Текст книги "Пародия"

Автор книги: авторов Коллектив

Ведущий. Дорогие друзья! В нашей печати уже сообщалось об удивительной женщине, обнаруженной в селе Вилюево. Это Роза Беляшова, которая обладает редким даром – она видит руками. Прежде чем предоставить ей слово, мне хотелось бы вкратце пояснить, что такое ручное зрение.

Как известно, человеческая рука имеет пять пальцев. Две руки – десять, три – пятнадцать и так далее. Глаз в отличие от руки не имеет пальцев. Ни один глаз, ни два, ни три, ни так далее. Получается удивительная вещь: глаз без пальцев видит, а рука – нет. Очевидно, в случае с Беляшовой мы имеем дело с чрезвычайно чувствительной кожей такого качества, которое пока еще недоступно нашим кожевенным заводам. Но это, как говорится, дело большой химии.

Я думаю, у нас будет такой порядок работы: сначала я предоставлю слово Розе, а потом он» продемонстрирует свои исключительные способности. Если у кого-нибудь возникнут вопросы, попрошу задавать их в письменном виде. И обязательно подписываться. Потому что все равно мы узнаем.

А теперь я предоставляю слово Розе Беляшовой.

Роза (заученно). Дорогие товарищи! Мне очень волнительно выступать перед вами. С чего начать, думаю я? Начну, пожалуй, с автобиографии. С обычной биографии нашей простой замечательной женщины. Со своей.

Родилась я в селе Вилюеве, на берегу реки Вилюйки, в самом центре Вилюйского края. Раньше там были могучие леса, прозрачные реки. Теперь всего этого уже нет. Родилась я в семье простого охотника. Отца у меня не было, а матерью с детских лет стала для меня пионерская организация. И эта мать направила меня в детский дом, который я окончила с золотой медалью.

В семнадцать лет я бросила школу и поехала учиться в город, в институт междугородных отношений. Когда я его закончила, передо мной открылись сто дорог. Но я выбрала ту, которая ведет обратно в родное село, на родную Вилюйщину.

Знания полученные в институте, мне очень пригодились. Я стала дояркой. И за короткий срок сумела получить от каждой коровы в среднем за месяц по сто пятьдесят килограммов навоза.

Там же в колхозе я познакомилась с замечательным комбайнером Петром Басенко, мастером золотые руки. Он так переоборудовал свой комбайн, что первые полдня собирает на нем пшеницу, а вторые – гонит из нее же самогон. Мы быстро поняли, что друг без друга нам не обойтись, и вскоре поженились. Конечно, мой муж не обладает таким замечательным даром, как я: он не видит руками. Зато он слышит ногами.

Ведущий. Товарищи, у многих может возникнуть вопрос, почему Розиного мужа нет на нашей встрече. Дело в том, что он недавно купил новые туфли, натер себе ногу и в настоящее время плохо слышит…

Роза. В заключение хочу сказать, что пока я единственная женщина, которая видит руками, но наступит время, когда это будут уметь многие. Когда каждый второй будет видеть руками, каждый третий – двигать ушами, а каждого пятого будут давать аванс каждому десятому!

Ведущий. Ну вот, дорогие товарищи… А теперь, я думаю, мы можем перейти непосредственно к опытам. Прошу вас…

Ассистент подходит к Розе, берет платок и завязывает ей глаза.

Попрошу тишину в зале! Роза должна сосредоточиться. Сейчас я буду показывать различные предметы, а Роза с завязанными глазами будет их называть. Вы готовы?

Роза (разминает пальцы). Готова.

Ведущий (берет спичечный коробок). Итак, что у меня в руке? (Пауза. Ведущий трясет коробок, в коробке гремят спички.)

Роза. Спички.

Ведущий. Правильно! (Берет стакан с ложечкой, встряхивает, ложечка гремит.) А теперь?

Роза. Стакан.

Ведущий. С чем?

Роза. С ложечкой!

Ведущий. Верно. Теперь несколько усложняем опыт: вот два стакана: один пустой, в другом вода. Где вода?

