Текст книги "Пародия"

Автор книги: авторов Коллектив

Советская девушка Лера Васильева вышла замуж за итальянца Спада, тезку Муссолини. Вначале ее муж назвался просто Беном, и она, ни о чем не подозревая, поехала с ним в Италию к Бениной матери. Все там было не как в Москве В магазинах были товары. Это было пугающе непривычно. «Что-то тут не так», – насторожилась Лера.

Антонин Свешников писал картины стилем рюс.

– Мистер Свешников, – спросил его один иностранец, – вас устраивает метод соцреализма?

– Нет! – ответил Свешников, густо окая.

У рабочего человека Феликса Самарина не было конфликтов отцов и детей с отцом.

– Давай, отец, потолкуем, – сказал сын.

– Изволь, – согласился отец, – но только если о заветном. Размениваться на пустячки не намерен. Что тебя заботит, сынок?

– Две заботы сердце гложут, – чистосердечно признался Феликс, – германский реваншизм и американский империализм. Туг, отец, что-то делать надо. И еще одна закавыка. Давно хотел спросить. Скажи, пожалуйста, был тридцать седьмой год или же после тридцать шестого сразу начался тридцать восьмой?

– Тридцать седьмой! Это надо же! – уклончиво воскликнул, отец. Его взгляд стал холодней, а глаза потеплели.

– Уравнение с тремя неизвестными, – сказал он молча. – Икс, игрек, зек.

Оборудованный по последнему стону запкаптехники шпион-фургон был рассчитан на демонтаж советской идеологии, психологии и физиологии. В нем ехали: германский немец штурмбаннфюрер Клауберг, хитро изменивший свою фамилию на Клауберга же, итальянский русский Карадонна-Сабуров, Юджин Росс и многоразнопестроликонациональная мисс Порция Браун.

Росс – это бокс, Браун – это секс. Она была крупнейшей представительницей модного сейчас на Западе экзистенциализма. Ее постель имела рекордную пропускную способность. В сущности, это была не постель, а арена яростной борьбы двух миров. Мисс Порция Браун не просто отдавалась – она наводила мосты.

Наш выдающийся (в правую сторону) писатель Василий Булатов приехал в ихнюю Италию. Булатов был даже не инженер, а офицер человеческих душ. Ему было мало их изваевывать – он хотел их завоевывать.

– Зовите меня просто Сева, – удивительно просто и демократично сказал Василий Петрович Булатов Лере Васильевой. «Он похож на горного кочета, расправляющего свои орлиные крылья, – подумалось Лере Васильевой, и что-то где-то в ней радостно екнуло. – А как просто держится: вот уж ни за что не скажешь, что талантливый».

Порция Браун приступила к работе.

– Можно я буду вас звать просто Фелей? – тихо спросила она, прижимаясь к Феликсу Самарину бедром со вделанным микрофончиком.

– Я назван Феликсом в честь Железного Феликса, – наотмашь отрубил Феликс.

Порция прикусила свой лживый язычок, в ее бедре что-то щелкнуло.

– Опять короткое замыкание, – грубо выматерилась мисс на одном из иностранных языков. Ей, космополитке, было все равно на каком.

Василий Булатов был человек слова. И дела. Его девизом было «Слово и дело». Он помог Лере Васильевой вернуться домой из итальянской глуши. Взволнованная, она ходила по московским улицам.

– Ну и что с того, что в магазинах нет товаров, – спорила она с Бенито, – но ведь нету наших, советских товаров, а не их показной трухи.

Стоило Василию Булатову столкнуться с людьми с законченным высшим образованием – его жизнь становилась невыносимой: сразу же насмешки, желание сказать ему побольней, покомпрометационней. Если бы не встречи с неискушенным в литературе читателем – совсем бы пропал.

Людей он называл ласково-уменьшительно: винтики. Себе отводил роль отвертки. Вернее – завертки.

Булатов не терпел Булатов – тех. что бренчат о последних троллейбусах.

– Ну почему «последний»? – искренно недоумевал он под одобрительный гул и сочувственный хохот рабочего класса. – Что у нас, троллейбусов мало, что ли?

Булатов неудержимо рвался в будущее. Его любимым выражением было: осади вперед!

Антонину Свешникову стало душно в стиле рюс, и он, порвав со своим рюсским прошлым, написал широкоформатное полотно – «Рабоче-крестьянская мать». Счастливая, она родила двойню: рабочего и крестьянина.

