Текст книги "Пародия"

Автор книги: авторов Коллектив

Сергей Горный
(1880–1949)

 
«О братья: человек! бацилла! тигр! гвоздика!
О Ломоносовых и Тредьяковских хор!
О Мерзляков, писавший столь же дико,
Как я сейчас – себе наперекор!
И людям невдомек: из-за каких укусов
Им позавидовал поэт Валерий Брюсов?
 

* * *

 
Без четверти в семь я ее полюбил,
А в семь, под мелодию весел,
В гондоле я с нею реку бороздил
И в семь с половиною бросил.
 
 
Без четверти в восемь другую узнал,
И в восемь мы были в гондоле.
Я тут же стихи ей о том написал,
Что я не люблю ее боле,
 
 
А в девять я письма застал на столе, —
Упреки рабынь недовольных…
Как мало, однако, мужчин на земле
И женщин как много гондольных!
 

 
Мне давит шею узкий ворот,
И жгут удары каблуков…
Я твой поэт, кошмарный город,
И рву сплетения оков.
 
 
Я без сапог, в косоворотке
Уйду по гладкому шоссе.
Смотри, смотри – кусок селедки
Пристал к девической косе!..
 
 
Мы святость женщины забыли,
Шарами блещет магазин.
Гудя, снуют автомобили,
И страшен запах твой, бензин!..
 
 
Один, в мантилье, на кладбище
Я замолю свои грехи…
Смотри, смотри – с клюкою нищий
(Подам ему свои стихи).
 
 
Смотри, как четко в небе галка…
Смотри, пятно на сюртуке.
Смотрите, кисть у катафалка
И бледный волос на щеке.
 
 
Ты влил в отравленные вены,
Коварный город, жуткий яд…
И с той поры под сводом «Вены»
Всю ночь избранники сидят.
 

Константин БАЛЬМОНТ

 
Хочу быть смелым… Хочу быть храбрым…
Я Дарданеллы измерю вплавь…
Я у турчанок заметил жабры,
Увижу снова, увижу въявь…
Хочу я зноя кровавой фески,
Я буду в «Вене» писать приказ,
Я на Босфоре увижу всплески,
Пускай в гаремы плывет баркас.
Пускай пылают дворцы султана,
В гарема двери уже стучу,
Я буду смелым… я не устану…
Пусть будут крики… я так хочу!
 

Сергей ГОРОДЕЦКИЙ

 
Яры, яры янычары.
Дики лики, крики мулл.
Муэдзинов яры чары,
Навьи чары, новый гул.
Турки юрки с ятаганом,
Я в шаманы пригожусь,
Странный пьяный, за курганом
Муэдзином закружусь.
Ах, как близки одалиски.
Белы зубы, бела грудь.
Под сырой землею близкий
Проложу к Фатиме путь.
Познакомься-ка с Ярилой,
Ярью руки политы…
Отойди, Осман постылый,
Ты ли это, я ли ты?
 

Саша Черный
(1880–1932)

Глафира ГАЛИНА

Сиропчик

(Посвящается «детским» поэтам)

…Бяка осень.

В сердце пусто.

Лес – в унылом декольте…

Ах, бедняжечка-капуста,

Ах, галчонок на шесте!

 
Галина, сидя на ветке,
Пикала: «Милые детки!
Солнышко чмокнуло кустик…
Птичка оправила бюстик
И, обнимая ромашку,
Кушает манную кашку…»
 
 
Детки, в оконные рамы
Хмуро уставясь глазами,
Полны недетской печали,
Галиной молча внимали.
Вдруг зазвенел голосочек:
«Сколько напикала строчек?..»
 

Фритцхен
(1883–1957)

 
Я один, конечно. Но я жду кого-то.
Пусть я жду кого-то… Но один ли я?
Не один, конечно. Я забыл кого-то.
Правда ли? Нас двое? Не один ли я?
 
 
Я мужик иль баба? Еду иль иду я?
Где я? На Козихе или на Щипке?
На Щипке, конечно. Или лишь в бреду я?..
Или я приказчик в винном погребке?..
 
 
Я поэт, конечно. С длинной бородою.
Пусть я с бородою. Но обрит ли я?
И не я ль торгую содовой водою?
Имя мое – Тихон или Илия?..
 
 
Нет. Не Тихон. Страшно. Илия, конечно…
О, когда же дух мой яркий стих родит?
Правда, я ведь Тихон? Где же Путь мой Млечный?
Я мужик? Иль баба? Иль гермафродит?
 

