Текст книги "Пародия"

Автор книги: авторов Коллектив

Владимир Лифшиц
(1913–1978)

Мои друзья

 
Мои друзья – загадка для меня:
Ровесники мы с ними, почему же
Я лучше становлюсь день ото дня,
А вот друзья – день ото дня все хуже?
 
 
Тот оплешивел, этот окривел.
Тот с зонтиком,
Тот хлюпает калошей.
Собачки, дачки, карты – их удел.
Мои друзья – плохие. Я – хороший.
 

Гипотенуза

 
Я – Петр Первый,
я – сын Расей,
Любитель пергал[25]25
  Пергала – слово, которого нет в словарях.


[Закрыть]
и лососей!
Я – город Веймар!
Я – вернисаж!
Я – веткой вербы
к вам за корсаж!
Язык резонов,
оревуар!
Я – Лактионов,
я – Ренуар!
В Париж!
В Тулузу!
На ринг!
На трек!
Шаром в ту лузу,
Тулуз-Лотрек!
Есть сто речушек —
один порог.
Есть сто ватрушек —
один пирог.
Мне ветер сушит
разрез ноздрей.
Есть сто Андрюшек —
один Андрей!
Я – воз не сенский,
не сена воз, —
Я – Вознесенский,
 возник из звезд!
И, словно плетью
меня хлеща.
Сплетеньем сплетен,
сплеча, сплеча!..
Я – искра, искра,
контакт искрит!
Я вокруг смысла,
что в строчках скрыт.
Оригинальности
пущей для —
Даю
гигантского
кругаля!
 

Добро

 
Добро должно быть с кулаками,
Но если результата нет,
Добру годится также камень,
Годится палка и кастет.
 
 
Хоть вывод мой и необычен.
Но если после зуботычин
Твой лучший друг на землю – бряк!
То это значит – ты добряк.
 

Баллада о простом пиджаке

 
Девочка
Берегом речки бежала.
Вдруг оступилась
И в воду упала.
 
 
Смотрит народ
От зари до зари,
Как поднимаются
Вверх пузыри.
 
 
Тут бы, конечно.
Той девочке крышка,
Если б не ехал
В трамвае парнишка.
 
 
Этот парнишка
В простом пиджаке
Лихо подпрыгнул
И скрылся в реке.
 
 
Уйма собралась
У речки народу.
Смотрит народ
На бурлящую воду.
 
 
Смотрит народ,
Как парнишка простой
Станет спасителем
Девочки той.
 
 
В этот же день
В половине шестого
Ищут повсюду
Парнишку простого.
 
 
Ищут парнишку
И этак и так.
Ищет его
И писатель Маршак.
 
 
Средь человечьего
Шумного роя
Долго искал —
Не нашел он героя.
 
 
Трудно!
Единственный признак —
Пиджак…
 
 
Так был наказан
Писатель Маршак.
 

Переформировка

 
Почти вот так же ландыши цвели.
Когда, минуя Невскую Дубровку,
Меня комбаты хмурые вели
В глубокий тыл на переформировку.
 
 
Там зампотехи встретили меня,
Когда я шел вдоль Невского проспекта,
И решена была к исходу дня
Проблема моего боекомплекта.
 
 
Потом в теплушке, сидя на полу,
Я по стене размазывал варенье.
 Кончалось детство.
Ротный спал в углу,
Не зная про мое стихотворенье.
 

Шамовка

 
В ресторанах родной земли
На втором году пятилетки —
Вилки, ложки, судак-орли,
Накрахмаленные салфетки.
 
 
Возражений особых нет.
Судака я запью нарзаном.
Но шамовку минувших лет,
Забывать нипочем нельзя нам!
 
 
Мы садились за стол, черны,
И движением рук усталым
В рот пропихивали блины,
Что припахивали металлом.
 
 
Нам заказывал бригадир —
Вот о чем я сейчас толкую, —
Не какой-нибудь там пломбир.
Не телятину никакую.
 
