Текст книги "Данте. Демистификация. Долгая дорога домой. Том V"

Автор книги: Аркадий Казанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 33 страниц)

Сердцевой щиток лазоревый с червленой каймой, обремененный тремя золотыми лилиями Французского герба.

Щит увенчан испанской королевской короной.

По сторонам две серебряных колонны с золотыми базами и капителями, (Геркулесовы столбы); обвитые червленой лентой с надписью «PLUS» и надписью «ULTRA». (Дальше некуда).

Р. XII.2 Герб провинции Калеруэга в Кастилии, Испания.

В этой провинции, по преданию родился Святой Доминик. Местечко, в котором он родился, носит его имя: Санто-Доминго де ла Кальсада. В гербе провинции присутствует символ ордена Доминиканцев – собака с факелом в пасти. Под лапой собаки Земной шар, в центре которого – Испания.

Когда мы говорим: – «Где раки зимуют» – это о Калеруэге.

Paradiso – Canto XIII. Рай – Песня XIII

Четвертое небо – Солнце (продолжение)

Imagini, chi bene intender cupe

quel ch'io or vidi – e ritegna l'image,

mentre ch'io dico, come ferma rupe —, [3]

quindici stelle che `n diverse plage

lo ciel avvivan di tanto sereno

che soperchia de l'aere ogne compage; [6]

Пусть тот, кто хочет знать, что мне предстало,

Вообразит (и образ, внемля мне,

Пусть держит так, как бы скала держала) [3]

Пятнадцать звезд, горящих в вышине

Таким огнем, что он нам блещет в очи,

Любую мглу преодолев извне; [6]

Поэт представляет читателю образ мудрецов, как образ пятнадцати ярких звёзд, свет которых светит нам в очи, преодолевая любую мглу. Чтобы представить себе этот образ, достаточно взглянуть на Звёздное Небо ночью.

imagini quel carro a cu` il seno

basta del nostro cielo e notte e giorno,

sì ch'al volger del temo non vien meno; [9]

imagini la bocca di quel corno

che si comincia in punta de lo stelo

a cui la prima rota va dintorno, [12]

aver fatto di sé due segni in cielo,

qual fece la figliuola di Minoi

allora che sentì di morte il gelo; [15]

e l'un ne l'altro aver li raggi suoi,

e amendue girarsi per maniera

che l'uno andasse al primo e l'altro al poi; [18]

e avrà quasi l'ombra de la vera

costellazione e de la doppia danza

che circulava il punto dov` io era: [21]

Вообразит тот Воз, что дни и ночи

На нашем небе вольно колесит

И от круженья дышла – не короче; [9]

И устье рóга пусть вообразит,

Направленного от иглы устоя,

Вокруг которой первый круг скользит; [12]

И что они, два знака в небе строя,

Как тот, который, чуя смертный хлад,

Сплела в былые годы дочь Миноя, [15]

Свои лучи друг в друге единят,

И эти знаки, преданы вращенью,

Идут – один вперед, другой назад, – [18]

И перед ним возникнет смутной тенью

Созвездие, чей светлый хоровод

Меня обвил своей двойною сенью, [21]

Вообрази, мой дорогой читатель, созвездие Воз – семизвездие Большой Медведицы, которое никогда не короче, потому что всегда видимо полностью наблюдателя Северного полушария. Она вольно колесит по Звёздному Небу, в отличие от Малой Медведицы, прикованной своим хвостом к Северному остью, Устье рога – две крайние звезды Малой Медведицы, напоминающей рог; острие его идет от иглы устоя (от оконечности небесной оси – Полярной Звезды), вокруг которой вращаются Медведицы – одна вперёд, другая назад. Ясно видимых звёзд в них – пятнадцать (посредине ручки ковша Большой Медведицы видны две звезды – Алькор и Мицар). Различение этих двух звёзд – древнейший способ проверки остроты зрения. Два созвездия объединяют свои лучи в одном – Цербере.

Эти яркие звезды образуют в небе два знака, похожие на венец Ариадны, дочери Миноя (Миноса), преображенный в созвездие Корона Ариадны или Северная Корона (Метам. VIII.174—182), и оба эти концентрических венца вращаются в противоположных направлениях, обращаясь вокруг небесной ости. Как только ты это себе представишь, ты сможешь увидеть только смутную тень хоровода мудрецов, обвившего поэта двойным кругом.

