Текст книги "Пародия"

Автор книги: авторов Коллектив

Александр Розенберг (1897–1965)
Александр Финкель (1899–1968)
Эстер Паперная (1901–1987)

У попа была собака.

Он ее любил.

Она съела кусок мяса —

Он ее убил.

И в яму закопал,

И надпись написал, что:

У попа была собака…

И т. д.

Иван БУНИН

Сонет

 
Поп сив и стар. Глаза красны от слез.
Одна забота – зажигать лампады.
Жена в гробу. И дочка за оградой.
Последний друг – худой, облезлый пес.
 
 
Теперь попу уже не много надо.
Краюшку хлеба, пачку папирос.
Но жаден пес. С ним никакого сладу.
Лукав, хитер. И мясо он унес.
 
 
Нет, так нельзя… В глазах усталых пламень.
Поп, ковыляя, тащится в сарай,
Берет топор. И, наточив о камень,
Псу говорит в последний раз: «Прощай!»
 
 
Топор взлетел широким плавным взмахом.
И заалела киноварью плаха.
 

Анна АХМАТОВА

 
Я бедный попик убогий,
Живу без улыбок и слез.
Ах, все исходил дороги
Со мною немощный пес.
 
 
Обветшала грустная келья,
Скуден мяса кусок,
И его в печальном веселье
Куда-то пес уволок.
 
 
И смерть к нему руки простерла…
Оба мы смерть затаим.
Не знал я, как хрупко горло
Под ошейником медным твоим.
 

Василий КАМЕНСКИЙ

 
Жил поп мордастый
и пес зубастый
в ладу, как всякие скоты,
И даже выпили на «ты».
 
 
Какую ж кличку,
какую ж кличку
псу подарил расстрига-поп?
«Сарынь на кичку,
сарынь на кичку,
паршивый пес,
ядреный лоб».
 
 
Пес заворчал:
«С костями – баста,
добуду мяса, коль я не трус».
И тотчас в кухне заграбастал
он у попа огромный кус.
 
 
Поп увидал, что кус похищен,
 и ретивое сдержать не смог:
«Подлец ты, шельма,
голенище…
Пол кварты дегтя лаптем вбок».
 

Николай ГУМИЛЕВ

1

 
У истоков сумрачного Конго,
Возле озера Виктория-Нианца,
Под удары жреческого гонга
Он свершал магические танцы.
Бормотанье, завыванье, пенье,
Утомясь, переходило в стоны.
Но смотрел уже без удивленья
Старый пес – подарок Ливингстона.
 

2

 
Пестрый сеттер быстр, как ветер,
Всех был преданней на свете.
Не воришка и не трус.
Но для старых и голодных
Добродетели бесплодны.
Драгоценней мяса кус.
Пестрый пес лежал так близко,
Мяса кус висел так низко,
Над землей всего лишь фут,
И открылась в сердце дверца,
А когда им шепчет сердце.
Псы не борются, не ждут.
 

3

 
Сегодня ты как-то печально глядишь на ковры
и обои
И слушать не хочешь про стоны, где вечно
ласкающий май.
Послушай, погасим огни и пригрезится пусть нам
обоим,
Как жрец, разозлившись на пса, смертоносный
схватил ассегай…
 
 
Помчалось копье, загудя, убегавшей собаке вдогонку,
И, кровью песок обагрив, повалился наказанный пес.
Послушай, на озере Ньянца, под звуки гудящего
гонга.
Жил сеттер голодный и быстрый, и мясо жреца
он унес.
 

Михаил ЗОЩЕНКО

Первый жалостливый рассказ

А я вам, гражданочка, прямо скажу: не люблю я попов. Не то чтобы я к партии подмазывался, антирелигиозного дурману напускал, но только не люблю я духовной категории.

А за что, спросите, не люблю? За жадность, за скаредность – вот за что. И не то чтоб я сам мот был или бонвиван какой, но вот судите сами, какие от попов могут поступки происходить.

Живет с нами на одной лестнице духовная особа, Николо-Воздвиженского приходу священник. Собачка у них имелась, не скажу чтобы очень благородного происхождения, да ведь главное-то не легавость эта самая, а характер.