Роза (опускает пальцы в стаканы, вынимает, думает, показывает), Вода в этом!

Ведущий. Замечательно! Теперь, товарищи, переходим к наиболее сложному опыту.

Ассистент выносит плакат с буквами.

Сейчас Роза с завязанными глазами будет называть буквы, которые я ей показываю, (Берет указку.) Приготовьтесь, начали! Какая это буква!

Роза. А!

Ведущий. Эта?

Роза. Б.

Ведущий. Эта?

Роза. В.

Ведущий. А эта?

Роза. Г.

Ведущему передают из зала записку.

Ведущий (читает). Тут, товарищи, ко мне поступила записка. Некоторые зрители сомневаются в объективности наших опытов. Они утверждают, что я показываю буквы в алфавитном порядке. Ну что ж, сейчас я буду показывать буквы вразброд, а чтобы вы вообще не подумали, что Роза подглядывает, попрошу погасить свет.

Свет гаснет, полная темнота.

Ведущий (в темноте) Какая это буква?.

Роза. И.

Ведущий. А эта?

Роза. Ж.

Ведущий. Эта?

Роза. Мягкий знак!

Ведущий. Достаточно.

Вспыхивает свет.

Теперь, я думаю, вы убедились, что Роза действительно видит руками. Разрешите от вашего имени поцеловать эту удивительную руку, точнее, этот глаз, который столько повидал на своем веку.

Борис Брайнин (p. 1939)

Левый крайний

 
Я рос спортивным человеком.
Я был то стоппером,
то беком.
Когда со Столпером
и Беком
Играть случалось
мне в футбол.
С трибун орали:
«Женька, шайбу!»
И, чтоб уважить
эту шайку,
Я становился
возле штанги
И забивал красивый гол.
В футбол играл
я с колыбели,
В Париже, Дели, Коктебеле.
Сводил болельщиков с ума.
И парижанки, коктебелки
Со мной дружили,
как те белки,
Которым, в сущности,
до феньки
Футбол на станции Зима.
В моих ударах с ходу,
с лета
От русской песни было
что-то,
И раздвигалися ворота.
Судья хватался за штаны.
Когда кричал голкипер
«Челси»:
– Евгений,
Я клянусь вам честью.
Что уважаю ваши песни,
Спросите у моей жены.
 
 
Да, были люди в наше время.
Они в добавочное время.
Прочтя мое стихотворенье,
Играли в «стенку» головой.
Плохая им досталась доля.
Но, впрочем, хватит о футболе.
Теперь я знаю – в вашей воле
Послать меня на угловой.
 

Костромские страдания

…Эй. сюда, сюда, подруги.

Через бути, через вуги…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

…Ах ты, курочка-цыпурочка с Калуги,

Ах ты, кралечка со всею Костромой!

Не хотите ли – сыграю буги-вуги?

Это, знаете ль, из Африки самой.

 
Дайте гусельки, спою об интуристе.
По-простому расскажу вам напрямик.
Как заехал к нам в деревню мистер Твистер
Гримированный камаринский мужик.
 
 
Он, антихрист, дергал девушек за клипсы,
Фулюганничал, цитировал меня.
Каждой бабе возле бани делал книксен:
Не хотится ль, мол, пройтиться в зеленя?
 
 
Ах ты, барыня-сударыня-чувиха,
Выбирай себе товары по душе!
Аж зашлася сватья баба-повариха,
Увидавши чемоданчик-атташе:
 
 
– Ах ты гой еси, майн либер, футер-муттер.
Ай лав ю меня без загса полюбить?!
Аль приехал к нам из Африки на хутор
Специально, чтобы бабочек ловить?
 
 
Фу-ты, ну-ты, лапти гнуты, мама-папа.
Воленс-ноленс, по-простому говоря!
И в сердцах его послала «мэйд ин Джапан»,
Что понятно и ежу без словаря.
 

В созвездии Вегина

 
Мальчики были паиньками,
Стали однажды
папеньками.
Ловят свою жар-птицу.
Чтоб под горчицу съесть.
 
 
Девочки были
маленькими,
Стали случайно маменьками, —
А потому, художники,
Кушайте то, что есть.
 
