Текст книги "Пародия"

Автор книги: авторов Коллектив

Как расскажут эту сказку наши фельетонисты

У Лисы была избенка ледяная, у Зайца – лубяная. Лиса попросилась к Зайцу переночевать да его и выгнала. Идет Зайчик, плачет. Вызвалась Собака помочь – не помогла. Пробовал Медведь – тоже не выгнал Лису. И Бык не выгнал. А пришел Петух – выгнал.

Леонид ЛИХОДЕЕВ

Хищница с запросами

Подвязав свой шикарный хвост в целях перевыполнения плана скромности, пряча блудливые глаза, она попросила у Зайца ночлега. Ее звали Лиса. Ее просьба дышала хорошо продуманной наивностью. Заяц дрогнул и сдался.

Так дробятся материальные ценности. Так хищники вползают на нашу площадь, а заодно и в души.

И вот хороший, передовой Заяц становится завсегдатаем винных лавок: поселившаяся у него хамка любила спиртное. Зайца видели плачущим: хамка его избивала. И вот она уже требовала, чтобы трехразовое питание подавали ей исключительно, как говорится, в койку, и вот уже обиталище Зайца стало оглашаться низкими зарубежными голосами: то хищница удовлетворяла свои духовные запросы купленными из-под полы пластинками.

И вот уже жизнерадостный, честный Заяц превратился в замордованное существо с травмированной нервной системой. Он вздрагивал по ночам от фельдфебельского храпа хищницы. Он плакал. Он шепотом жаловался соседям.

А что соседи? Что обитатели улицы Лесистой? Как вы помните, дорогой читатель, Нерону, чтобы играть на арфе, обязательно требовались пожары. Старика вдохновляли жуткие языки пламени, вырывавшиеся из пылавших древнеримских строений. Но времена изменились. Скажем прямо: арфистов на улице Лесистой не было. 232

Были зато рядовые трусы. Одна-единая хищница довольно долго держала их в кроличьем оцепенении.

Первой решилась Собака. Душеспасительная беседа с Лисой на моральные темы, однако, не состоялась. Фосфорически мерцая глазами, та пророкотала: «Вон!» – и Собака, трусливо озираясь, бежала.

О, это магическое «Вон!», повергающее в трепет слабые души!

Увы, дорогой читатель. Та же судьба постигла Медведя. Ему Лиса сказала иные, как говорится, слова. О, адские создания знают все слова! Медведь лишь крякнул, стыдливо зардевшись. Наблюдали ли вы зардевшегося медведя, читатель? Любуйтесь. Он перед вами.

А Быку Лиса сунула в нос бумажку с бледной печатью Лескома и неразборчивой резолюцией Травкома. Исчадия ада всегда до зубов вооружены бумажками! Это их щит, их броня, их забрало! Бык немедленно отступил. Таково действие бумажки на шаткую душу обывателя.

Петуха, ринувшегося в логово хищницы, провожала вся улица. Матери поднимали детенышей, чтобы показать им храбреца. Кто-то плакал навзрыд. Кто-то лежал без чувств. Щелкнули запоры. Петух вошел. И тут же улица Лесистая дрогнула от нечеловеческого хохота: то резвилась Лиса, которую безумно позабавил вид небольшого Петуха. Но тот молча глядел на хищницу прозрачным взглядом. И совершилось чудо: метя пыль шикарным хвостом огненных расцветок, хамка, пятясь, покинула чужую площадь.

Храбрость проста и трогательна, как зеленая травка.

Короче говоря – Заяц вселился в свой дом.

– К чему все это? – спросите вы, дорогой читатель.

А ни к чему. А просто так.

Илья ШАТУНОВСКИЙ

Плата за гостеприимство

…Приобретя в магазине коробку конфет и бутылку марочного вина, Заяц «спешил» домой. Там его поджидала Лиса, уже месяц «гостившая» в домике соседа, ссылаясь на аварийное состояние своей площади. Со стороны Лисы были «клятвы» и «заверения» уехать через «пару» суток, но на поверку это оказалось ложью. Переехав, Лиса «развернулась» вовсю. Она пьянствовала, систематически избивала Зайца, сотрясала своды бранью и на все уговоры твердила: «Я так желаю».