Поэт подтверждает, что взошёл на Звёздное Небо в виде созвездия Северная Корона.

poi ch»è tanto di là da nostra usanza,

quanto di là dal mover de la Chiana

si move il ciel che tutti li altri avanza. [24]

Lì si cantò non Bacco, non Peana,

ma tre persone in divina natura,

e in una persona essa e l'umana. [27]

Compié «l cantare e «l volger sua misura;

e attesersi a noi quei santi lumi,

felicitando sé di cura in cura. [30]

С которой всё, что опыт нам несёт,

Так несравнимо, как теченье Кьяны

С той сферою, что всех быстрей течёт. [24]

Не Вакх там воспевался, не пеаны,

Но в божеской природе три лица

И как она и смертная слияны. [27]

Умолкнув, оба замерли венца

И устремили к нам свое сиянье,

И вновь их счастью не было конца. [30]

С хороводом мудрецов несравнимо всё, что несёт нам опыт; это всё равно, что сравнивать движение небес с течением небольшой реки, хотя и быстрой, например Кьяны – реки в Тоскане, обладающей бурным течением. В хороводе не воспевается Вакх, не поются пеаны – гимны Аполлону, а гремит слава Богу-Отцу, Богу-Святому Духу и Богу-Сыну, единому в трёх лицах.

Оба венца мудрецов, умолкнув, замерли и устремили своё сияние к Данте с Беатриче, сияя счастьем. Поэт снова утверждает Солнце неподвижно в центре Гелиоцентрической системы мира, останавливая и всё Звёздное Небо.

Ruppe il silenzio ne» concordi numi

poscia la luce in che mirabil vita

del poverel di Dio narrata fumi, [33]

e disse: «Quando l'una paglia è trita,

quando la sua semenza è già riposta,

a batter l'altra dolce amor m'invita. [36]

В содружестве божеств прервал молчанье

Тот свет, из чьих я слышал тайников

О божьем нищем чудное сказанье, [33]

И молвил: «Раз один из двух снопов

Смолочен, и зерно лежать осталось,

Я и второй обмолотить готов. [36]

Фома Аквинский, который повествовал о Франциске Ассизском, прервал молчание и продолжил свою речь: – «Раз одно из твоих недоумений устранено и в твоем уме осталась истина, я готов разъяснить и второе».

Tu credi che nel petto onde la costa

si trasse per formar la bella guancia

il cui palato a tutto «l mondo costa, [39]

e in quel che, forato da la lancia,

e prima e poscia tanto sodisfece,

che d'ogne colpa vince la bilancia, [42]

quantunque a la natura umana lece

aver di lume, tutto fosse infuso

da quel valor che l'uno e l'altro fece; [45]

e però miri a ciò ch'io dissi suso,

quando narrai che non ebbe «l secondo

lo ben che ne la quinta luce è chiuso. [48]

Ты думаешь, что в грудь, откуда бралось

Ребро, чтоб вышла нежная щека,

Чье небо миру дорого досталось, [39]

И в ту, которая на все века,

Пронзенная, так много искупила,

Что стала всякая вина легка, [42]

Весь свет, вместить который можно было

Природе человеческой, влила

Создавшая и ту и эту сила; [45]

И странной речь моя тебе была,

Что равного не ведала второго

Душа, чья благость в пятый блеск вошла. [48]

Фома ранее сказал: – «Такой мудрец не восставал второй», и готов прояснить недоумение Данте: – «почему Франциск Ассизский мудрее, чем Адам и Христос, сотворенные не природой, а непосредственно Божеством?»

Ты думаешь, что в грудь Адама, откуда было взято ребро, чтобы на свет появилась нежная щека Евы, нёбо которой, прельстившееся запретным плодом, обрекло людей на страдания, и в грудь Христа, которая пронзением своим искупила первородный грех людей, Господь мог вместить весь свет, какой только может быть на свете? Тебе кажется странной моя речь, говорит Фома, о том, что душе Франциска Ассизского, скрытая в пятом блеске среди двенадцати мудрецов первого хоровода, не было равных?