 
Да здравствует
мисс Евангелие!
В Ливадии или в Англии.
Если часы подводят —
Надо их подвести.
 
 
Похожий на спаниеля.
Беседует с пани Элей
Баскетболист из «Жальгириса»,
Хрупкий, как травести.
 
 
Курортные автоматики,
Хрипящие, как астматики,
Я без тебя, любимая, —
Как без монокля Швейк…
Туманное Шереметьево,
Диспетчер, пошире меть его,
Чтоб белошвейку шуйскую
Я одарил, как шейх.
 
 
О городские папеньки.
Не надо нам ставить памятники,
А рядом с бульваром Рождественским,
Разбейте Вегинский сквер.
Стою под звездою московскою
На площади Маяковского
С томиком Вознесенского —
Андреевский кавалер.
 

Елки – не игрушки

Я пил из черепа отца…

 
Декабрь зловещий подходил
К черте другого дня,
И сын у матери спросил:
– Где елка у меня?
 
 
– Пойди дорогой на закат
И сердце успокой,
Где ждет тебя твой старший брат
Под гробовой доской.
 
 
Где «баю-бай» поет метель
Из стали и свинца,
С корнями выдернешь ты ель
Из черепа отца.
 
 
– Иди, – ему сказала мать.
И хлеб с вином дала. —
Иди, тебя я буду ждать, —
И тут же умерла.
 
 
– Прости, родная сторона,
А я тебя простил. —
Он выпил горького вина
И ногти отрастил.
 
 
И в нем священный огнь взалкал.
Ведя его судьбу,
Он днем повозку слез толкал,
А ночью спал в гробу.
 
 
И там, где стала ночь светла,
Где филин звал гостей,
Там ель могильная росла
Одна среди костей.
 
 
Как смерть, он к елке подлетел.
Вонзил в нее металл
И волк от страха околел,
А заяц дуба дал.
 
 
Он через тысячу дорог,
Через озера слез
Приполз домой без рук, без ног
И елочку принес.
 
 
Она в гирляндах из костей
На праздник к нам пришла…
… И много, много радости
Детишкам принесла.
 

Ботфорты всмятку

Василий Никитич Татищев (1686–1750 гг.), хотя и был некоторое время однофамильцем другого Александра – Радищева, но в то же время, будучи астраханским губернатором, род свой, по рассказам очевидцев, вел от Гогенцоллернов-Зигмарингенов и посему в дальнейшем повествовании участия принимать не будет за недостатком места.

К месту сказать, к тому времени, когда автор «Истории Российской с самых древнейших времен» благополучно почил в обозе, Гришке Потемкину (1739–1791 гг.) аккурат стукнуло одиннадцать лет, и не мог он, как я, прочесть в учебнике истории для 7-го класса, что впоследствии станет он Григорием Александровичем, генералом-фельдмаршалом, фаворитом императрицы Екатерины II, а после присоединения Крыма получит титул светлейшего князя Таврического. Ходили, правда, слухи, что Светлейшим прозвали его за фонарь под глазом, который ненароком поставил князю его тезка граф Орлов (1734–1783 гг.) – лицо без определенных занятий. И будто бы первым пустил обидное словцо русский академик с бусурманской фамилией Рихман (1711–1753 гг.), убитый за это электрическим шаром. Впрочем, недолго оплакивала соплеменника императрица Екатерина II – немецкая принцесса Софья Фредерика Августа (1729–1796 гг.).

…Хороши в августе теплые июльские ночи, да уж больно скоротечны, как теплое течение Гольфстрим. И гуляет в поле Гуляйполе (г. с 1938 г. – в Запорожской области), покамест не развиднеется, а уж коль посветлело вдали – верный признак: мчится Светлейший, – и тогда прощай казацкая вольница, садись на корабли кронштадтские и руби саблями поганых янычар, коренных жителей Оттоманской империи.

…Встав с оттоманки, фишка Орлов, генерал-фельд-цейхмейстер, зевнул, почесался, поцеловал в губы императрикс и стал канючить:

– Мамка, дай миллиард до получки. Алехан отдаст.