– Как вы назовете вашу картину? – ехидно спросил его один иностранец.

– Гегемона Лиза! – с ходу рубанул Свешников.

А между тем мисс Порция Браун, как все враги, не дремала. На этот раз она собрала в комнате Ии советских парней и девушек и с маху бросилась в диверсию. Испытанное средство: индивидуальный половой террор. Напоив гостей антисоветским джином, мисс начала раздеваться под ритмично и мелодично растлевающую молодые и неопытные души музыку.

– Разрешите стриптиз считать открытым, господа, – весело закричала мисс, привычно расстегивая пуговицы на блузке из поддельной искусственной ткани.

– Товарищи! – раздался голос Ии. – За что боролись? Наша правда выше голых фактов.

Порция неотвратимо расстегивала блузку.

– Товарищи! Братья и сестры, к вам обращаюсь, друзья мои! – набатно гремел голос Ии. – Вспомним взятие Зимнего, раскулачивание кулака, обеднячивание бедняка, пять в четыре, мир во всем мире…

Но мисс Порция Браун уже выходила за пределы своей юбки. Еще минута, и наши парни и девушки увидят то, чего…

«Скорей! К своим! Этого не должен увидеть каждый!» – задыхалась Ия.

..Узнав, в чем дело, Феликс посерел, осунулся и возмужал. Когда он, только что вышедшая за него замуж Лера Васильева и Ия ворвались в стриптизную, раздевалась девица с лошадиным лицом, не понимая, что она троянский конь мировой реакции. Ее белье лежало на полу как белый флаг политической капитуляции.

Да, Порция Браун честно отрабатывала свой хлеб, свою порцию, или, по-нашему, пайку.

– Караул устал ждать, – произнес Феликс сурово, но грозно.

Заливаясь слезами, мисс стала одеваться.

Такого поражения многие годы не знал Пентагон.

– Прости, отец, опять я к тебе, – сказал Феликс, входя. – Так как же все-таки – был тридцать седьмой год или нет? Не знаю, кому и верить.

– Не было, – ответил отец отечески ласково, – не было, сынок, но будет…

Юрий Левитанский
(1922–1996)

или Часть первая, самая короткая, но важная, ибо содержит в себе полный научно выверенный канонический текст «Сказания о зайце», которое и положено автором в основу этой книги

Сказание о зайце

 
Раз, два, три, четыре, пять.
Вышел зайчик погулять.
 
 
Вдруг охотник выбегает,
Прямо в зайчика стреляет.
 
 
Пиф-паф, ой-ёй-ёй.
Умирает зайчик мой.
 

Примечание автора.

В некоторых редакциях «Сказания», явно относящихся к более позднему времени, после слов «Умирает зайчик мой» следовали еще две строки:

 
И везут его домой,
Потому что он живой.
 

Развитие этой гуманной идеи получило свое отражение и в ряде сочинений, составляющих вторую часть настоящей книги.

или Часть вторая, главная и самая существенная, ибо именно из нее-то мы и узнаем, как, по представлению автора, поэты хорошие и разные написали бы все это по-своему, по-хорошему и по-разному

Царевич

 
О ряд от единицы до пяти!
Во мне ты вновь сомнения заронишь.
Мой мальчик, мой царевич, мой звереныш,
не подвергайся этому пути!
 
 
Душа твоя звериная чиста.
Она наивна и несовременна.
Длина твоих ушей несоразмерна
внезапной лаконичности хвоста.
 
 
О заюшка, ужасен жребий твой!
Меня твоя доверчивость пугает.
Зачем высокий лучник выбегает из будки
с газированной водой?
 
 
Груба его неправая ладонь,
несущая надменно сковородку.
С усмешкою, присущей скомороху,
он говорит: – В огонь его, в огонь!
 
 
О, не ступай за грань сковороды,
чтоб шкурка твоя добрая шипела,
в печальных очертаниях Шопена
приобретая видимость еды!
 
 
Скорей на дачу, к долгому труду!
Там, отвергая праздность и забаву,
из хлопьев снега вылепим мы бабу
и нарисуем домик и трубу.
 
 
Ты побежишь раздетым по двору,
но я не упрекну тебя ни словом.
Я стану говорить старинным слогом, —
иди ко мне, играй со мной в игру!
 

Заячье отступление

из поэмы «Треугольные уши»

 
Фиеста феерий!
Фатальная зависть!
Долой Рафаэля!
Да здравствует заяц!
 