Лиса «и» мораль! Лиса «и» приличие. Лиса «и» благодарность… Никакой союз «и» не соединяет Лису с этими высокими понятиями. А ведь она выросла на улице Лесистой, бегала в Лесную школу… Не получая отпора. Лиса пристрастилась к чтению Ремарка и решила, что ей «все» дозволено. Телом проживая на улице Лесистой, душой Лиса тяготела к миру корысти и чистогана.

Не успел Заяц вытереть ноги о половичок, как послышалась страшная «площадная» брань и хриплый, пронзительный вопль:

– Где мой кальвадос?

Попытка Зайца покончить дело миром ни к чему не привела. Окончательно распоясавшаяся тунеядка выгнала хозяина из дома.

Но дело происходило не в темных джунглях, а на светлой улице Лесистой, где даже чужие спешат на помощь друг другу В дом Зайца отправилась Собака. Тунеядка встретила Собаку хохотом и издевательствами, и последняя покинула помещение. Затем вмешался Медведь. Но и он не выдержал разнообразных «слов» зарвавшейся «любительницы чужих углов». Затем пошел… Бык. Нагло усмехаясь, тунеядка показала Быку липовый «ордер», цинично эксплуатируя уважение к любому документу, свойственное обитателям улицы Лесистой.

Пьяные скандалы, «хохот», рев, ослиное мяуканье «джаза» ежедневно нарушали «отдых» скромных обитателей улицы Лесистой. Наконец вмешалась общественность в лице Петуха. Тот спокойно предложил тунеядке покинуть помещение. Лисе ничего не оставалось, как «подчиниться».

Справедливость восстановлена! Да иначе и не могло быть на улице Лесистой!

Варвара КАРБОВСКАЯ

Рыжая шубка

Она остановила его у палисадника, где цвели панбархатные настурции, элегантные атласные лилии и кокетливые подсолнухи в ярких оборочках.

– Друг мой! Пустите переночевать! – Она была очаровательна в своей блестящей огненно-рыжей шубке. Заяц поклонился:

– Ради бога! Прошу!

Домик Зайца был обставлен скромно, но со вкусом. Недорогая рижская мебель лимонного цвета, строгий торшер. На видном месте – портрет Заячьей мамы в изящной рамке. И вот сюда вселилась Лиса.

Она до полудня лежала в постели и, щурясь, наблюдала, как Заяц, надев батистовый польский фартук, хлопотал по хозяйству. Вскоре Лиса начала грубить:

– Батистовых фартуков не носят. Носят ситцевые!

– Я не могу пить из этих рюмок! Купите бокалы чешского стекла!

А потом случилось самое горькое…

– Мне надоел портрет вашей мамы! Уберите его!

Этого Заяц не выдержал. Он громко всхлипнул.

– Уберите, – капризно добавила Лиса. – Дурак!

И ударила Зайца точеной лапкой по переносице.

Вид плачущего Зайца всполошил всю улицу Лесистую.

– Да что ж это, батюшки! – говорила Собака. – Живем столько лет душа в душу, в кажном доме совет да любовь, а тут… Дураком обозвала! На нашей улице и слов-то таких не знают! А дай, милые, я сама с ней поговорю!

Через пять минут Собака вернулась:

– Не могу! Что хотите, милые, не могу! Я ей про жизнь нашу полную, а она, бесстыжая, коньяк хлещет! Моченьки моей нетути!

Вскоре вернулся и представительный седеющий Медведь:

– Извините, милый Заяц, я бессилен. У меня семья, две дочери – юные медведицы, малютка сын, жена. А ваша, извините, соседка назвала меня… Мне тяжело повторить…

Та же судьба постигла доброго немолодого Быка. Тогда в дом заспешил Петух. Это был любимец улицы. Маленький, поджарый, с алым воинственным гребешком на изящной головке, с крошечными шпорами на тонких ножках, он быстро взбежал по ступенькам и крикнул ломающимся от волнения юным голосом:

– Уходите, Лиса! Мы все вас… презираем!

И Лиса ушла. Она прошла мимо, понурившись, а ее прелестная шубка выглядела какой-то тусклой, будто полинявшей…

– Рыжая шубка! – крикнула Собака.