…Отдавал богу душу граф Никита Иванович Панин (1718—83 гг.). Он сидел в масонской ложе анатомического театра, и на груди его тускло поблескивал тайный мальтийский орден. За окном шло строительство нового здания Коллегии иностранных дел, и было слышно, как перекидывались задорными шутками-прибаутками финские строители – вольные каменщики.

…На Каменном острове Екатерина II в ночь под Рождество не ложилась спать. Дождавшись, когда фрейлины и фавориты ушли к заутрене, она достала из перламутрового шкафчика бриллиантовую, засиженную мухами, чернильницу и, умакнув перо, села продолжать переписку с Вольтером:

«Милый батюшка, Мари Франсуа Аруэ. И пишу тебе письмо. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня, мин херц, остался. Христом Богом тебя молю, возьми меня отседа. Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой. Не говорю о челяди – генералиссимус Суворов-Рымникский стал забывать, как звать-величать государыню. Шлет депешу за депешею: «Виктория, матушка, Виктория!..»

…Получив письмо, великий вольнодумец и вольтерьянец отбил язвительную телеграмму: «Возьми себе шубу, да не было б шуму».

…А шум на Руси стоял великий.

Пьяный Радзивилл, будучи в нетрезвом состоянии, в одиночку дрался со всеми железными канцлерами.

…Трещали такие трескучие морозы, что птицы падали на лету, подстреленные охотниками до рябчиков.

.. Граф Аракчеев (1769–1834 гг.) командовал на плацу будущему императору Павлу: «На первый-второй рассчи-тайсь!»

…Очередной фаворит шумел в покоях императрицы, требуя внеочередного повышения жалованья за ненормированный рабочий день.

…И шумели, шумели нескончаемые пиры. Сосед поил соседа, а на закуску подавали иноземные диковинки: английские пикули и парижскую клубнику. Пикулей и клубнички в то время было много. Это сейчас они идут по талонам за макулатуру.

Заявка на киносценарий

В кадре на фоне камышей титры:

«Путешествие из Люксембурга в Москву».

Вступают скрипки. Где-то за кадром на мотив Равеля поет дичь. Она поет торжественное болеро раннему среднерусскому утру. Из камышей, грациозно держа в зубах подранка и чему-то потаенно улыбаясь, выходит поджарая породистая такса, чем-то похожая на царевну Несмеяну.

«Несмеяна, ко мне», – командую я, и она грациозной трусцой приближается к автору этих слов. Зябко позванивая медалями и сиренево мерцая смуглыми, с лукавой сумасшедшинкой, цыганскими сумерками в древних татарских очах, она, грациозно грассируя, произносит по-французски:

– Пуркуа па, месье? Шерше ля фам[51]51
  Проснитесь, гражданин, конечная. Самолет дальше не пойдет. Просьба освободить салоны.


[Закрыть].

Наплыв. Крупным планом.

Из глубины салона на меня ласково смотрела Сикстинская мадонна. Она была без ребенка и в своей скромненькой, от Диора, форме бельгийской авиакомпании «Сабена», как будто бы только что сошла с замечательной картины художника Рафаэля, поющей торжественное аллегро-модерато счастливой матери-одиночке. Я невольно залюбовался неброскими статями этой фламандской Гретхен и, замечтавшись, мысленно уже примерял ее на роль Дарьи, героини моего будущего, еще не выстраданного мной сценария, но с грустью подумал вдруг, что сейчас опять в моде профессиональные артисты.

Между тем милая хозяйка салона что-то смущенно произнесла по-немецки, и по выражению ее лица я понял, что пора расстегивать пристяжной ремень. Многоместный лайнер, чем-то похожий на чайку из кинофильма «Чайки умирают в гавани», грациозно подруливал к конструктивно изящному зданию Люксембургского аэропорта. Бог весть, увидимся ли еще когда-нибудь с тобой, Марианна, чем-то похожая на Клеопатру?