А характер у ней, надо сказать, замечательный был, ну, просто сказать, домовитая собачка была, не гулена какая-нибудь дворняжная.

И стали мы примечать, что собачка худеть начала. Ребра, знаете, обозначаются, и на морде грусть. Одно слово – плохое питание и обмен веществ.

Стали мы духовной особе замечания говорить, не по грубости, конечно, а по-деловому: «Так, мол, и так, вы бы, товарищ, служитель культа, собачке вашей мясной паек увеличили, худает собачка ваша, как бы и вовсе не сдохла».

А духовная особа проходит равнодушной походкой, будто и не ее это касается.

Только гляжу, в понедельник утром возле помойной ямы собачий труп валяется. Ножки тоненькие свесились, шерсточка в крови, а ухо-то, знаете, вроде каблуком придавлено.

Тоска меня взяла – очень уж приятная собака во дворе была, на лестнице никогда не гадила. Стал я у дворника справки наводить, как да что, да неужто песик своею смертью от плохого питания помер.

И узнали мы, гражданочка, что духовное лицо своими руками собачку уничтожило за паршивый, извиняюсь, кусок мяса. Съела собачка мясо обеденное, а мясу тому, простите, кукиш цена.

Обида меня взяла, гражданочка, скажу вам, до смерти.

И хотите – обижайтесь, хотите – нет, а я вам открыто скажу: не люблю я духовной категории.

Илья ЭРЕНБУРГ

Гибель собаки

Глава первая,

в которой пока еще ничего не говорится и которая, в сущности, совсем не нужна. Попутно читатель узнает о том, какие галстуки предпочитает старший клерк фирмы «Плумдинг и Сын» Реджинальд Хавтайм.

Глава вторая,

пожалуй, немного короткая, но достаточно ясная. Здесь впервые появляется патер Круцификс и его любимая собака.

Глава третья,

из которой читатель почерпнет много полезных сведений. Так, например, здесь неопровержимо доказывается тот важный факт, что у собак желудочный сок вырабатывается независимо от вздорожания мясных продуктов на международном рынке.

Именно этот факт послужил толчком к написанию

Главы четвертой,

где описывается печальная участь шницеля по-венски, предназначавшегося на завтрак патеру Круцификсу. В этой главе патер должен убить собаку за воровство, но убийство переносится в

Главу пятую,

на которую автор просит читателя перенести все свое внимание. Здесь читатель убедится, что горячая любовь нередко переходит в такую же горячую ненависть, когда к любви примешивается голод. Патер Круцификс убивает свою собаку, съевшую шницель по-венски.

В главе шестой, и последней,

повествуется о том, что эта глава, в сущности, не нужна, так же как и первая, и что знаменитая хиромантка Фелиция Клистирстон предсказала автору, что он умрет в 1999 году.

Берлин,

кафе «Швецер», 1925

Жил-был у бабушки серенький козлик.

Вот как, вот как, серенький козлик.

Бабушка козлика очень любила.

Вот как, вот как, очень любила.

Вздумалось козлику в лес погуляти.

Вот как, вот как, в лес погуляти.

Напали на козлика серые волки.

Вот как, вот как, серые волки.

Остались от козлика рожки да ножки.

Вот как, вот как, рожки да ножки.

Семен НАДСОН

 
Над усталой землей пролетала весна.
Разливая цветов аромат.
Безутешна старушка, рыдает она.
Так мучительно плачет лишь мать.
 
 
Счастья дни пролетели, как сон золотой,
И тот козлик, что был так любим.
Не вернется к душе ее скорбной, больной.
Он в лесу уж лежит недвижим.
 
 
Как бушующий вал, серый волк налетел
И, как ветер цветок, смял козла.
Только рожки да ножки он тронуть не смел.
И рыдает от скорби земля…
 

Константин БАЛЬМОНТ

 
В искрах лунного сиянья, сквозь лучей его мерцанья
Вижу смутно очертанья я старушки и козла:
Пьют любви до края чашу все слияннее и краше,
Но козла в лесную чащу злая сила увлекла.
Волки мчат во мраке ночи, это искрятся их очи.
В час глубокой полуночи козлик в жертву принесен.
На траве белеют ножки, козьи ножки, козьи рожки.
И старушка по дорожке…
…Старый, милый детский сон.
 