I. Школа чеховская

Гоноров. Любезный, тестюшка!

Насколько симулируется в моей памяти, вы обещали пригласить на свадьбу генерала. Где же он, выражаясь симфонически?

Жулябии. Подожди! Я не Сократ какой-нибудь, чтоб бегать его разыскивать. Послал Мардария, дворника. Скоро небось прибудет.

Телеграфист Ижица. Дивно! Дивно! Как это поется:

 
Пою-у тебя, бо-ог Веделей,
Ты-ы! Что изобража-ешь!
 

Гоноров. Господин Ижица! Вы, чем разные неприличные оперы в аккорды петь, лучше б ответили мне: на каких принципах ходили вы на рандевы к моей невесте?

Телеграфист. Этот вопрос не требует разрешения. Госпожа Гадюкина, удостойте…

Гоноров. Вы мне арапа-то не заправляйте, выражаясь симфонически! А ответьте прямо и радикально: на каких принципах…

Жулябии. Оставь, Гавиний Меласиныч! Что ты, Эдисон что ли какой, чтоб так…

Телеграфист. Хорошо-с! Извольте-cl Я отвечу-с! Только вы отдайте мне сперва мои брюки, что надеты на конечностях ваших ног!

Гадюкина. Ах, оставьте такие безобразные выражения говорить! Умоляю вас!

Телеграфист. Это нисколько не безобразные, Анфиса Сосиевна, а наоборот, самые натуральные!

Шафер. Гран-рон! Променад! Сильвупле! Журавле! Бламанже во дам!

II. Школа послечеховская

…Уж приближался к концу свадебный пир… Торжество пошлости уж достигло своего апогея. Жирно колышась зеленым брюхом, ходит чудовище из покоя в покой и впивает несравненный смрад.

Развалившись на закусочном столе, с наслаждением смотрит оно на гостей, допивающих остатки вина, и слушает их бестолковые разговоры, и замечает их циничные подмаргивания в сторону жениха и невесты…

Еще кружатся в душном табачном воздухе по проплеванному полу устало-сладострастные пары и ненастроенная скрипка выпиликивает чувственно-ноющий матчиш. Кажется, еще минута – и будут сброшены последние узы приличия и эта пошлая пьяная толпа сольется в разнузданный оргийный хоровод…

И вот уже свершилось позорное, постыдное… Молодых провожают в спальню… Гнусной свиной вереницей топчутся за ними родные и знакомые. Слышатся мерзкие плотоядные хихиканья… Ше-то расстроенная виолончель рыдает в грустном похоронном вальсе.

III. Школа эгофутуристов

Шелковисто окальсонив и осорочив тело, женихоз офрачился, олакоштиблетился и оцилиндрил вершину своей головы. Потом, перед тем как околяситься, сходил в столовую; миниатюрно показениться, дабы явиться перед личью невесты более храбровитым… У! У! У!

Шаферы сели в коляс… Двойня меринов увезла… Другая двойня увлачила женихоза.

После околеченья молодые окаретились и, имея сзади встоячь лакеев, звонко закопытили к своему мезону. Молодой одесничил корсет своей жены, и под черепью его бродяжили мысли об обескорсеченье, обессорочиванье, юс-примэ-ноктис и прочей паточи… Мц! мц! мц!

Корней Чуковский
(1882–1969)

Константин БАЛЬМОНТ

и Валерий БРЮСОВ

Поэт и поэтесса

Он.

 
Я хочу всех женщин в мире,
Я хочу, чтоб дважды два
Было вовсе не четыре,
А севильская вдова!
Я хочу, чтоб вдовьи груди
Все в одну слилися грудь,
Чтоб на той всемирной груди
Мог я звонко отдохнуть.
Чтобы козы, словно розы,
Зацвели цветами зла.
Чтобы в гроздьях туберозы
У развесистой мимозы
Лишь меня лобзали козы —
Лишь меня, а не козла!
 

Она.

 
Милый друг!
Если б вдруг
Оказалось,
Что коза от тебя отказалась.
Ласки брачные мне подари!..
Двадцать три!
Тридцать три!
Сорок три!
 