 
Жил огненно-рыжий охотник Мишель.
Из зайца он сделал, мошенник, мишень.
Дабы добывать ежедневный пирог,
он в зайца стрелял через задний порог.
 
 
А зайка, а зайка бежал по параболе.
Его не убили, его не поранили.
Не делали «пиф» и не делали >паф> —
он сам испугался, случайно упав.
 
 
А зайка, а зайка
уже – боже мой!
Он белый, как сайка.
Он антиживой.
 
 
Распалась семья,
в которой семь я,
а восьмой,
мерцающий, как неон,
говорит, что и он – не он.
 

Баллада о зайчике Роуфе,

охотничьем сыне Баграте,

чуреке и чебуреке

 
У злобы – свои законы,
у чести свои права.
Есть заяц, и есть охотник.
Инжир, курага, айва.
За рынком у старой хашной
сошлись они, аккурат,
заяц по имени Роуф
и охотничий сын Баграт.
Лил на ущелье месяц
свой черный венозный свет.
И сказал Баграт: – Нэнавижу! —
и вскинул свой пистолет.
И в хашной умолкли споры,
когда он привстал в седле.
Но пуля в стволе молчала.
Молчала пуля в стволе.
Она молчала как рыба,
навага, судак, филе…
Все так же в ущелье месяц
лил свой венозный свет,
когда Роуф сказал Баграту:
– Ну-ка, дай сюда пистолет! —
Когда торжествует дружба,
с дороги уходит злость.
И бросил Баграт ему пистолет,
как бросают собаке кость.
Уже текла по горам заря,
как течет виноградный сок,
когда Роуф своею рукой всадил
пулю себе в висок…
Да здравствует сила сильных!
Пусть слабый не будет слаб!
Да здравствует дух броженья,
шашлык и люля-кебаб!
 Да здравствуют ритмы Киплинга,
папаха, аллюр, абрек,
фазаны и козлотуры,
мангал, чебурек, чурек!
 

Маленький Гулливер

 
Чтоб зайцем стать – не надо им родиться,
как стать рагу – не надо быть рагу.
Не собираюсь в зайца превратиться,
но бить по зайцу – тоже не могу!
 
 
Напрасно зайцефобы-зайцегубы
ехидно морщат маленькие губы!
Напрасно зайцеловы-зайцестрелы
в меня пускают маленькие стрелы!
И вовсе зря иные зайцефилы
в меня втыкают маленькие вилы,
свои мне предлагают постулаты,
как надевают маленькие латы,
и маленькую должность, и в придачу
мне предлагают маленькую дачу.
 
 
Мне ведом путь, который им неведом:
не зайцеедом быть, а зайцеведом!
И пусть погибну я от зайцелюбья —
но, зайцелюб,
останусь зайцу люб я!
 

Восьмое чувство

 
Я с Музой
Глубокою ночью
Шел около «Националя».
Там зайца
Я видел воочью —
Уже начинять начинали.
Вернее, едва начинали
Опасное это занятье.
Едва ли имея понятье,
Кого они там начиняли.
В соседстве с дымящею печью,
Где блики бегут по обличью,
Владеющий слухом и речью.
Он не был обычною дичью.
И я его видел идущим,
На крыльях упругих летящим.
Бегущим по грядкам грядущим,
Сырую морковку едящим.
Над листьями репы и лука.
Над свеклами бурого цвета
Он несся со скоростью звука.
А также со скоростью света.
Он кланялся пущам и рощам,
И было сравнить его не с чем,
И не был он нищим и тощим,
А был он поющим и вещим.
…Тут некто
Высокого роста
Воскликнул:
– Но как это можно?
Да, все это было бы просто.
Когда б это не было сложно!
 

Элегия на смерть Джона О’Грэя,

достопочтенного зайца, эсквайра

 
Меж речкой Твид и речкой Спей,
Где вереск и все прочее,
Жил бедный заяц Джон О’Грэй,
Отец семьи и прочее.
 
 
Хоть был лишен
Наш бедный Джон
Чинов, наград и прочее.
Зато был шерсти не лишен,
Хвоста, ушей и прочее.
 
 
Однажды, три-четыре-пять,
Позавтракав и прочее.
Он в рощу вышел погулять
И, так сказать, все прочее.
 
 
Он был не в бархат разодет.
Как тот бездельник Билли, —
Берет с пером и старый плед
Его одеждой были.
 