Сергей ГОРОДЕЦКИЙ

 
Стоны-звоны, перезвоны, дили-дон-колокола.
Стены выбелены бело.
Мать игуменья имела
длиннорогого, серого, тонконогого козла.
 
 
Ах, леса мои родные,
зелень, кудри, купола,
вы раскройтесь, вы впустите,
спрячьте серого козла.
Надоело бегать зря
по лугам монастыря.
 
 
Ух, трещало, ух, щелкало.
Волка зелены глаза.
Повалили, раскрошили,
только ножки пощадили.
Только ножки да рога
мать-игуменья собрала.
Жарко свечка запылала,
свечка чиста четверга.
 

Саша ЧЕРНЫЙ

 
Убивалась старуха над козликом серым.
(Плачь, чтоб тебя разорвало.)
Рожки целует (ну и манеры).
Тьфу, даже мне жалко стало.
 
 
И чего смотрела старая дура?
Убежал ведь под самым носом.
Ну, а в лесу, брат, волки – не куры,
Неприкосновенность личности у них под вопросом.
 
 
Любила, отдавала последнюю крошку,
Да волкам козла и скормила.
Оставили бабушке рожки да ножки.
С волчьей стороны и это очень мило.
 

Игорь СЕВЕРЯНИН

 
У старушки колдуньи,
крючконосой горбуньи,
козлик был дымно-серый, молодой, как весна.
И колдуньино сердце
в тихо грезовом скерцо
трепетало любовью, как от ветра струна.
 
 
На газоне ажурном
златополднем пурпурным
так скучающе-томно козлик смотрит на лес.
Как мечтать хорошо там,
сюпризерным пилотом
отдаваясь стихийно тишине его месс.
 
 
Ах, у волка быть в лапах
и вдыхать его запах —
есть ли в жизни экстазней, чем смертельности миг.
И старушке колдунье,
крючконосой горбунье,
подарить импозантно лишь рогов своих шик.
 

Владимир МАЯКОВСКИЙ

 
Скрипела старуха
телега словно:
кха, кхе, кхо, кхи.
Великолепно мною уловлены
старухины все грехи.
Дрянной старухиной хаты возле
разрушенный
был
хлев.
Маленький, миленький серенький козлик
валялся там на земле.
Вздумалось козлику в лес погуляти.
 Какое же дело мне?
Но я, старуха,
аккумулятор
загубленных козьих дней.
А мне козлы, те, кого обидели,
всего роднее и ближе.
Видели,
как собака бьющую руку лижет?
Напали на козлика серые волки,
душу кровью облив.
Встала дыбом,
испуганным, колким,
седая щетина земли.
Остались бабушке рожки да ножки.
Теперь ей козел какой?
В алтаре
альтами
звезды крошки:
со свя-ты-ми
у-по-кой…
 

Александр ВЕРТИНСКИЙ

 
Куда же вы ушли, мой серенький, мой козлик,
с бубенчиком на лбу и с лентой на рогах?
Грустит ваш сад. Наннет-старушка плачет возле
об умершей любви, о майских прошлых днях.
 
 
В последний страшный час я видел вас так близко,
в далекий темный лес вас мчал кабриолет.
Под тяжестью волка потом вы пали низко,
лишь ножки и рога оставив для Наннет.
 

Сергей ЕСЕНИН

 
Рязанские лощины,
коломенская грусть.
Одна теперь в долине
живу я и томлюсь.
 
 
Козел мой златорогий
гулять умчался в лес.
И свечкой четверговой
горел окрай небес.
 
 
Рычали гневно тучи,
мотали головой,
уступы тьмы дремучей
глотали тучий вой.
 
 
Я проклинаю Китеж
и тьму его дорог,
восстал бездонный вытяж,
разорван козий бог.
 
 
Стучали волчьи зубы
в тарелки языков.
Опять распят, погублен
козлиный Саваоф.
 
 
О лебедь гнутых рожек
и ножек серый гусь!
Рязанские дорожки,
коломенская грусть.
 

Александр БЛОК

 
Пошел купаться Веверлей,
Оставив дома Доротею.
С собою пару пузырей
Берет он, плавать не умея.
 