 
Но в немыслимой той дали
Представлялась нам почему-то
Повкусней судака-орли
Каша, рыжая от мазута.
 

Сергей СМИРНОВ

1

Фуганок и фуга

 
С Фуганком
повстречалась
Фуга.
 
 
Мораль:
им не понять
друг друга.
 

2

Лев и комар

 
Комар
отчаянно
зудел
И Льва
нечаянно
задел.
Иной
работничек пера
Напоминает
Комара.
 

Владимир СОЛОУХИН

Люблю

 
Люблю растенья: пестики, тычинки,
Пыльцу люблю, люблю стволы и ветви:
Еще люблю животных травояд ных,
А тех, что любят мясо, не люблю.
В младенчестве (люблю об этом вспомнить)
Я ловко забирался на деревья
И разорял там гнезда ястребов.
Сворачивая шейки ястребятам:
Я не хотел, чтоб выросли они
И клювики окрепшие вонзили,
А также когти в полевых мышей.
Когда бы жил я в Африке Центральной,
Я львят ловил бы и тигрят игривых
И прекращал бы их существованье.
Пока у них не выросли клыки.
Но стоп! Довольно! Эти рассужденья
Нас заведут, читатель, далеко,
Поскольку человеческие дети,
Чуть подрастут, уж тоже точат зубки
На антрекоты и на шницеля…
Итак, люблю растенья и животных,
А также стих люблю продолговатый,
Лишенный рифмы.
Пусть Уолт Уитмен
Четырежды в гробу перевернется,
Но я не откажусь от этой формы,
Где можно рассуждать о том о сем,
И вновь о том, и, наконец, об этом!
 

Роберт РОЖДЕСТВЕНСКИЙ

Рождественский поцелуй

…хотя лобызаться с Фордом

Я, в общем-то,

Не собираюсь…

 
За Робертом
Рождественским
Бежит,
рыдая,
Форд:
– Ах, почему ты,
Роберт,
Так нестерпимо
горд?!
Ты подари мне,
Роберт,
Горячий поцелуй!..
– No! —
отвечает Роберт. —
No, мистер!
Не балуй!..
Здесь не раскроет
в роберта
Рабочий человек…
Не совратишь ты
Роберта,
Миллиардер,
вовек!
Не та организация,
Другое авеню.
С тобою
лобызаться я
Повре
ме
ню.
Ступай
своей дорогою
Над пропастью,
где рожь!
И я тебя не трогаю,
И ты меня нетрожь!.. —
Неоном
окантованный.
Плешивый,
злой как черт,
Уходит
нецелованный,
Несчастный
мистер Форд.
 

Василий ШУКШИН

Пека

Пахло мокрой ботвой, с огородов наползал туман. Дед сидел на завалинке блеклый, как ботва, перхал, моргал слезящимися глазами. Подсел Пека. Обритая шишковатая его голова напоминала невыкопанную картофелину.

– Чего это ты – наголо? – спросил дед, ощупав Пекину голову негнущимися пальцами. – Али мода у вас, у теперешних, такая?

– Темный ты, дед, – с горьким сожалением сказал Пека, дыхнув третьеводнишним перегаром. – Ничего кругом не понимаешь. Остригли меня. Вот тебе и вся мода.

– Неужто забрили?

– Это в каком смысле?

– В армию уходишь? На действительную?

– Совсем ты, видать, из ума выжил. В милиции остригли. За мелкое хулиганство.

– Это как же так?

– Придрались, гады… – В хрипловатом Пекином голосе зазвенела обида. – Я ему разок всего и сунул. По очкам.

– Это кому же?

– Агроному, кому же еще? А он, фраер, – в милицию. Нет того, чтобы по-хорошему… Уеду я, дед.

Пека сорвал лопушину. Пожевал. Бросил.

– Помру я скоро, – сказал дед.

– Оклемаешься.

– Хрен я оклемаюсь.

Подошла кошка, серая, как туман, наползавший с огородов. Поглядела слезящимися глазами. Пека взял ее за хвост. Раскрутил. Бросил. Кошка мягко приземлилась в огородах.