Or apri li occhi a quel ch'io ti rispondo,

e vedräi il tuo credere e «l mio dire

nel vero farsi come centro in tondo. [51]

Вняв мой ответ, поймешь, что это слово

С тем, что ты думал, точно совпадет,

И средоточья в круге нет другого. [51]

Поняв моё объяснение, говорит Фома, ты поймёшь, что моё слово совпадает с твоей мыслью, и разногласий у нас с тобой по этому вопросу нет, подобно тому, как в круге возможен только один центр – средоточие.

Ciò che non more e ciò che può morire

non è se non splendor di quella idea

che partorisce, amando, il nostro Sire; [54]

ché quella viva luce che sì mea

dal suo lucente, che non si disuna

da lui né da l'amor ch'a lor s'intrea, [57]

per sua bontate il suo raggiare aduna,

quasi specchiato, in nove sussistenze,

etternalmente rimanendosi una. [60]

Всё, что умрет, и всё, что не умрет, —

Лишь отблеск Мысли, коей Всемогущий

Своей Любовью бытие даёт; [54]

Затем что животворный Свет, идущий

От Светодавца и единый с ним,

Как и с Любовью, третьей с ними сущей, [57]

Струит лучи, волением своим,

На девять сущностей, как на зерцала,

И вечно остается неделим; [60]

Все смертные творения и все бессмертные, не что иное, как отблеск Мысли, которой Всемогущий даёт бытие Любви, так же, как и все звёзды и планеты светят светом Перводвигателя – Светодавца. Считая творение актом Триединого Божества, Фома показывает его, как действие то Бога-Отца – Света, то Бога-Сына – Любови, то Бога-Духа – Мысли. Девять сущностей, на которые Всемогущий неделимый Бог струит свои лучи – девять Небесных Сфер.

Quindi discende a l'ultime potenze

giù d'atto in atto, tanto divenendo,

che più non fa che brevi contingenze; [63]

e queste contingenze essere intendo

le cose generate, che produce

con seme e sanza seme il ciel movendo. [66]

La cera di costoro e chi la duce

non sta d'un modo; e però sotto «l segno

idëale poi più e men traluce. [69]

Оттуда сходит в низшие начала,

Из круга в круг, и под конец творит

Случайное и длящееся мало; [63]

Я под случайным мыслю всякий вид

Созданий, всё, что небосвод кружащий

Чрез семя и без семени плодит. [66]

Их воск изменчив, наравне с творящей

Его средой, и потому чекан

Дает то смутный оттиск, то блестящий. [69]

Свет, идущий от Всемогущего, сходит из высших начал в низшие, из одного круга в другой, творя Вечное, пока не попадает на Землю, где творит Невечное, случайное и временное, ибо: – «Ничто не вечно под Луной». Поэтому все временные создания Земли, будь то Адам или воплощение Христа, или Франциск, вбирают в себя разное количество света Всемогущего и светят разным светом.

Ond» elli avvien ch'un medesimo legno,

secondo specie, meglio e peggio frutta;

e voi nascete con diverso ingegno. [72]

Se fosse a punto la cera dedutta

e fosse il cielo in sua virtù supprema,

la luce del suggel parrebbe tutta; [75]

ma la natura la dà sempre scema,

similemente operando a l'artista

ch'a l'abito de l'arte ha man che trema. [78]

Вот почему, при схожести семян,

Бывает качество плодов неравно,

И разный ум вам от рожденья дан. [72]

Когда бы воск был вытоплен исправно

И натиск силы неба был прямой,

То блеск печати выступал бы явно. [75]

Но естество его туманит мглой,

Как если б мастер проявлял уменье,

Но действовал дрожащею рукой. [78]

При схожести семян, из которых их сотворили, качество плодов неравно. Естество, не вечное на Земле, туманит создания Божьи мглой, как бы делая их дрожащей рукой.