Михаил Пустынин
(1884–1966)

Василий КАМЕНСКИЙ

Чижик-пыжик – баралайза

 
Цувамма-чижик,
Цувамма-пыжик.
Чин-драх-там, где ты,
Зюлейка, был —
Ам-мара-язг-май,
Я на Фонтанке
Арчур-ба водку
Згер-амба пил.
Пень, Вень. Сень. Вень.
На Фонтанке каждый день
Пить мне водочку не лень.
Выпью рюмку крепкой айзы,
И в головке – баралайзы.
Таковы мои дела.
Баралайэа-барбала.
Сень. Синь. Са. Сон.
Небесон, самогон.
В чудеса ты чижа умчишь.
Соловьем станет пьяный чиж.
Эль-де-ле, полетать по полям бы
Барчум-ба. Згара-амбо-а.
 

Демьян БЕДНЫЙ

Пьяный Чиж

Басня

 
Бродя однажды по Фонтанке,
Я Чижика увидел сквозь окно.
Что Чижик тот упал на дно,
Я видел по его осанке:
В глазах светились грусть, и боль,
И неизбывная кручина.
Ну, словом, старая картина,
Герой которой – алкоголь.
Чтоб заглушить о жизни тяжкой думку.
Мой Чижик осушил преступной водки рюмку.
Потом он сразу выпил две,
И – зашумело в птичьей голове.
Вокруг над Чижиком смеялись,
Иные даже издевались,
А Чижик, весь в слезах, являя пьяный пыл,
Все пил да пил…
А я скажу: когда бы этот Чижик
С вниманьем прочитал пять-шесть партийных
книжек,
Тогда бы он не шел в кабак,
А поступил бы на рабфак.
 

Семен КИРСАНОВ

 
Однажды при —
Детишки бе —
В избушку жали.
«Плывет, смотри.
Мертвец к тебе! —
Отцу сказали. —
Видали все:
Попал он в се —
Попал он в сети!»
И крикнул о —
И крикнул тец:
«Не врите, дети!
Слушай, детишек рать:
Стыдно так нагло врать.
Знаю вас я-то!
Кыш, бесенята!
Вон!
Звон.
Динь.
Дон!
За глупый ваш невод
Поставлю вам неуд.
Бес
Влез.
Нам —
Срам!»
 

Илья СЕЛЬВИНСКИЙ

 
ПрИбежали в Избу,
ПрИбежали дети,
ПрИбежали дети
И зовут отца:
«Тятя, наши сети,
ПрИтащили сети,
нАши сети прИта —
Щили мертвеца!» —
«Врите, бесенята!
Врите, бесенята! —
зАворчал на них о —
Них-о-них-отец. —
Ох, эти ребята!
Эти мне ребята!
Будет вам ужо ме —
Жо-ме-жо-мертвец!»
 

Александр ЖАРОВ

 
Детишки, слов лишних
не тратя,
Сказали отцу
наконец:
– Наш тятя,
Наш тятя,
Наш тятя!
В сетях очутился
мертвец!
И, полон досады
и прыти,
Отец им ответил:
– Сморчки!
Не врите,
не врите,
не врите
И мне не втирайте
очки!
Мы сеть с вами трижды
обшарим.
Себя обмануть
я не дам.
Ударим,
ударим,
ударим
По всем мертвецам
и сетям!
 

Евгений Венский
(1885–1943)

* * *

 
Птичка ходит петь на ветку,
А мужик – в овин.
Так позвольте вас поздравить
Со днем ваших именин.
Жил на свете чижик серый.
Пел «Матаню», ел и спал.
Но поел раз свыше меры
И холодным трупом стал.
Так и мы. Сегодня живы.
Нынче пища, жизнь и свет,
А назавтра пишут «Нивы»
Некрологи и портрет.
Так и чижик… Нынче пел он.
Завтра умер… Так и мы…
Так уж свет нелепо сделан.
Чтоб сменяться мраком тьмы.
Так и чижик…
 

 
Вонзите штопор в упругость пробки —
И взоры женщин не будут робки!..
Да, взоры женщин не будут робки,
И к знойной страсти завьются тройки.
Плесните в чаши янтарь муската
И созерцайте цветы заката…
Раскрасьте мысли в цветы заката
И ждите, ждите любви раската!
Ловите женщин, теряйте мысли…
Счет поцелуям поди исчисли!
А к поцелуям финал причисли —
И будет счастье в удобном смысле!..
 

* * *

 
Стихи певучи, как баранина.
Как мыло «Ландыш» от Ралле.
Ах!.. Кто пошлее Северянина
На эгоснеговой земле?
 