 
При всем при том,
При всем при том
С бездумною отвагой
Махал он весело хвостом,
Как пикой или шпагой.
 
 
Но у развилки трех дорог,
Где ельник и все прочее,
Его охотник подстерег
И застрелил и прочее.
 
 
Он взял себе берет и плед,
А пух и прах О’Грэя
Трактирщику за шесть монет
Он продал не жалея.
 
 
А тот из Джоновых костей
Сварил бульон и прочее
И этим потчевал гостей
 
 
Под крепкий эль и прочее.
Но все, кто ели тот обед,
И все, кто Джона ели,
Не о трактирщике, нет-нет,
Не об охотнике, о нет —
О Джоне песню пели.
 
 
Вот так под старых кружек звон,
И шутки, и все прочее
Был воскрешен наш добрый Джон,
Отец семьи и прочее.
 
 
И с той поры уж сколько лет.
Как бы воскресший из котлет,
Из супа и все прочее,
Он на земле живет опять
И раз-два-три-четыре-пять
Выходит в рощу погулять
И, так сказать, все прочее.
 

Прощание с Ленькой Зайцевым

 
Словно бы на зависть грустным арбатским
мальчикам,
арбатские девочки, безнадежно влюбясь,
Леньку Зайцева называли ласково зайчиком —
ваше высочество, говорили,
и просто князь.
А когда погулять выходил он с черного хода,
сто прелестных охотниц
выбегали из своих засад,
розовые лошади били крылами,
начиналась охота,
из которой никто не старался вернуться назад.
А они в него корочкой, видите ли,
поджаристой,
пирогом с грибами – в семейный, извините,
круг.
А он на плечо шарманочку —
и пожалуйста,
потому что шофер в автобусе —
его лучший друг.
А он на свои на рыжие, как порфиру,
фуражку.
А он их сам, понимаете, убивал.
А последний троллейбус
развозил по Сивцеву Вражку
ситцевых девочек, убитых им наповал.
Плакала на Смоленской флейта,
лесная дудочка.
Бил на Садово-Кудринской барабан любви.
Ночь опускалась,
короткая, как мини-юбочка,
над белыми дворниками,
изящными, как соловьи.
И стоял, как замок отчаянья,
арбатский дворик,
жалуясь, печалясь, безнадежно моля…
Плачьте, милые девочки,
пейте паригорик!
Пейте капли датского короля!
 

Сто двадцать лет спустя

 
Не в «ЗИЛах» и не в новеньких «Победах»,
не думая, что станут в них стрелять,
два зайчика на двух велосипедах
отправились немножко погулять.
 
 
Но, по ошибке взятый на поруки,
большая сволочь и антисемит,
охотник к ним протягивает руки
и гнусными зубами шевелит.
 
 
Сейчас начнутся грозные событья.
Мой зайчик закачается в седле.
Но чтоб не допускать кровопролитья,
живут мои герои на земле.
 
 
И если уж дойдет до столкновенья,
я крови все равно не допущу:
я встану посреди стихотворенья,
охотника в лягушку превращу.
 
 
И вы не бойтесь, глупенькие зайки:
я в случае чего вас воскрешу.
Куплю вам в ГУМе трусики и майки
и на свою жилплощадь пропишу.
 
 
Я дам вам пряник и другие сласти,
надену октябрятские значки.
Не надо плакать при Советской власти!
Утрите ваши слезы, дурачки!
 
 
Пускай горит на мордочках румянец!
Охотника не бойтесь моего!
Я пошутил, ведь он – вегетарьянец,
мясная пища – гибель для него.
 
 
Мне вся его семья давно знакома.
Он не имел оружия вовек.
Он просто заместитель управдома,
вполне интеллигентный человек.
 

Строгая морковь

 
Не в смысле каких деклараций,
не пафоса ради, ей-ей,
мне нравятся серые зайцы —
те золушки наших полей.
 
 
Мне праздника лучшего нету,
чем видеть опять и опять —
по этому белому свету
тот заяц идет погулять.
 
 
Ни шелка на нем, ни шевьота.
Ни юбок на нем, ни рубах.
Как красный колпак санкюлота —
морковка в суровых зубах.
 
 
Не плод экзотический юга,
чья дряблая кожа пестра, —
а скромная дочь огорода,
больших удобрений сестра…
 
 
Но грозный, как тень трибунала,
сидит на своем чердаке
охотник в коротеньком платье,
с кулацким обрезом в руке.
 