 
И он нырнул, как только мог,
Нырнул он прямо с головою.
Но голова тяжеле ног,
Она осталась под водою.
 
 
Жена, узнав про ту беду,
Удостовериться хотела.
Но, ноги милого в пруду
Она, узрев, окаменела.
 
 
Прошли века, и пруд заглох,
И поросли травой аллеи.
Но все торчит там пара ног
И остов бедной Доротеи.
 
 
Там каждый вечер в час назначенный.
Среди тревожащих аллей,
Со станом, пузырями схваченным,
Идет купаться Веверлей.
 
 
И медленно пройдя меж голыми,
Заламывая котелок.
Шагами скорбными, тяжелыми
Ступает на сырой песок.
 
 
Такой бесстыдно упоительный,
Взволнован голубой звездой.
Ныряет в воду он стремительно
И остается под водой.
 
 
Вздыхая древними поверьями.
Шелками черными шумна,
Под шлемом с траурными перьями
Идет на пруд его жена.
 
 
И ноги милого склоненные
В ее качаются мозгу,
И очи синие, бездонные
Цветут на дальнем берегу.
 
 
И странной близостью закована,
Глядит на темную вуаль,
И видит берег очарованный
И очарованную даль.
 
 
И в этой пошлости таинственной
Оглушена, поражена,
Стоит над умершим единственным
Окаменевшая, одна.
 

Анна АХМАТОВА

 
Все как прежде: небо лилово,
Те же травы на той же земле,
И сама я не стала новой.
Но ушел от меня Веверлей.
 
 
Я спросила: чего ты хочешь?
Он ответил: купаться в пруду.
Засмеялась я: ах, напророчишь
Нам обоим, пожалуй, беду.
 
 
Как забуду? Он вышел бодрый
С пузырями на правой руке.
И мелькали крутые бедра
На хрустящем желтом песке.
 
 
Для того ли долгие годы
В одинокой любви прошли.
Чтобы отдал ты темным водам
Свой загадочный темный лик?
 
 
Тихо сердце мое угасло,
На душе у меня темно.
– О, прости, я не знала, что часто
Голова тяжелее ног.
 
 
О, как сердце мое темнеет —
Не смертельного ль часа жду?
И я одна каменею
На холодном темном пруду.
 

Осип МАНДЕЛЬШТАМ

 
Уже растоптана трава в лугах Эллады,
И блещет ярко в небе Фаэтон.
В прохладных рощах в полдень спят дриады
И к Пану самому слетает сладкий сон.
 
 
Широколистые не сеют тени клены.
Лучам пылающим открыт песок аллей.
Полуденным пыланьем утомленный,
Купаться поспешил прекрасный Веверлей.
 
 
Оставил верную он дома Доротею.
На тело голое навлек простой хитон.
Обул сандалии. Но, плавать не умея,
Два легких пузыря берет с собою он.
 
 
Эмаль холодную он рассекает смело,
С разбегу в воду он ныряет головой.
Но тяжелее голова, чем тело,
И, дивная, она осталась под водой.
 
 
Летят, как горлицы, стенанья Доротеи.
Спешит, прекрасная, бежит, как легкий пух.
Но, ноги милые заметив средь аллеи.
Несчастная, она окаменела вдруг.
 
 
Не для того ль ползли арбы веков в тревоге.
На мне столетия оставили свой след,
Чтоб видел над водой я высохшие ноги,
А на аллеях зрел я горестный скелет?
 
 
И вновь вигилии ночные скорби множат, —
И век наш варварский, как бывшие, пройдет.
И снова бард чужую песню сложит
И как свою ее произнесет.
 

Более сорока лет тому назад, в 1925 году, харьковским издательством «Космос» была выпущена в свет небольшая книжечка под названием «Парнас дыбом». На титульном листе ее стояло: «А. Блок, А. Белый, В. Гофман, И. Северянин… и многие другие про: КОЗЛОВ, СОБАК и ВЕВЕРЛЕЕВ». Имени автора указано не было.

Книжечка эта, которую читатели назвали сборником пародий, разошлась немедленно, и на протяжении двух лет вышло еще три издания – последнее, четвертое (на титульном листе по всеобщему недосмотру напечатано «второе»), в 1927 году – общим тиражом 22 тысячи экземпляров, что по тем временам было немало.