– Уеду, – сказал Пека.

…Звали его Петр Васильевич Евстигнеев. Год рождения – 1942-й. Женат. Двое детей. Брат в торговом флоте. В детстве любил ловить раков.

Борис ЛАСКИН

Торт «пралине»

Петр Петрович Перепелкин – мужчина подпенсионного возраста, с круглой проплешиной и тонким голосом – весело ввалился в двухкомнатную отдельную квартиру своего племянника Миши со всеми удобствами на третьем этаже крупноблочного дома, недавно полученную им в порядке улучшения жилищных условий, и бодро воскликнул ставя на круглый стол рижского столового гарнитура «Дзинтари» коробку с тортом «пралине»:

– Здравствуйте, я ваш дядя Петя!

– Петро, – поправил племянник.

– Ну, если хочешь, то Петро, – охотно согласился Петр Петрович. – Может, ты меня в детстве так и называл, ведь мы лет двадцать не виделись. – И все весело захохотали.

– А это твоя жена Люся, я сразу узнал ее по фотографии.

– Не Люся, а Муся, – поправил племянник, набивая рот дядюшкиным тортом.

– Разве? – удивился дядюшка. – Простите меня, старого склеротика. – И все дружно рассмеялись.

– А как здоровье тети Саши? – спросила Муся накладывая себе на десертную тарелку из нового сервиза, купленного в фирменном магазине «Данциг», второй кусок торта.

– Тети Паши, ты хотела сказать? – поправил ее дядюшка, и все так и покатились. – Ничего, не жалуется… А где Женька? Почему я Женьки не вижу?

– В школе Женька, – прошамкал племянник, дожевывая торт.

Отворилась дверь. Вошел Женька – курносый, веснушчатый подросток.

– Вот он, наш второгодник… то есть, я хотел сказать, второклассник, – представил его дядюшке племянник, и все весело рассмеялись.

– Как же так? – удивился дядюшка. – Я был уверен, что Женька – девочка, а это безусловно мальчик.

– Ясно, мальчик, – обиженно сказал Женька, поспешно засовывая в рот последний кусок торта «пралине». Все чуть было не расхохотались, но вовремя спохватились.

– Гриша, – обратилась к мужу удивленная Муся, – почему дядя Петроний решил, что Женя – девочка?

– А почему ты называешь меня Петронием, когда я Петр, а Мишу – Гришей, хотя он Миша? – в свою очередь спросил удивленный дядюшка. И тут все разъяснилось. Оказалось, что П. П. Перепелкин ошибся адресом: вместо Пятой Поперечной улицы попал на Пятую Перпендикулярную.

Все же остальное, кроме всех имен и пола ребенка, полностью совпало!

Это был чужой дядя!

Все очень смеялись.

Владимир СОЛОУХИН

По грибы

По грибы, сударь мой, ездят обычно с субботы на воскресенье. Месткомы фрахтуют у администрации автобусы, и этими автобусами грибники с корзинами и ведрами субботним вечером шпарят из Москвы по всем направлениям. На обочинах, не выходя из машины, кое-как перемогаются до рассвета, и, лишь только начинает развидняться, они уже в лесу.

Я тоже ездил несколько раз подобным образом. А потом перестал. Теперь у меня другая система.

Вы будете смеяться, а я вам скажу, что нет ничего лучше, как ездить по грибы в понедельник. Да-да, именно в понедельник! Вы спросите: как же так, ведь накануне грибники прочесали все Подмосковье? А вы послушайте…

Ежели лето грибное, то настоящего грибника грибы всегда дожидаются. Это проверено. Ну а ежели не грибное, то и тогда настоящий грибник не вернется с пустыми руками. Конечно, при условии, что поедет в понедельник.