Голос за кадром. Странное вообще впечатление производит на русского человека этот Люксембург. Видимо, по закону единства противоположностей столица Великого герцогства с ее магазинами, кафе и тротуарами совсем не похожа на столицу Бирмы с ее исторически сложившимся неприятием катания на тройках и уж ничего общего не имеет с Киото – древней столицей Страны восходящего солнца с ее гейшами, рикшами и мойщиками окон. Нет, нет. Домой!

В кадре восход солнца, камыши.

На фоне вулкана Фудзияма из конструктивно изящного здания Клязьминского пансионата грациозно выходит красивый элегантный мужчина в болотных сапогах, чем-то ужасно отдаленно где-то кого-то напоминающий.

Конец

Ну-ка отними

Из жизни хирургов

Было три часа ночи, когда в разгар операции заведующего хирургическим отделением Глеба Максимовича Кошкина вызвал к себе главврач. «Опять по поводу лампочек в туалете», – подумал он, размываясь. Кабинет главного был увешан медицинскими плакатами и призывами: «Отложение солей – болезнь не сахар», «Ячмень – болезнь века», «Если у вас чешется правая рука – это к экземе», «Развернем борьбу за совмещение нескольких операций на одном рабочем месте!»

Главврач был немолод – злые языки утверждали, что он давал клятву Гиппократу. Это был человек с лисьими глазками, козлиной бородкой и заячьей губой. По выражению его лица Глеб Максимович понял, что разговор будет не из приятных. И действительно, главный устроил ему разнос, накричал на него, и накричал, в общем-то, по делу. Месткомовской проверкой было установлено, что в хирургическом отделении не все было в порядке: нянечки недостаточно хорошо были знакомы с последними публикациями в специальных зарубежных изданиях, медсестра Старухина позволила себе явиться на работу без маникюра, а ординатор Спасокукоцкий (однофамилец известного хирурга) опять в назначении спутал капельницу с клизмой.

Все, что говорил главврач, было справедливо. Если бы не этот его тон и не чернильница, которой он запустил в Кошкина в конце разговора.

Выйдя из кабинета, Глеб Максимович почувствовал себя плохо. Его слегка знобило, болела голова, першило в горле. Опытный врач, он понимал, что о консервативном лечении не может быть и речи, и попросил своего зама Лешу Пирогова (однофамильца великого хирурга) быстренько прооперировать себя, но, по возможности, сохранить ногу.

3 часа 27 минут. В операционной собрался экстренный консилиум. Академики, члены-корреспонденты и просто светила, перебивая друг друга, решали, как быть, вспоминали аналогичные случаи из своей практики:

– А вот, говорят, утюгом хорошо…

– Стакан перцовки с пургеном – и утром как рукой снимет.

– Приезжает муж домой из командировки, а у жены – Паркинсон…

Петя Филатов (однофамилец великого офтальмолога):

– Настаиваю на обследовании глазного дна. По моему методу – с помощью акваланга.

Жора Амударьян (однофамилец Рубена Сырдарьяна из 6-й больницы, ларинголог):

– Кто сказал «а-а-а», должен сказать «бэ-э-э».

Дима Сперанский (педиатр, однофамилец):

– А я утверждаю, что детей нужно лечить точно так же, как взрослых, только лучше.

3 часа 32 минуты. Коллеги из Парижа, Токио, Сыктывкара прислали в необходимом количестве редкие препараты: аспирин, йод, красавку. Спецрейсом была доставлена кровь из Вены.

3 часа 33 минуты. Операционная заполняется звуками музыки. До Глеба Максимовича доносятся слова песенки «Нынче здесь, завтра там» и короткие команды Леши Пирогова своему ассистенту Юлию Крелину (однофамильцу известного писателя):

– Марлю, тампон, скальпель, спирт, огурец…

(Из серии очерков «Герой нашего времени»)

Игрой нашего очерка летчик-испытатель Щеглов был из тех, о ком в народе говорят: «хоть и не ладно скроен, да крепко сбит». Сбит он был дважды: первый раз – в районе бывшего Свердловска, где его «Як-40» приняли за американский самолет шпион «У-2», второй раз – в районе острова Сахалин, когда из-за неисправности локаторов его вновь по ошибке спутали с корейским пассажирским «Боингом».