Начиная со второго издания на титульном листе появляется: «Составители: Э.С.П., А.Г.Р., А.М.Ф.».

Что это за книжка, кто ее составители, укрывшиеся за никому не известными инициалами? Через сорок лет можно эту тайну раскрыть…

Мы были тогда, в 1922 году, студентами, а потом аспирантами Харьковского университета (в те годы он назывался Академией теоретических знаний, но вскоре был переименован в Институт народного образования). Молодые и веселые, мы интересовались всем на свете, но родной своей стихией считали литературу, язык, стилистику: хотелось же нам, чтоб наука была веселой, а веселье – научным. И достаточно нам было услышать пародийное четверостишие (кажется, Эмиля Кроткого):

 
В ночи, под знаком Зодиака,
Хохочет пулеметная тесьма,
А у попа была собака.
И он ее любил весьма, —
 

чтобы сразу загореться двумя идеями. Первой – научной: какой бы вид приняло то же произведение, будучи написано в различных жанрах и стилях; и второй – веселой: а чем мы хуже Кроткого? Но обе эти идеи мы объединили, чтобы не только создавать веселые вещи, но чтобы на них разрешить вопрос о соотношении формы и содержания. Один из нас, впоследствии завкафедрой зарубежной литературы Харьковского госуниверситета, недавно скончавшийся А. Г. Розенберг, пошел по тому же следу и написал ряд вариаций на тему «Собака»; Э. С. Паперная, ныне детская писательница и переводчица, выбрала другую тему – серенького козлика; А. М. Финкель, языковед, работник ХГУ, разработал «Веверлеев». Впрочем, монополии не было, и каждый из нас обрабатывал и темы соседа.

Итак, изобретателями мы не были: этот прием использовался и до нас. Разница лишь в том, что мы не были и не хотели быть пародистами, мы были стилизаторами, да еще с установкой познавательной. То же, что все это смешно и забавно, – это, так сказать, побочный эффект (так нам, по крайней мере, тогда казалось). Однако эффект этот оказался важнее нашей серьезности и для издателей и читателей совершенно ее вытеснил.

Года три эти сочинения были достоянием узкого круга людей и ходили в списках по Харькову. При активном содействии нашего общего друга И. Я. Каганова (ныне доцента Харьковского института культуры) представилась возможность кое-что из этого издать. Были отобраны самые удачные вещи в количестве всего 37 произведений (из многих десятков), предпослано введение, стилизованное под «Разговор книгопродавца с поэтом» Пушкина, и в начале 1925 года книжечка вышла под известным уже названием, навеянным мейерхольдовским спектаклем «Земля дыбом».

К этому времени серьезность наша стала большей, а резвость – меньшей, и потому мы сочли, что научным сотрудникам университета, даже если он называется ИНО, не подобает выступать в печати столь легкомысленно, и постеснялись назвать свои имена: первое издание вышло анонимно. Но скоро нам стало известно, что «Парнас» приписывается разным лицам, никакого отношения к нему не имеющим. Поэтому уже во втором издании мы поставили свои инициалы (Э.С.П., А.Г.Р. и А.М.Ф.), чтобы хоть косвенным путем защитить себя, соблюдая при этом чистоту научных званий.

Но второе издание отличалось от первого не только этим – оно было исправлено и дополнено. В первом издании, как уже упоминалось, было дано 37 произведений («Собак» – 7, «Козлов» – 18 и «Веверлеев» – 12): во втором их стало 43, причем увеличение произошло исключительно за счет «Собак», которых теперь стало 13. Этот объем остался каноническим и для третьего, и для четвертого изданий.

После 1927 года книжечка эта не переиздавалась и стала библиографической редкостью даже для ее авторов.

Архив «Парнаса» – не менее ста произведений – хранился у А. М. Финкеля, но вместе со всей его библиотекой погиб во время войны.