 
Он зайца в ловушку заманит,
морковку его отберет.
Он с этою целью ложится
и с этою целью встает.
 
 
Но вы понимаете сами —
я зайца в обиду не дам.
Высокую чашу питанья
я с ним разделю пополам.
 
 
Я дам ему, может, рублевку
из малой получки моей —
пусть купит другую морковку,
какая еще покрупней.
 
 
Я буду доволен, по сути, —
была бы у зайца всегда,
в железной домашней посуде
красивая эта еда!
 

Ключик

 
Был дождик в полусне,
канун исходам.
Был зайчик на стене,
была охота.
 
 
Был дачный перегон,
грибы, сугробы.
Варили самогон.
Зачем? А чтобы.
 
 
Варили вермишель.
Когда? Вначале.
Когда еще —
Мишель, ау! —
кричали.
 
 
Меж всех этих забот,
охот, получек
он был как словно тот
скрипичный ключик.
 
 
Он смутно различал
сквозь суть причины
концы иных начал,
иной кручины.
 
 
Диван вносили в дом,
тахту с буфетом.
Но суть была не в том,
а в том и в этом.
 
 
И пусть он не был тем,
а все ж заметим,
что был он между тем,
и тем, и этим.
Он частью был всего,
что было тоже.
А впрочем, ничего.
 

Был дождик в полусне, канун исходам.

Был зайчик на стене, была охота.

Был дачный перегон, грибы, сугробы.

Варили самогон.

Зачем? А чтобы.

Варили вермишель.

Когда? Вначале.

Когда еще – Мишель, ау! – кричали.

Меж всех этих забот, охот, получек он был как словно тот скрипичный ключик.

Он смутно различал сквозь суть причины концы иных начал, иной кручины.

Диван вносили в дом, тахту с буфетом.

Но суть была не в том, а в том и в этом.

И пусть он не был тем, а все ж заметим, что был он между тем, и тем, и этим.

Он частью был всего, что было тоже.

А впрочем, ничего.

Владлен Бахнов
(1924–1994)
«Белеет парус одинокий…»

Парус, парус…

 
Шел я, от ходьбы упарясь,
По-пехотному, пешком.
Шел и вдруг увидел парус
Прямо в море голубом.
А по совести признаться.
Между нами говоря,
Парус – он не станет, братцы,
Даром по морю болтаться
И белеть в тумане зря.
 
 
Я до выдумки охочий,
И подумал я тайком:
Что он ищет днем и ночью
И чего, промежду прочим,
Кинул он в краю родном?
Почему он все маячит.
Все белеет над водой?
Счастья ищет – не иначе.
Вот так, думаю, задача,
Елки-палки – лес густой!
 
 
Ах ты парус-парусище.
Счастья ищешь? Вот чудак!
Присмотрелся: нет, не ищет.
Показалось только так…
Сел я, значит, на пригорке.
Скрутку в палец толщиной
Закурил я из махорки
Для завесы дымовой.
 
 
(В нашем деле, если горько.
Если что-нибудь не так.
Выручает нас махорка.
Дело, стало быть, табак.
Без махорки – как без рук,
Как на празднике без брюк.)
И меня от той махорки
Осенило на пригорке:
Хочет бури парус мой!
Как сказал бы Вася Теркин:
– Будто в бурях есть покой!
 

Парусиада

 
Да, он, мятежный, просит бури,
Летящей в грохоте тирад,
В неописуемом сумбуре
Над Эйфелевой башней, над
Тулузой, Тулой, Сальвадором,
Сорбонной, черт ее дери,
Над склеротическим собором
Парижской Богоматери,
В котором есть такие ниши,
В которых молятся тому,
Которому плевать на нищих,
Которые пришли к нему!
Да, он, мятежный, просит бури!
Он адекватен ей без слов!
Пусть грохнет по клавиатуре
Тупоголовых черепов!
Катитесь к черту, лежебоки,
Вам не понять ни бе, ни ме!
Белеет! Парус! Одинокий!
By компрене? By пониме!
 

Хватит!