 
Никто! Люблю восторг я всяческий
И удивленья общий гул.
Живу на Средней на Подьяческой,
Но к славе лезу точно мул.
 
 
Люблю пройтиться я с горняшкою,
Как господа, вдоль по Морской,
В «Торжке» сидеть за чайной чашкою,
Стихи писамши день-деньской;
 
 
Люблю сниматься в черной блузе я
А lа Бодлер и Поль Верлен;
Люблю читать, как рати русские
Берут трусливых немцев в плен.
 
 
Люблю пропеть в бульварной прессе я,
Что предо мной Берлин падет…
Своя у каждого профессия,
И всяк по-свойски…
 

* * *

Море хихикало и ухмылялось в кулак. Под лодкой на берегу лежали два свободных и гордых человека, с высшей точки зрения плюнувших на мещанство и ржавчину города: Спирька под Шестое Ребро, босяк, и Манька-Плюй-не-Проплюешь, шмара. Играл ветер и сдувал с их душ всяческую городскую пыль.

– Тоска! – сказал, сплюнув на три сажени в сторону по-английски, Спирька под Шестое Ребро. – Пойду на Кубань. Слободно там, мова совершенно нет и, главное, дифференциация босяков, как в аптеке. Тоска!

Спирька размахнулся и звезданул Маньку по румяному мурлу. Она стояла несколько минут молча, вопросительно глядя на Спирьку, и потом прошептала:

– Спирька! Неужели ты меня любишь? По морде смазал. А я думала, ты просто волынку гнешь…

От нее пахло морем, соленой треской и просмоленным канатом. Спирька издавал запах выгребной ямы. В. Буренина и интеллигента.

– Слышь! – нежно заговорила Манька. – Вон идет по берегу какой-то студент с удочкой. Пристрельни у него на сороковку. Что-то скучно мне с тобой, черт лиловый…

– Эх! Собрал бы я остатки моей истерзанной души и вместе с кровью сердца плюнул бы ей в рыло, черт ее подери! Много их! Склеп д ля них тесен. Я в саваны рифм их одел. И много над ними я песен печальных и горьких пропел. Где смысл моей жисти? Если ты стерва, иди к бандырше, студент – лови рыбу, пилот – лезь, сукин сын, на Венеру.

– Брось философию, – сказала Манька. – Кто философствует, тот проигрывает. Главное, достань на сороковку, а то жена твоя приехала – так в волость хочет…

Спирька опять сплюнул и пошел к студенту.

– Пермете муа, – гордо произнес он, и от всего его тела несло свободой и степью. – Жеррртва правительственного произвола, и при этом – герой Максима ГЬрыюго.

Интеллигент трусливо замигал подслеповатыми глазками, задрожал всем телом и инстинктивно схватился за карман.

– Эх ты, гарь моей жизни! – презрительно бросил Спирька. – Вы, отнявшие лучший сок моей страны! Жабы!

Студент испуганно протянул ему мелочь и весь съежился.

Спирька под Шестое Ребро пренебрежительно взял деньги и хотел швырнуть их в морду буржуазии, но посмотрел на жалкого городского человека и плюнул.

Студент жалостно запросил его:

– Голубчик! Отдай мне мои деньги. Понимаешь, жена вдова, детей семеро, хозяйство. А ты все одно пропьешь. Право, голубчик.

Спирька с отвращением посмотрел на него и бросил ему в лицо десять копеек… И зашагал к Маньке.

Вдруг камень, пущенный мстительным интеллигентом, угодил ему в голову, и Спирька под Шестое Ребро как подкошенный упал на желтый песок.

Над ним склонился студент и отнимал у него свои деньги.

Очнулся Спирька в каком-то сарае, и первый, кого он увидел, был жиденок Каин. Это отребье человечества обмывал ему раны, кормил его, поил и рассказывал портовые новости.

Через три дня Спирька под Шестое Ребро побил до полусмерти Каина, слабого и беспомощного, как убежденный ницшеанец и босяк, и пошел на пристань.

Манька купалась уже с Челкашом и звонко хохотала, обгоняясь с дельфинами посередине моря.

Мы, я и Спирька под Шестое Ребро, решили идти на Кубань или совершенно в противоположную сторону – к Кавказу.

А вы на земле проживете, как черви слепые живут: ни сказок про вас не расскажут, ни песен про вас не споют.

Озеро стеклянело.

Аграфена слилась духом своим с общим, и заалела душа ее тихим розовым светом.