Э. Паперная, Л. Финкель

Владимир Набоков
(1899–1977)

Борис ПАСТЕРНАК

Какое сделал я дурное дело[23]23
  В основе пародии – стихи и проза Б. Пастернака (в частности, его стихотворение «Нобелевская премия»), аллюзии к А. С. Пушкину и собственная проза В. Набокова. Строчка Пастернака «Над красой земли моей» намеренно искажена: «О бедной девочке моей», заставляя читателя вспомнить (и сопоставить с набоковской Лолитой) «бедную девочку» Татьяну А. С. Пушкина.


[Закрыть]

 
Какое сделал я дурное дело,
и я ли развратитель и злодей,
 я, заставляющий мечтать мир целый
о бедной девочке моей.
 
 
О, знаю я, меня боятся люди,
и жгут таких, как я, за волшебство,
и, как от яда в полом изумруде,
мрут от искусства моего.
 
 
Но как забавно, что в конце абзаца,
корректору и веку вопреки,
тень русской ветки будет колебаться
на мраморе моей руки.
 

Виктор Ардов
(1900–1976)

Бдительность младенца

Отрывок из шпиономанской повести

…Полуторагодовалый Васютка проснулся в своей колыбельке, когда лучи солнца достигли его лица. Он сладко потянулся и высунул головку за края зыбки. Но – что это?.. Странный шум привлек внимание младенца…

Повернув головку, Васютка увидел, что за столом в избе сидит незнакомый дядька с черной бородой и кушает хлеб, положив подле себя большой револьвер…

Как молния, в голове у Васютки мелькнула мысль: «Дядя – бяка! Дядя хочет тпруа по нашей стране, чтобы сделать нам бо-бо!..»

Места колебаниям не было: Васютка сразу стал выбираться из люльки. Вот его ножонки достигли пола. Вот перевалился он голым животиком через высокий порог на крыльцо. Вот скатился по семи ступенькам на дорогу.

До ближайшей пограничной заставы – полтора километра. Только бы успеть, только бы доползти, пока там в избе дядя ам-ам хлеб!..

…Старший лейтенант Сигал ев высоко вскинул в воздух Васютку. Теперь ребенок увидел зеленую тулью его пограничной фуражки совсем сверху.

– Так ты говоришь, мальчик, – ласково переспросил офицер, – что в вашей избе сидит чернобородый дядя, а рядом с ним лежит бух-бух неизвестной тебе системы?.. – И, повернувшись, к своим бойцам, старший лейтенант скомандовал: – По коням!

Эту команду Васютка еще слышал. А затем он задремал: давала себя знать трудная проползка до заставы. Но последней мыслью засыпавшего бдительного младенца была такая: «Теперь уже скоро. Теперь уже этому дяде зададут ата-та по попке…»

Исторические романы

В настоящее время исторические романы у нас пишутся в основном в трех манерах: 1) почвенной, 2) стилистической и 3) халтурной.

Возьмем в качестве сюжета исторический факт, послуживший художнику Репину для его знаменитой картины «Царь Иван Васильевич Грозный убивает своего сына – царевича Ивана», и посмотрим: что бы сделали с таким эпизодом автор-почвенник, автор-стилист и просто халтурщик.

1. Почвенники

Царь перстами пошарил в ендове: не отыщется ли еще кус рыбины? Но пусто уж было: единый рассол взбаламучивал сосуд сей. Иоанн Васильевич отрыгнул зело громко. Сотворил крестное знамение поперек рта. Вдругорядь отрыгнул и постучал жезлом:

– Почто Ивашко-сын не жалует ко мне? Кликнуть его!

В сенях дробно застучали каблуки кованые трех рынд. Пахнуло негоже: стало, кинувшись творить царский приказ, дверь открыли в собственный государев нужник, мимо коего ни пройти, ни выйти из хором…

Не успел царь порядить осьмое рыгание – царевич тут как тут. Склонился в земном поклоне.

– Здоров буде, сыне. По какой пригоде не видно тя, не слышно?

– Батюшка-царь! Ханского посла угащивал, из Крымской орды прибывого. По твоему царскому велению. Только чудно зело…

– Что ж тебе на смех сдалося?

– У нехристя-то, царь-государь, башка – стрижена.

– Ан брита, царевич, – покачнул главою Иоанн Васильевич.

– Стрижена, батюшка.

– Не удумывай! Отродясь у татар башки бриты. Еще как Казань брал, заприметил я.