 
От лица
моего
Поколения
Заявляю
Без
церемоний:
– Не чувствую
Умиления
При виде
паруса
В море.
Это красиво,
каюсь,
Пусть
ахают
Ткни и
Ткни,
Но
существует
Парус
Для красоты.
Что
ли?!
Уолл —
стрит
Свои планы
Лелеет,
Коварные
планы
Вынашивает.
А он
все
в тумане
Белеет.
Белеет
и нашим
И вашим?!
У всех
трудовые
будни.
А парус,
он что —
Хворый?
Ведь то,
что он ищет
Бури,—
Так
это
ж
Одни разговоры!
Но если
ты ищешь.
Парус, —
Берись
за работу
Любую.
Иди
в геологи,
Парень,
И
ищи
руду.
А не
Бурю!
 

О парусе, палтусе и страусе

 
Смотри, какой парус!
Смотри, какой белый!
Вокруг него хаос,
А он плывет смело.
А он плывет белый,
А он плывет смелый,
И из него песни
Попробуй
Не
Сделай.
 
 
А ты говоришь: – Где парус? —
А ты говоришь: – Где белый? —
А сам ты, как рыба палтус.
Упитанный и дебелый.
Нет, ты совсем не парус,
Не лодка и не шаланда,
Ты, словно птица страус,
Хоть не лишен таланта.
 
 
Я говорю: – Ветер свищет! —
А ты говоришь: – Обойдется… —
Я говорю: – Мачта гнется! —
А ты говоришь: – Разогнется! —
Парус ушел в волны,
Волны ушли в море,
Море ушло в полночь,
А ты ушел в спальню.
Ах, ты такой трезвый,
Ах, ты такой пресный,
Что из тебя песни
Не выйдет,
Хоть
Тресни!
 

К вопросу о парусе

 
Белеет парус. Я в море купаюсь,
Я вспоминаю школу мою.
Мы проходили «Белеет парус
Одинокий…»
Лермонтова М. Ю.
 
 
По программе, которую утвердил
Наркомпрос,
Изучали мы это произведение.
А я пацаном любознательным рос,
А я задавал за вопросом вопрос
(Что ищет парус? – первый вопрос.
Что кинул парус? – второй вопрос),
Я задавал за вопросом вопрос —
И не получал объяснения.
 
 
Всю жизнь я искал на вопросы свои
Ответы. Нашел. И теперь без отсрочки
Хочу поставить точки над «i».
Точки над «i» —
это наши точки.
Красивую ложь мы придумать смогли бы,
Но лгать не хочу и не буду,
ибо
Следует правде в глаза смотреть.
Что ищет парус? Он ищет рыбу!
Что кинул парус? Он кинул сеть!
(Добавлю для ясности в этом вопросе:
«Кинул сеть» – в смысле «забросил».
И, значит, читать эту фразу впредь
Следует так: он забросил сеть.)
 
 
Парус не стонет, не ноет, не хнычет.
Народ перед ним поставил задачу:
Выполнить план рыбодобычи,
Не забывая о рыбосдаче.
И в сети к нему заплывает сельдь —
Здоровая пища, полезная снедь.
 
 
Мне нравится парус. Мне он симпатичен.
Я лично желаю ему удачи
Как в отношении рыбодобычи,
Так в отношении рыбосдачи.
 
 
 Я верю: вплывет в магазины рыба,
Щука, окуни и караси.
Так скажем парусу наше спасибо,
Простое рабочее наше мерси!
 

Изучали мы это произведение. А я пацаном любознательным рос, А я задавал за вопросом вопрос (Что ищет парус? – первый вопрос. Что кинул парус? – второй вопрос), Я задавал за вопросом вопрос – И не получал объяснения.

Всю жизнь я искал на вопросы свои Ответы. Нашел. И теперь без отсрочки Хочу поставить точки над «1».

Точки над «1» —

это наши точки.

Красивую ложь мы придумать смогли бы, Но лгать не хочу и не буду, ибо

Следует правде в глаза смотреть. Что ищет парус? Он ищет рыбу! Что кинул парус? Он кинул сеть! (Добавлю для ясности в этом вопросе: «Кинул сеть» – в смысле «забросил». И, значит, читать эту фразу впредь Следует так: он забросил сеть.)

Парус не стонет, не ноет, не хнычет. Народ перед ним поставил задачу: Выполнить план рыбодобычи, Не забывая о рыбосдаче.

И в сети к нему заплывает сельдь – Здоровая пища, полезная снедь.

Мне нравится парус. Мне он симпатичен. Я лично желаю ему удачи Как в отношении рыбодобычи, Так в отношении рыбосдачи.

Я верю: вплывет в магазины рыба, Щука, окуни и караси.

Так скажем парусу наше спасибо, Простое рабочее наше мерси!