И упала она на землю, и в святом экстазе розово-голубой радости начала молиться овсам, и начала молиться Небу и Богоматери.

Молчание золотело. Солнце корчило рожи. И молилась Аграфена зеленой просеке, и грече, и. телеге, и Ваняткину сапогу, и Марьиному чулку, чтоб исцелилась ее душа, окрашенная любовью.

И говорила Аграфена Ванятке, возлагая на него венок из роз:

– Ты мой прекрасный рыцарь!.. Идеал тоскующей души моей, ты синтез моих мечтаний и стремлений… Мой прекрасный пажик, Ричард Львиное Сердце… Евгений Онегин. Владимир Ленский…

И целовала Аграфена ту землю, по которой ходил Ванятка, и, целовала телегу, на которой он ездил, и целовала корову, которую он купил.

И гордо смотрела Аграфена на других баб, не имевших интересного положения, высоко подняв голову ходила между них.

И говорила на вечеринках подругам, и седым старикам, и пожилым бабам, и молодым ребятам:

– Умерли все боги: теперь я хочу, чтоб жил сверхчеловек. Такова должна быть в великий полдень наша последняя воля.

– Некогда говорили: Бог! – когда смотрели на дальние моря. Но теперь учу я вас говорить: сверхчеловек.

– Могли бы мы создать Бога? Так не говорите мне о богах вообще. Но и вы, как я, несомненно, могли бы создать сверхчеловека.

– Быть может, не вы сами, братья мои. Но Ванятка и я, мы это в аккурате могим… – Так говорила Аграфена.

* * *

– Воля и Коля поступили одновременно в седьмую роту N-ского полка. В строю Коля зевал и был вял. Водя, напротив, ел глазами ундера и молодцевато маршировал, звонко распевая: «Ехал на ярмарку ухарь-купец». После строя Коля садился в угол, словно волк, и читал разные глупости вроде «Путешествия на луну», «Приключения капитана Гаттераса» и т. п., а Воля в это время чистил салаги фельдфебелю, бегал за водкой для ефрейтора, упражнялся в словесности и чистил винтовку. Коля не знал, кому отдается честь, становясь во фронт, а Воля знал уже все погоны, чины, титулы и т д. И что же? К Рождеству Воля уже был ефрейтором, а Коля попал в дисциплинарный батальон. И Воля часто стал покрикивать на Колю и однажды, рассердившись на него, отдал его под суд. Так вышел в люди Воля и погиб на каторге Коля.

– Мой любимый журнал – «Задушевное слово», а лучший писатель – Эразм Роттердамский, Пшибышевский, Толстой и Л. Чарская, автор прекрасной повести «Коля и Воля». – Женя С., 11/2 г., Тула.

– Милые читатели «Задушевного слова». Кого больше всех вы любите и почитаете из классических писателей? – Сережа Ц., Уфа.

– Собравшись у тети на елке, мы решили ответить Сереже Ц. Лучшая и гениальнейшая писательница от сотворения мира до последнего скандала пьянчужки П. Маныча есть Л. Чарская и Байрон. Пусть злые Чуковские называют ее циничнейшей и пошло-бесстыдной рекламисткой, их простит Бог. – Серж К. из Томска, Боря Ч. из Промзина, Витя Л. из Сиднея, Коля С. из Харбина и Лиза X. из Нью-Йорка. Самому старшему из нас 8 месяцев, а Лиза X. еще и не родилась. За нее расписывается Витя Л. из Варшавы. Когда она родится, она в этот же день пришлет свою подпись…

– Милая тетя Чарская. В Александровский рынок для лавки старьевщика (залитые калоши, рубашки после покойных ночлежников, чулки, носки, валенки!) требуется зазывальщик публики. Тетя Чарская! Бросьте «Задушевное слово» и поступайте туда. – Женя Венский, 25 лет. С.-Петербург. Европейская гостиница, № 116.

