал ни на какие курорты. Однако он дожил до семидесяти двух лет и умер, не узнав, что такое клизма.


[Закрыть].

Однако автору в дни его безмятежной юности, среди цветочков и навозных жучков, был известен человек, прокушавший на кислом молоке небольшое состояние своей мамы и сыгравший в ящик от простого насморка[9]9
  Лермонтов (1814–1841) не ел простокваши и не страдал насморком. Тем не менее он погиб на дуэли в Пятигорске двадцати семи лет от роду от руки Мартынова.


[Закрыть].

Глава III

Погибшее здоровье

За последние несколько столетий здоровье тщедушной интеллигентской прослойки несколько пошатнулось[10]10
  Лев Толстой в восемьдесят лет скакал верхом на мустанге, а Фредерик Шопен, этот прелестный сочинитель ноктюрнов, скончался от чахотки тридцати девяти лет почти на руках Жорж Занд.


[Закрыть].

Оно пошатнулось и треснуло по всем швам изъеденного молью организма.

Автор – не врач по профессии, но ему кажется, что кое-чего он в этом деле смекает. Что к чему и отчего получается разная хурда-мурда в здоровье населения. На этом автор решил закончить свои научные изыскания и приступить к повести.

Желтоватое и розоватое

Валентин вздрогнул, весь натянутый как певучая скрипучая струна,

Весь изогнувшись от томительной тоски своего упругого молодого тела, он жадно потянулся желанием к Рахили.

Разве он виноват в том, что пришла его минута? По окопам улиц и проспектов, мимо каменных грядок пятиэтажных кирпичных чудовищ ползла серо-зеленая гвардейская змея защитного цвета.

Австрия хлестала Сербию ультиматумом.

Эрцгерцог Франц Фердинанд мирно тлел с супругой в фамильном склепе.

«Мы, Николай Вторый», расчесывая пепельные усы вывернутой ладошкой, писал манифесты.

Из-под брюк Милюкова выглядывали кирпичные минаретовые колонки Айя-София в Константинополе.

А Валентин, выпустив два раза подряд изящные кольца сизого дыма, вскочил с дивана и, весь пламенея от восторга и желания, холодея и пружинясь на ходу, бросился к Рахили.

Рахиль жила в шоколадном с проседью доме, который огромным купеческим Монбланом вздымался на равнине феодально-дворянской архитектуры района. Он нес знамя империализма и прибавочной стоимости в плохо оштукатуренные массы мелкопоместных трехэтажных и четырехэтажных дворянских кирпичных детей, рассевшихся по боковым улицам и переулкам.

Валентин вбежал в бельэтаж и припал к женскому теплу. Он уткнулся щекой в китайский шелковый халатик Рахили.

Газетчики надрывали глотки, громыхали орудия на булыжниках мостовой.

Она склонила голову к нему на погон.

Вдали, за вуалью горизонта, шагали миллионы пудов пушечного мяса, а дымчатые волосы Рахили смутным пятном узывно белели на подушке.

Валентин вспомнил: завтра отъезд. У него захватило дыхание. Он весь натянулся, как струна виолончели в теплую весеннюю ночь.

Эшелоны грузились на станциях. Россия заступалась за Сербию.

Серебристо-лучистые глаза Рахили наполнились слезой любви.

– Это так… Это от счастья…

Германия готовилась к прыжку на Францию.

Сиреневый сумрак вечера мягко мерцал просветами улиц. Девушка тихо прижалась к нему.

К границам шагали миллионы. Захлебывалась пресса. Вздувались акции.

Валентин рванул вниз штору окна и погрузился в блаженный мрак. В теплоту одеяла…