– Ан стрижено!

– Брито!

– Стрижено!

– Брито!

– Стрижено, батюшка, стрижено!

Темная пучина гнева потопила разум царя, застила очи. Кровушка буйно прихлынула и к челу, и к вискам, и к потылице. Не учуял царь, как подъял жеэлие, как кинул в свою плоть:

– Потчуйся, сукин сын!.. Брито!..

– Стри… – почал было царевич, да и пал, аки колос созрелый под серпом селянина…

А уж стучали коваными каблуками и рынды, и окольничие, и спальники, и стольники, и иные царского двора людишки…

Царевич, как лебедь белая, плавал в своей крови…

2. Стилисты

Встал рано: не спалось. Всю ночь в висках билась жилка. Губы шептали непонятное: «Стрижено – брито, стрижено – брито».

Ходил по хоромам. У притолок низких дверей забывал нагибаться: шишку набил. Зван был лекарь-немец, клал примочку,

Рынды и стольники вскакивали при приближении. Забавляло это, но чего-то хотелось иного, терпкого…

Зашел в Грановитую палату. Посидел на троне. Примерился, как завтра будет принимать аглицкого посла. Улыбнулся: вспомнилось – бурчало в животе у кесарского легата на той неделе, когда легат сей с глубоким поклоном вручал свиток верительной грамоты…

С трона слез. Вздохнул. Велел позвать сына – царевича Ивана.

Где-то за соборами – слышно было – заржала лошадь. Топали рынды, исполняя приказ, – вызывали царевича, гукали…

Выглянул в слюдяное оконце: перед дворцом подьячий не торопясь тыкал кулаком в рожу мужика. Царь тут же примерил на киоте: удобно ли так бить, не лучше ли– наотмашь?..

Сын вошел встревоженный, как всегда. Как у покойной царицы, матери его, дергалось лицо – тик. А может – так. Со страху.

– Где пропадаешь? – само спросилось.

Царевич махнул длинным рукавом кафтана:

– С татарином договор учиняли…

– С бритым?

– Он, батюшка, стриженый.

Улыбнулся сыновней наивности:

– Бритый – татарин…

– Стриженый…

Отвернулся от скуки:

– Брито.

– Стрижено!

– Брито!

Вяло кинул жезл. Оглянулся нехотя: царевич на полу. Алое пятно. Почему? Пятно растет…

Вот она – та, ночная жилка: «стрижено – брито»…

Челядь прибывала. Зевнул. Ушел в терем к царице – к шестой жене.

3. Халтурщики

Царь Иван Васильевич выпил полный кафтан пенистого каравая, который ему привез один посол, который хотел получить товар, который царь продавал всегда сам во дворце, который стоял в Кремле, который уже тогда помещался там, на месте, на котором он стоит теперь.

– Эй, человек! – крикнул царь.

– Чего изволите, ваше благородие? – еще из хоромы спросила уборщица, которую царь вызвал из которой.

– Меня кто-нибудь еще спрашивал?

– Суворов дожидается, генерал. Потом Мамай заходил– хан, что ли…

– Скажи, пускай завтра приходят. Скажи, царь на совещании в боярской думе.

Пока уборщица топала, спотыкаясь о пищали, которые громко пищали от этих спотыканий, царь взялся за трубку старинного резного телефона с двуглавым орлом. Он сказал:

– Боярышня, дай-ка мне царевича Ивана. Ага! Ваня, ты? Дуй ко мне! Живо!

Царевич, одетый в роскошный чепрак и такую же секиру, пришел сейчас же.

– Привет, папочка. Я сейчас с индийским гостем сидел. Занятный такой индеец. Весь в перьях. Он мне подарил свои мокасины и четыре скальпа. Зовут его Монти-гомо Ястребиный Коготь.

– Ас татарским послом виделся?

– Это со стриженым? Будьте уверены.

– Он бритый.

– Стриженый.

– Бритый!..

Царь Иван ударил жезлом царевича, который, падая, задел такой ящик, в котором ставят сразу несколько икон, которые изображают разных святых, которых церковь считает праведниками.

Туг прибежали царские стольники, спальники, рукомойники, подстаканники и набалдашники…