Дон Аминадо
(1888–1957)

Из цикла «Дамы на Парнасе»

Анна АХМАТОВА

* * *

 
Ах! Я знаю любви настоящей разгадку,
Знаю силу тоски.
«Я на правую руку надела перчатку
С левой руки!..»
Я пленилась вчера королем сероглазым
И вошла в кабинет.
Мне казалось по острым, изысканным фразам.
Что любимый – эстет.
Но теперь, уступивши мужскому насилью,
Я скорблю глубоко!..
…Я на бледные ножки надела мантилью,
А на плечи – трико…
 

Любовь СТОЛИЦА

* * *

 
Новым я покрою платом
Темнорусую косу.
Пойло ласковым телятам
Самолично отнесу.
Золотую вылью юшку
В заржавелое ведро.
Встречу милого Ванюшку,
Дам ногою под бедро.
Разлюбезный обернется
И почешет, где болит;
Улыбнется, изогнется,
На солому повалит.
И, расцветшая Раиня,
Я услышу над собой:
– Не зевай, моя разиня,
В этот вечер голубой.
 

Из цикла «Добросовестные пародии»

(Сегодняшние поэты о вчерашнем царе)

Игорь СЕВЕРЯНИН

 
Гарсон!.. Зажгите электричество
И дайте белого вина!..
…Его величество!.. Его величество
Блестяще свергнула страна!..
Вина!.. Потребность успокоиться
Определенно велика.
Мне тоже нужно перестроиться
И перекраситься слегка!..
Гитана, прочь!.. Вниманье, публика!..
Потоп стихов!.. И дождь кантат!..
Алло!.. Российская Республика!..
Я твой Эстетный Депутат!
 

Подражание Игорю СЕВЕРЯНИНУ

Не старайся постигнуть. Не отгадывай мысли.

Мысль витает в пространствах, но не может осесть.

Ананасы в шампанском окончательно скисли.

И в таком состоянье их немыслимо есть.

Надо взять и откинуть, и отбросить желанья.

И понять неизбежность и событий, и лет.

Ибо именно горьки ананасы изгнанья,

Когда есть ананасы, а шампанского нет.

Что ж из этой поэзы, господа, вытекает?

Ананас уже выжат, а идея проста:

Из шампанского в лужу – это в жизни бывает,

А из лужи обратно – парадокс и мечта!

Александр Архангельский
(1889–1938)

Поэт

 
Мать моя меня рожала туго.
Дождь скулил, и град полосовал.
Гром гремел. Справляла шабаш вьюга.
Жуть была что надо. Завывал
Хор мегер, горгон, эриний, фурий.
Всех стихий полночный персимфанс.
Лысых ведьм контрданс на партитуре.
И, водой со всех сторон подмочен,
Был я зол и очень озабочен
И с проклятьем прекратил сеанс.
И пошел я. мокрый, по Брабанту,
По дороге вешая собак.
Постучался в двери к консультанту
И сказал, поклон отвесив, так:
– Жизнь моя – комедия и драма,
Рампы свет и букля парика.
Доннерветтер! Отвечайте прямо.
Не валяйте, сударь, дурака!
Что там рассусоливать и мямлить,
Извиняться за ночной приход!
Перед вами Гулливер и Гкмлет.
Сударь, перед вами Дон Кихот!
Я с ландскнехтом жрал и куролесил,
Был шутом у Павла и Петра.
Черт возьми! Какую из профессий
Выбрать мне, по-вашему, пора? —
И ответил консультант поспешно.
Отодвинув письменный прибор:
– Кто же возражает? Да. Конечно.
Я не спорю. Вы – большой актер.
 Но не брезгуйте моим советом —
Пробирайтесь, гражданин, в верхи.
Почему бы вам не стать поэтом
И не сесть немедля за стихи? —
Внял я предложенью консультанта.
Прошлое! Насмарку! И на слом!
Родовыми схватками таланта
Я взыграл за письменным столом.
И пошла писать… Стихи – пустяк.
Скачка рифм через барьер помарок.
Лихорадка слов. Свечи огарок.
Строк шеренги под шрапнелью клякс.
Как писал я! Как ломались перья!
Как меня во весь карьер несло!
Всеми фибрами познал теперь я,
Что во мне поэта ремесло.
И когда уже чернил не стало
И стихиям делалось невмочь —
Наползало. Лопалось. Светало.
Было утро. Полдень. Вечер. Ночь.
 

Мужичок с ноготок

 
Как забуду! В студеную пору
Вышла из лесу в сильный мороз.
Поднимался медлительно в гору
Упоительный хвороста воз.
 
 
И плавнее летающей птицы
Лошадь вел под уздцы мужичок.
Выше локтя на нем рукавицы.
Полушубок на нем с ноготок.
 
 
Задыхаясь, я крикнула: – Шутка!
Ты откуда? Ответь! Я дрожу! —
И сказал мне спокойно малютка:
– Папа рубит, а я подвожу!