– Без оскорблений! – сухо проронил Медведь. – Лиса и так уже достаточно наказана.

В эту ночь Заяц не заснул. «Милые, чистые, настоящие, – думал он о соседях. – Разве на нашей улице есть почва для произрастания подобных Лис? Откуда же, откуда они берутся? Откуда?!»

Но потом Заяц все же заснул. Крепко и сладко.

Ласково светила луна, напоминавшая изящный восковой букетик жасмина.

Бронислав Кежун
(1914–1982)

Молодому поэту

Ты можешь так или иначе

Смартынить или спастерначить.

 
Пред тем как людям ты откроешь душу
В своих стихах, что будут неплохи,
Я одного хочу: чтоб ты послушал
Мои советы – как писать стихи.
Ты можешь так или совсем иначе
Свои стихотворения ковать —
Мартынить, евтушенить, пастерначить,
Молчанить, рудерманить,
слуцковать!
Я все, мой сын, могу тебе позволить!
Ты можешь, если кратко говорить,
Рыленить, безыменить, антоколить,
Хелемить, винокурить, инберить!
Ты можешь маяковить и маршачить,
Кирсанить поэтическую грань!
Ты можешь сельвинячить
и смирнячить.
Но – умоляю! – только.
не ошань!
 

Радуга-река

Знаю я – малиновою ранью

Лебеди плывут над Лебедянью.

А в Медыни золотится мед…

 
В час, когда рассветной ранней ранью.
Строфы зарождаются сии,
Лебеди летят над Лебедянью,
В Киеве вовсю стучат кии.
 
 
Мед в Медыни цедят в каждом доме,
Над Орлом – орлы вершат полет,
В граде под названием Житомир
Только жито мирное растет.
 
 
Над рекой Вороной вьются птицы,
Коими Воронеж знаменит,
В Молодечно ходят молодицы.
Как струна, Звенигород звенит.
 
 
В поздний час, когда рассветной ранью
В Виннице из чарок пьют вино,
Тьма идет уже Тьмутараканью,
В Темрюке тем более темно.
 
 
И, хотя в Изюме сладко спится
Под изюмом, зреющим в ночи.
Птица скопа кружится в Скопице,
В Калаче пекутся калачи.
 
 
В этот час – я это твердо знаю —
В Котласе льют воду из котла,
Шелестят кусты по Кустанаю,
А в Смоленске варится смола!
 

Александр Раскин
(1914–1971)

 
Кто я? Что я? Зачем я? Где я?
Почему у меня цветы?
Тише… Тише… Моя идея.
Узнаю тебя, это – ты.
Да, но как? Почему? Откуда?
Стой! Трамвай гремит впереди…
Я не знаю правил ОРУДа…
Гни, кромсай меня, рви, иди!
Детство, отрочество и юность…
Мало радости на дому.
Призадумаюсь, пригорюнюсь,
Почему это? Потому!
Встану, сяду, пойду, поеду.
Пусть работа идет на лад!
Там старик. Проведи беседу!
Прочитай старику доклад.
Ты когда-нибудь будешь тоже
Вот с такою же бородой…
С каждым словом старик моложе.
Вот совсем он стал молодой.
И с такой озорной усмешкой
Взял из рук у тебя цветы.
Сердце, сердце, стучи, не мешкай.
Это он – понимаешь ты?
Это чувство тебе знакомо?
Ты забыла его совсем.
Позову ребят из райкома,
Из обкома ВЛКСМ.
Вот, скажу, у меня квартира,
Но тосклива моя стезя.
Нужно вам помещенье для тира?
Так берите ее, друзья!
Не хочу ни схемы, ни схимы,
У меня своя голова.
Пусть мне скажут в Осоавиахиме —
Я права или не права.
 

…Любимую, за руку взяв осторожно,

На облачко я посадил…

.

Я мужем ей не был, я другом ей не был,

Я только ходил по следам.

Сегодня я отдал ей целое небо.

А завтра всю землю отдам.