И нет никакой надобности трястись в автобусе, ночевать в нем, притулившись на сиденье и стуча зубами от холода. Отработав в воскресенье, вы организуете себе свободный понедельник, утром, часиков в девять, встаете, умываетесь, бреетесь, завтракаете – все как полагается – и нормально, пригородной электричкой едете себе в какой-нибудь подмосковный лесок или рощицу. И не обязательно далеко, а километров за тридцать или сорок. Опыт показывает, что это самое верное расстояние. Ну а дальше все идет как по маслу.

Вот, к примеру, вчера. Поехал я… нет, не скажу, с какого вокзала, вы уж не обижайтесь: у нас, заядлых грибников, есть такая слабость – грибные свои места не афишировать… Ну, в общем, поехал, сошел, и вот я в лесу.

Иду. В левой руке корзинка, в правой – палка, в кармане ножичек, за спиной пустой вещевой мешок. Первым делом обследовал опушку. Стоп – подберезовичек… Аккуратно срезаю его ножиком, очищаю шляпку от земли и присохших травинок, кладу в корзинку. Иду дальше. Стоп – поллитровка от «Столичной». Поднимаю, осматриваю горлышко – не отбит ли край, – опускаю в вещевой мешок. Выхожу на лужайку. Посередине три молоденькие левитановские березки. Это место безотказное, я его заприметил еще с прошлого года. И точно: подбираю две посудины из-под «Старки», а пошевелив палкой под кустиком, извлекаю бутылку из-под портвейна «Тфи семерки».

Известно ли вам, что такое «ведьмины кольца»? Нет? Значит, грибник вы, извините, малоквалифицированный. «Ведьмины кольца» – это когда грибы растут не поодиночке, а кругами. Большая для грибника удача обнаружить «ведьмино кольцо». Ну так вот, вчера я его нашел! Представьте себе небольшой лесной овражек, ельничек, пенек, а вокруг пенька, радиусом от него метра в четыре, разбросано семь или восемь бутылок: из-под водки, из-под пива, из-под лимонного ликера и даже из-под лимонада, что совсем уже редкость.

Собирать такие бутылки надо осторожно, чтобы не порезаться о пустые консервные банки.

Вот таким манером до обеда пошуруешь – в корзинке обязательно и подберезовички, и подосинович-ки, а то и боровичок забредет, а в вещевом мешке – рубля на три с копейками порожней посуды. Везти ее в Москву нет надобности: сдаешь тут же, в пристанционном поселке. Покупаешь на эти пустые бутылки одну полную и возвращаешься домой хоть и усталый, но хорошо отдохнувший.

Морис Слободской (р. 1913)
Александр Раскин (1914–1971)

Мудрость

 
Ты скоро лишишься, товарищ.
Последнего бреда и сна…
Любимая!
Ты пока спи.
А я загрустил всерьез.
Волга впадает
в Каспий,
Лошадь жует овес.
Идут водяные струи по всей ширине реки.
Немыслимые напевы коснулись моей строки.
Я понял, где дно, где берег, где ветер и где вода.
Забронзовели легкие, и выросла борода.
Луна от Орла до Казани лимоном висит на весу.
Я ел бутерброды с маслом, копченую колбасу.
Я все пережил и видел, времен чехарду познал.
В моем огороде – дядя, а в Киеве – бузина.
В моей телефонной книжке три тысячи номеров,
И между двумя звонками я чувствую бег миров.
Я тонко организован,
чувствую красоту, я целовал твои ноги —
статуя на новом мосту.
Кузнечиков стрекотанье,
веселый полет щегла,
Мудрость ночной опушки
на ребра мои легла.
Кариб приходил в Ткварчелы.
Абрек. Чебурек. Алла!
Радость большой дороги
на ноги мои легла.
Кричат петухи орлами,
синея, желтеет мгла.
Девушка чистила зубы —
на сердце мое легла.
Стоят молодые сосны —
сосна, сосна и сосна.
Я заблудился, товарищи,
и мне теперь не до сна.
Найду ли по сердцу родину?
Уходит, земля кругла…
Высокопарная скука
на книги мои легла!
И я себя вопрошаю,
весна, тишина, луна…
«Когда ж ты лишишься, товарищ,
последнего бреда и сна?»
 