На этот раз по личному заданию начальника КБ испытания должны были завершиться успешно. Штурманом с ним летел заядлый кореш Ваня Стрельченко.

– …Ну, поехали, – скомандовал командир.

– Чтобы дома не журились, – ответил напарник, и оба крякнули…

Самолет лег на крыло, потом – на другое и взлетел на воздух.

– Земля! Земля!! Вижу землю!!! – неожиданно закричал штурман Ваня нечеловеческим голосом. Земля была в двадцати метрах.

– Сам вижу, не слепой, – ответил Щеглов.

– Приказываю прыгать. В случае чего, встречаемся на площади Свободной России у Белого дома. А жене скажи, что люблю ее пуще соседки Гали, у которой пускай заберет премию за четвертый квартал, «командирские» часы и шоколад из гуманитарной помощи.

…Парашют раскрылся для него с новой, совершенно неожиданной стороны. «Ситуация штатная. Падение произойдет в заданной точке СНГ», – доложил Щеглов по системе УВЧ начальнику КБ.

…Заданную точку операторы КБ при помощи тайваньских компьютеров первого поколения вычислили за считанные недели. Спасательные отряды на вездеходах, собачьих упряжках, мотоциклах и подводных лодках прочесывали метр за метром окрестности подмосковного города Ивантеевка. Первым обнаружил Щеглова австрийский горноспасатель Хюнтер Понтер на спортивном «Вольво».

…Впоследствии командир рассказывал:

– Первым делом надежно зарыв парашют и доллары, я отправился в ближайший Дом крестьянина, где и переночевал. Сначала я пытался прокормиться в местном буфете, а потом, чтобы сэкономить силы, перешел на нелегальное положение в доме простой крестьянки Ткни, которой я объяснил, что я певец Валерий Леонтьев, скрывающийся от разъяренных поклонников. По ночам прятался в погребе, так как Танин муж не поверил в легенду с самого начала.

…На этом можно было и закончить очерк, но мы чуть было не забыли о заядлом кореше, плясуне и балагуре, бесшабашном штурмане Ване Стрельченко. К сожалению, его судьба сложилась не так благополучно. Во время катапультирования неожиданно налетевшие порывы ветра забросили его в далекую неведомую Швейцарию, где он сейчас имеет маленькую виллу на берегу озера и двух очаровательных малюток. Иногда к нему на уик-энд заезжает так и не избавившийся от чувства вины перед русским парнем австриец Хюнтер-Понтер.

Хенде хох

Ах чужбина ты, чужбина…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Никого я, кроме Гейне,

Знать не знаю, дуралей!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

…И кисти рук, затянутых в перчатки,

Предназначались для скольженья карт.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И память жмет, как будто снова

Нас одолела немчура.

Ах чужбина, ты чужбина,

Камамбер и адюльтер —

Да стенанья Лоэнгрина

В переводе Алигер.

Что он слышал, этот Гёте,

О поэтах из низов,

Об одесском аперкоте

О колоде в пять тузов?

Только фрау, только медхен,

А по-русски – ни му-му…

Ты Оксана или Гретхен —

Я чего-то не пойму.

Всюду шпили, всюду шпильки,

Интернет и чуингам.

Не хотите ли по Рильке

Или, скажем, по рогам?

То ль Одесса, то ль Ривьера,

То ль Монако на дому.

Я-то здесь какого герра? —

Вот чего я не пойму.

Ах чужбина, ты чужбина, Камамбер и адюльтер – Да стенанья Лоэнгрина В переводе Алигер.

Что он слышал, этот Гёте, О поэтах из низов, Об одесском аперкоте О колоде в пять тузов?

ТЪлько фрау, только медхен, А по-русски – ни му-му…

Ты Оксана или Гретхен – Я чего-то не пойму.

Всюду шпили, всюду шпильки, Интернет и чуингам.

Не хотите ли по Рильке

Или, скажем, по рогам?

То ль Одесса, то ль Ривьера, То ль Монако на дому.

Я-то здесь какого герра? – Вот чего я не пойму.