 
Уже я старею, лысею местами…
Но вот я в любовном бреду.
Любимая тихо проходит с цветами,
И я ей навстречу бреду.
Цветы осторожно бросаю я в урну.
Гляжу как на Еву Адам.
Юпитеры, Марсы, Венеры, Сатурны
Любимой я нынче отдам.
Роскошная щедрость доступна поэту,
А я, извините, поэт.
Могу предложить вам любую планету,
А также коробку комет.
Я братом вам не был и сватом вам не был —
Так где уж мне быть женихом.
И лучше, вообще, я уеду на небо
На облачке легком верхом.
Любимая мне извинит эту странность,
Весь космос отдам ей сполна…
А если себе я оставил туманность —
Так мне же туманность нужна.
 

Сапоги

Романс

 
Предрассветной прозрачной порой
Прогремел поцелуй за версту…
Рассчитавшись на первый-второй,
Мы стояли вдвоем на мосту.
 
 
Стал мужским твой мальчишеский взгляд
(Ты любил недотрог и задир),
А на мне был мой новый наряд.
Тот, что дал мне в сердцах командир.
 
 
Тихо падали связки гранат.
Пролетали осколки камней,
И шептал ты, что любишь девчат,
Что похожи во всем на парней.
 
 
Ты щекою припал к сапогу,
Мне простив наперед все грехи…
.
Сколько лет я с тех пор берегу
Сапоги,
и любовь,
и стихи.
 

Не Первая Мещанская

Ты говорила шепотом:

«А что потом, а что потом?»

Постель была расстелена.

И ты была растеряна.

Ты говорила всхлипывая:

– А это все не липовое? —

Кровать была не новая.

Какая-то готовая,

Отчасти бальмонтовая,

Отчасти симоновая.

Ты говорила тенором:

– Не пой, любимый, кенарем,

А я, вставая с птицами,

Общался с продавщицами.

Меня любили женщины

Без всякой декадентщины,

На лесенке, напудрены,

На Сретенке, на Кудрине.

Одна жила в Сокольниках.

Она звала соколиком.

Ты говорила нехотя:

– Ну, не рифмуй во сне хотя… —

А я во сне посвистывал,

Твой облик перелистывал,

Ресницу за ресницею,

Страницу за страницею,

И челочку, и прочее,

И ставил многоточие.

Ты говорила шепотом:

– Прочла… Нехорошо потом… —

Кровать была кроватию,

Печать была печатаю.

Умел я восхищать ее,

Умел и огорчать ее.

Из цикла «Ты да я да мы с тобой»

Названья ласковые, птичьи

На ум не шли нам. Вдалеке

Мы тосковали по-мужичьи,

На грубом нашем языке.

 
Как подобает взрослому мужчине.
Коньяк, табак, две порции тоски,
В одной руке держу свои морщины,
В другой руке – седые волоски…
Недаром я прозвал тебя судьбою,
Играй, же мной, ликуя и скорбя!
Присядь ко мне, я кончу цикл «С тобою».
А то – гуляй, есть цикл и «Без тебя».
Довольно петь нам о любви по-птичьи,
Пора нам стать и проще и сильней.
Пора нам по-простому, по-мужичьи,
По-холостяцки рассказать о ней.
Я шел к тебе по дьявольской дороге.
О, я мечтал не год, не два, не три
Про эти губы, зубы, руки, ноги,
Про эти уши, черт меня дери!
Садитесь все и пейте, бога ради!
А ты детей, голубка, отзови…
Читаю три лирических тетради
В объеме курса «Странности любви».
Твои глаза прищуренные узки…
Когда-нибудь и мне лежать в гробу…
Давайте, братцы, выпьем без закуски,
Закусывая нижнюю губу.
Простате все бродягу-непоседу!
Уходит поезд ровно в десять семь…
Опять уеду я, опять приеду
И уж тогда доеду вас совсем.
 

Зеленая шляпа

Доморощенный детектив

Человек, сошедший на станции Завидово вслед за инженером Королевым, на первый взгляд ничем не отличался от обыкновенного советского гражданина. Только очень опытный глаз мог бы рассмотреть в нем хорошо скрытые черты морфиниста, кокаиниста, потомственного алкоголика, незаурядного шулера, развратника и бандита. На нем была зеленая шляпа. Короче говоря, это был шпион международного класса. Почувствовав затылком его пристальный взгляд, инженер Королев как бы нечаянно уронил портфель с чертежами своего изобретения. Шпион кинулся к нему. Не поворачивая головы, Королев резко выбросил правую ногу вбок и метко угодил ею в левый бок шпиона. Королев рассчитывал, что от боли мерзавец потеряет самообладание и начнет ругаться на иностранном языке. Но человек в зеленой шляпе перехитрил его. Человек выбранился по-русски с удивительной чистотой и силой. Королев растерялся. Дело поправил белобрысый пионер Вадик, проходивший рядом.