Про Сережу

 
Я пришел в Гослитиздат,
Стал усат и бородат.
Потому что длинный волос,
Потому что сильный голос,
Потому что для ребят!
 
 
Раньше был Сережей просто.
Даже маленького роста.
А теперь – до облаков,
Потому что – Ми-хал-ков!
 
 
Дети любят красоту,
Дети любят высоту,
Я на радость всем ребятам
Заявляю, что расту!
 
 
Скоро буду я длинней.
Чем известный всем Корней,
Потому что он Чуковский,
Потому что я смешней.
 
 
Что касается Барто,
То она совсем не то.
Мне давно уже по пояс
Этой женщины пальто.
Мне почет всего дороже.
Я гуляю по Тверской,
Сто ребят кричат: «Сережа!»
Десять женщин: «Кто такой?»
 
 
Я, ребята, протестую —
Мне кричали раз гуртом:
«Прочитай про цепь златую.
Что висит на дубе том!»
«Всем спасибо за почет.
Это Пушкин вам прочтет!»
 
 
Я пишу ребятам книжки,
Их сосут, как леденцы,
Все девчонки, все мальчишки.
Все мамаши, все отцы,
Триста старых сторожей
Из различных гаражей,
Все, кто ходят в зал Колонный,
Все ребята с Малой Бронной,
Два котенка,
Два утенка,
Три веселых поросенка.
Знает каждый, кто таков
Сверхписатель Михалков.
Отойдите от меня —
Я сейчас напишу что-нибудь совершенно
замечательное!
 

Корова на лугу

 
Лавка керосинная открыта
Ровно с девяти до девяти.
Очень рано. Девочка с корытом
Даже не пытается войти.
 
 
Голубой старик выходит. «Ишь ты!» —
Говорит, кивает головой,
Дворник, премированный семижды,
По своей гуляет мостовой.
 
 
Запах огуречного рассола
К небу подымается. И вот
Сверстник мой, умен, красив и молод,
В стратосферу синюю плывет.
 
 
Ксения, Оксана или Рива —
Кто его ревнует к облакам?
Юноши осеннего призыва
С мая привыкают к сапогам,
 
 
Забывают желтые штиблеты.
Песню «Партизанскую» поют…
Осенью, зимой, весною, летом
На углу «Вечерку» продают.
 
 
Только я ее не покупаю —
Мне газету носят по утрам…
Шарики воздушные взлетают,
Под землей ребята едут в ТРАМ.
 
 
Мокро под дояодем, под крышей сухо,
Клейкая бумага на окне,
Прилепившись, погибает муха —
Вот он мир, открытый только мне.
 
 
Хороша страна моя родная.
Только я чего-то заскучал,
В розовом беретике, смешная,
Я тебя сегодня не встречал.
 
 
Ты тоннели роешь, золотая,
И грустишь от всякой чепухи.
Я тебя развеселю, читая
Вывески, плакаты и стихи.
 
 
Спишь или не спишь? Больна? Здорова?
Ты прости, родная, я бегу —
Лучшая по области корова
Где-то здесь пасется на лугу.
 

Я сибиряк по рождению

И фантазер по призванию.

 
Сядь, Ивановна, сядь, Степановна,
Сядь, Акимовна, у плетня.
Не пора ли вам слезы высушить,
Слезы высушить, слушать-выслушать,
Слушать-выслушать про меня?
 
 
За Якутсками, за Тюменями —
Ой какая лежит тайга!
Не кормили меня пельменями,
Я без роду гулял, без племени.
Во немыслимых сапогах.
 
 
За соседями, за медведями
Золотая строчит лиса…
Ой, зеленые, ой, смоленые,
Ой, каленые, ой, соленые.
Эх, сибирские, ух, леса!
 
 
За кордонами я с чалдонами
До пяти годов рос на щах,
С партизанскими эскадронами
Как-то встретился натощак.
 
 
Полумертвые, похуделые.
Завалились ребята спать…
Справа белые, слева белые —
Как товарищей выручать?
 