– Не видите, что ли, ведь это шпион! – сказал Вадик.

И тут все заметили, что человек в зеленой шляпе вздрогнул. Королев метким выстрелом выбил из его рук револьвер, из его ног – бомбу, из его зубов – ампулу с ядом. Все было кончено в одну минуту. Шульц поставил крест на своей карьере. Королев расписался с сестрой Вадика на следующий день. Зеленая шляпа лежит на перроне до сих пор. До нее противно дотронуться людям.

Золотистая проза

Ловля лещей – одно из самых трудных и захватывающих занятий.

В три часа ночи смутный запах осени поднял меня с кровати.

Не одеваясь, я долго бродил по своей московской квартире. «Что такое искусство?» – думал я.

И отвечал себе: «Не знаю…»

Я думал о Гкрте, о карте, о своей школьной парте, о марте-месяце, и о Марте-девушке, которая любит этот осенний запах. По привычке я начал думать о Левитане, но вспомнил, что уже написал о нем книгу. Тогда я стал думать о втором издании этой книги. Спать я уже не мог. Я скучал по барсуку. Мне захотелось сырых мухоморов, ухи из ершей, непотрошеного зайца, лая, мяуканья, всей неповторимой гаммы осеннего леса под Москвой.

И тут я вспомнил об Андерсене. Ганс Христиан любил путешествовать. Он был одинок.

Раннее утро застало меня в Москве-реке. Верхом на резиновой лодке, надутой моими восторженными вздохами, я медленно, но верно продвигался по свежей воде. Так прошел день.

К вечеру я встретил такого карася, что весь поседел от счастья. Карась сиял как солнце. Он был с меня ростом. Я встал на колени и заплакал. Я вспомнил об Эдгаре По. Он прожил трудную жизнь, но, к счастью для него, не писал пьес.

Очень осторожно, не спуская глаз с карася, я на ощупь насадил червя и забросил удочку. Карась клюнул сразу. Я увидел, что глаза его полезли на лоб, чешуя встала дыбом, еще мгновение – и он уснул. Я привязал его к лодке и пышно въехал в село Константиновы Кочки. Бабы дружно попадали в обморок, старик Ларионыч закрыл правый глаз и подмигнул левым. Ощущение, охватившее меня, правильнее всего было бы назвать блаженством. Только осенью бывают такие минуты. Вдруг раздался радостный визг. Это нагнал меня наконец наш щенок, всю дорогу плывший по моим следам из Москвы. Щенок был не простой, а ученый.

– Грин! – сказал я ему тихо. Щенок встал на задние лапки и радостно завилял хвостом.

– Залесский! – крикнул я страшным голосом. Щенок поднял хвост и с воем бросился в кусты. Село ахнуло.

«Вот и рассказ готов», – подумал я. Но это еще ничего не значило. Рассказ надо было написать, потом печатать. Потом писать, как я его писал…

Ветер с Черного моря ударил мне в лицо. Я съел карася и поехал обратно. Я так и не решил: рассказ все это или нет. Может быть, я напишу об этом когда-нибудь. А может быть, кто знает, и не напишу. Тогда я напишу о том, как я не написал его.