 
Сердце пало тяжельше олова,
Волоса у меня в руке —
Я себе отрываю голову,
Улыбаясь, несу к реке.
 
 
Я пущу ее по течению
И такие скажу слова:
К партизанам, по назначению,
Ты плыви, моя голова!
 
 
Сколько ношено-недоношено
И неважного и хорошего,
Сколько выжжено зря лампад.
Сколько думано-недодумано,
Сколько писано-недописано,
Сколько издано… невпопад.
 
 
Нет Ивановны, нет Степановны,
Нет Акимовны у плетня…
Не сумел я им слезы высушить,
Не смогли они слушать-выслушать,
Слушать-выслушать про меня.
 

Наталья Ильина
(1914–1994)

Как пишут святочный рассказ о замерзшем мальчике

писатели В. Солоухин и Б. Ласкин

Владимир СОЛОУХИН

Дороги зимние и летние

Вот вы говорите: святочная тематика.

А признаться ли вам, что я этих святочных, ну, что ли, рассказов до сих пор не писал? Сейчас попробую. Ну, святочный так святочный, подумаешь, какое дело!

Мальчонка один наш, олепинский, Костя, приехал с матерью в райцентр за гостинцами и заблудился. Ну, потерялся, что ли. Кто уж из них был виноват, Костя ли, мать ли, ну, не виноват, не виноват, конечно, а как бы это помягче… проморгал, что ли, один другого, сказать не берусь. Задумал Костя в другой зал универмага пробежаться:

– Мамк! Я живо обернусь!

– Стой уж где стоишь! Неуж не терпится?

А сама, видать, раздумывает: нись пустить, нись нет?

Костя помчался, только ножонки в валенках замелькали. Вернулся быстро, а матери, к примеру, не нашел. Побрел Костя в одиночку по улице. Поплыли ему навстречу разные как бы зимние пейзажи. Сначала снег перед глазами был белый, небо серое, дома черные, а потом все стало тушеваться, заволакиваться, заштриховываться как бы сумерками. Ни с того вроде бы ни с сего стали припоминаться Косте разные отрывки из хрестоматии и хоровые песни, заученные в первом и втором классах. Почему бы это? А потому, что дорога зимняя настраивает на высокий вроде лад, заставляет забыть о мелочах, о разных фактиках, к примеру о зябнущих ручонках и ножонках, поднимает со дна как бы души разные высокие мысли…

Полный этих мыслей, а потому веселый, хоть и крепко зазяб, подполз Костя к окну: ножонки уже отказали. Видит: за окном елка, а вокруг хоровод водят ребята, ну, там мальчики и девочки или что-то в этом роде. В отдалении Снегурочка пляшет, ловко так, умело – ее одна наша олепинская девчонка, Нюра, изображала. И Дед Мороз, Костя видит, тоже свой, олепинский, Егор Платоныч, плотник. Вышел Дед Мороз наружу, увидал Костю:

– Эх, паря! Замерз, чай? На, глотни!

Пютнул Костя и на ноги встал. А Егор Платоныч крепко обтер горлышко, сам приложился и говорит:

– Винища я этого выдул за свою жизнь омут, покарай меня бог, омут!

Сейчас Дед Мороз уходит, а на его место из дома девочка выпрыгивает. Взяла Костю за руку. Тут надо заметить, что Костя в жизни своей ни под каким видом и предлогом не держал девочек за руки или еще за что. И такое тепло его охватило, ну, что ли, блаженство. И видит он, будто с девочкой этой идет по летней дороге в родную деревню. Кругом поле, и не то чтобы пустое место, а, к примеру, хлеба. Синее марево разливается, а из него то проглянет небыстрая, ну, что ли, речка, то затрепещут или вовсе задрожат молодые листики березы… И еще видит Костя, как несильным, неярким пламенем костерок горит и серебряная рыбина хвостом в речке бьет.

Да, забыл сказать, что Костя к тому времени замерз и на летнюю дорогу попал единственно силой сказочного, что ли, волшебства. Как в предсмертном воображении.