Случай

Вот ведь какие бывают дни – и зима еще не кончилась, холодно, и весна не началась. Но вышел я на улицу и слышу – что такое? Да, точно, что-то хруптит И не очень далеко. Собаки мои, Чижик и Муза, вышли со мной и тоже слушают. «Кто бы это так хруптел?» – подумал я. Гляжу на собак и вижу – они тоже об этом думают. Особенно Чижик. Муза – та поглупее, та сразу к тумбочке. И вот стою я – пожилой человек – и две мои собаки, и все трое смотрим мы друг на друга и слушаем это непонятное хруптение. И не можем его понять. Много я повидал и послыхал на своем веку, а такого хруптения вроде не попадалось. Если бы кто чуфыкнул или же затюльтюлькал, я бы сразу сказал – это тетерев! Или – это еще там какая птаха. И собаки мои сказали бы то же. Но здесь, признаюсь, я растерялся. Чижик смотрит на меня, я – на Музу, а Муза от меня отворачивается. Мол, решай сам, тебе лучше знать. А я не могу решать. Постояли мы так, послушали и пошли домой. Стыдно мне было перед собаками, а они тоже долго потом краснели и смущались при встречах со мной. Так и не понял я, что это было за хруптение. Уже много времени спустя рассказал я этот случай старому охотнику Ивану Григорьевичу.

– Так это ж лошадь овес ела! – сказал он мне. – А вы не узнали. Это бывает.

И точно, бывалый я человек и сам видел, как Волга впадает в Каспийское море, а вот что лошадь овес ела, не понял.

Живой Прут

Драма в трех погибелях,

с прологом и катафалком

Действующие посмертно лица

Мстислав Удалой – машинист на пенсии

Майнриддер – капитан подлодки

Жюльвернский – старпом

Торпедюк Игнат Назарыч – круглый сирота

Торпедюк Донат Назарыч – его брат

Мотоциклидзе – кавказец

Бонжур Мишель – француз

Гаудсамус Игитур – турок

Колобок – мальчик

Заваруха – подводник

Стыдоба – куплетист

Затяжной – парашютист

Марина – их сестра милосердия

Пролог

Отсек затонувшей подводной лодки, тусклый свет электрической лампочки. По ходу действия он все слабеет и вскоре гаснет. Смутно выделяются в кромешной тьме силуэты изнемогающих героев, чуть слышен их хриплый шепот.

Майнриддер. Докладываю обстановку: настроение бодрое. Лодка лежит на дне моря. Все механизмы отказали. В левом отсеке начинается пожар. Правый отсек затоплен. Сверху нас бомбят. Снизу происходит землетрясение… Воды нет, еды нет. Кислород на исходе. А впереди еще три действия…

Заваруха. Амба! (Стреляется.)

Занавес

Погибель первая

Подлодка. Еще темнее и безвыходнее. Почти беззвучно бредит старый машинист.

Мстислав Удалой. Опять же, значит, собрал он нас, Прут то есть, в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году. Тоже пьеса была, как сейчас помню. Было нас тринадцать, ни один не ушел. Меня на руках унесли. Ну, он мне так сказал, Прут то есть: ты, говорит старик, все равно не жилец на этом свете. Уж больно ты колоритен. Вот за колорит теперь и погибаю. Не поминайте, значит, лихом. (Кончается.)

Торпедюк Игнат. Да будет тебе земля Прутом! Хороший был машинист… (Отдает концы брату.)

Торпедюк Донат. Терпенье и Прут все перетрут! (Отдает концы. В темноте не видно, кто взял их.)

Занавес

Погибель вторая

Полный мрак и абсолютная безвыходность

Мотоциклидзе(с трудом выдыхает). Марина… Мариночка… Хороший ты девушка… Слушай сюда… У меня, понимаешь, чума начинается…

Марина(нежно). Ты всегда был какой-то чумовой…

Мотоциклидзе(мечтательно). Люблю я тебя, Мариш, и все тебя здесь любят… хорошая из тебя мать-героиня вышла бы…

Марина(мечтательно). Может, еще выйдет…

Мотоциклидзе(бешено). Не выйдет! Ничего не выйдет! У Прута все выйдет. У нас никто не выйдет… (Хрипит. Затихает.)

Марина. Милый… (Поняв.) Любовь – всегда любовь! Смерть – всегда смерть! (Застывает в красивой, позе.)

Занавес

Погибель третья

Сверхмрак. Безвыходность доходит до предела и переходит его.

Майнриддер, Жюльвернскин, Затяжной, Стыдоба, Бонжур, Гаудеамус Игитур(хором). И мы. Прут, тоже! (Дружно вымирают.)

Колобок(один, мечтательно). А у меня была тетя в отделе распространения. И уж она печатала, печатала, печатала. (Заходится.)

Занавес

Ввиду отсутствия живых героев пьеса на этом кончается.