Короче говоря, совсем Костя замерз или частично, этого сказать не берусь. Может, он еще и выжил, и мать нашел. А может, помер. Никакого действия, ну, что ли, влияния, на мой рассказ эта подробность оказать не может.

Борис ЛАСКИН

Розовый лимонад

Костя потерялся. Только что он был с мамой в большом, нарядном магазине. Там было тесно, но дружно. Никто не толкался, все уступали друг другу очереди. Только и было слышно: «Извините! Нет, это я виноват!» – и звуки поцелуев. Добрые продавщицы ласково беседовали с покупателями. Счастливые, но не усталые, Костя и мама вышли на большую, нарядную улицу, и тут Костя потерялся. Нисколько не испугавшись, он солидно продолжал путь один. «Очаровательный малыш!» – восклицали прохожие, пробегая мимо. Освежающе пощипывал мороз. Костя остановился перед большим окном, за которым была нарядная елка. Дети водили хоровод и пели счастливыми голосами. Танцевала Снегурочка, играл на аккордеоне Дед Мороз. Косте очень понравилась одна стройная, золотоволосая девочка со знакомым лицом. Но тут внимание Кости отвлек неприятный ребенок иностранного вида, не желавший петь счастливым голосом, а что-то писавший в свой блокнотик. Костя хотел сжать кулаки, но понял, что замерзает. Вдруг открылась дверь, и выбежала золотоволосая девочка. Костя тут же ее узнал.

– Здравствуй, Галочка! – сказал Костя, поправляя башлык.

– Откуда ты меня знаешь? – удивилась девочка, поправляя юбочку.

– Твой портрет как отличницы учебы был на первой странице газеты «Учиться только на «отлично».

– А ты – Костя! Лучший лыжник второго «Б» класса. Я тебя тоже в газете видела! – засмеялась Галочка, поправляя пушистую прядь.

– Что вы тут делаете? – загремел грозный голос.

Костя вздрогнул, поправляя пошатнувшуюся [клочку.

– От здорово я вас разыграл! – захохотал мнимый злодей, отцепляя приклеенную бороду. Под ней оказалась другая борода, уже настоящая. Это был добрый водопроводчик дядя Егор.

– Идите веселитесь, и я с вами пойду, – добавил дядя Егор, поправляя шапку-ушанку. И подмигнул: – Пойду, тяпну! По случаю праздника розовый лимонад в буфете дают!

Весело смеясь и держась за руки, они пошли в дом.

– О! Это что? – спросил иностранный ребенок.

– Елка! – хором ответили окружающие, каждый что-то поправляя в своем туалете.

Чужой ребенок бросил блокнотик и слезливо попросил принять его в хоровод.

– Небось думал, что у нас елок нет? – ворчал дядя Егор, прихлебывая розовый лимонад. – А у нас, милый, да будет тебе известно, елки есть!

Прелестная Снегурочка сбросила пачки, балетки, парик и оказалась пожилой учительницей Марьей Марьевной. Она села в уголок и затуманенными от счастья глазами наблюдала за детьми. Ее ученики! Давно ли они кричали «уа» по своим колыбелькам? А сейчас кто отличник, кто лыжник, кто второгодник. «Растут дети, ох растут!» – шептала Марья Марьевна, грозя пальцем чужому ребенку. Но тот уже перевоспитался в дружном хороводе и лез ко всем целоваться.

Дед Мороз сбросил бороду, разделся и оказался Костиной мамой.

– Я замерз, и ты мне снится! – догадался Костя, прижимаясь к родным коленям.

– Шалишь, брат, у нас не замерзают! – крикнул дядя Егор, поправляя портянки.

– Я нарочно потеряла тебя, сынок, чтобы сделать тебе сюрприз! – сказала Костина мама. – Это не сон. Это явь.

– ТЬк, значит, явь лучше всякого сна? – спросил Костя.

– А как же! – крякнул дядя Егор и запнулся. Ему уже нечего было поправлять, а без этого говорить он затруднялся.