Però se «l caldo amor la chiara vista

de la prima virtù dispone e segna,

tutta la perfezion quivi s'acquista. [81]

Così fu fatta già la terra degna

di tutta l'animal perfezïone;

così fu fatta la Vergine pregna; [84]

sì ch'io commendo tua oppinïone,

che l'umana natura mai non fue

né fia qual fu in quelle due persone. [87]

Когда ж Любовь, расположив Прозренье,

Его печатью Силы нагнела,

То возникает высшее свершенье. [81]

Так некогда земная персть могла

Стать совершеннее, чем все живое;

Так приснодева в чреве понесла. [84]

И в том ты прав, что естество земное

Не ведало носителей таких

И не изведает, как эти двое. [87]

Когда в одном творении сливается Любовь, Прозрение и Сила, возникает высшее свершение творения Божьего, говорит Фома. Поэтому и смертный рождённый Человек может стать совершеннее Сына Непорочной Девы. Хотя и справедливо, что таких творений, как Адам и Христос, земное естество больше не узнает.

Две глубокие мысли, открытые мне Фомой Аквинским:

1. Земной Человек может стать совершеннее Бога. Эта мысль и на сегодня звучит крамолой, достойной костра инквизиции, а в те времена высказывать её было крайне опасно для жизни. Однако, эта жизнеутверждающая мысль, стала путеводной звездой для великих мыслителей Земли, предопределив бесконечность человеческого совершенствования.

2. Франциска Ассизского, великого мудреца, я тоже могу считать Богом, а Данте, размещая его во главе мудрецов на Солнце, полностью поддерживает в этом Фому. Правда, Христа и Адама, он помещает ещё выше – в Сферу Звёзд – высший уровень Небесного Рая.

Or s'i» non procedesse avanti piùe,

`Dunque, come costui fu sanza pare?»

comincerebber le parole tue. [90]

Ma perché paia ben ciò che non pare,

pensa chi era, e la cagion che «l mosse,

quando fu detto ``Chiedi», a dimandare. [93]

И если бы на этом я затих:

«Так чем его премудрость несравненна?» —

Гласило бы начало слов твоих. [90]

Но чтоб открылось то, что сокровенно,

Помысли, кем он был и чем влеком,

Он, услыхав: «Проси!» – молил смиренно. [93]

Фома, предвидя вопрос Данте: – «Чем несравненна премудрость Франциска?», отвечает ему, что, услыхав от Христа: – «Проси, что дать тебе», тот смиренно попросил себе обручение с Нищетой по его образу.

Non ho parlato sì, che tu non posse

ben veder ch'el fu re, che chiese senno

acciò che re sufficïente fosse; [96]

non per sapere il numero in che enno

li motor di qua sù, o se necesse

con contingente mai necesse fenno; [99]

non si est dare primum motum esse,

o se del mezzo cerchio far si puote

trïangol sì ch'un retto non avesse. [102]

Я выразил не темным языком,

Что он был царь, о разуме неложном

Просивший, чтобы истым быть царем; [96]

Не чтобы знать, в числе их непреложном,

Всех движителей; можно ль заключить

К necesse при necesse и возможном; [99]

И можно ль primum motum допустить;

Иль треугольник в поле полукружья,

Но не прямоугольный, начертить. [102]

Фома говорит: он выразил неложную истину о Франциске, который попросил у Бога не власти, а Нищеты, выбрал между необходимое (necesse) и «необходимое плюс возможное».

В непреложном числе всех движителей – сколько имеется «движителей» небес, можно ль заключить к necesse при necesse и возможном, то есть, можно ли получить необходимое (necesse) заключение в силлогизме, где одна посылка – необходимое, а другая – возможное. Необходимое и достаточное доказательство возможного – главный принцип точной науки. И как судить: – вызвано ли мировое движение первоначальным толчком (primus motys).

Это, как сравнить с теоремой из геометрии, согласно которой, вписанный в окружность треугольник, одна из сторон которого является диаметром, всегда имеет при вершине прямой угол и не прямоугольный треугольник в этом случае начертить невозможно.

В чём великий практический смысл этой теоремы? На местности необходимо построить прямой угол (в основании дома, храма, пирамиды). Для этого вполне достаточно палки и верёвки. Проведя прямую линию (по трём кольям, поставленным на одинаковое расстояние, на длину верёвки), к среднему колу привязывают верёвку с палкой на конце и прочерчивают полукруг на земле. Из любой точки этого полукруга, две прямые, проведенные к крайним кольям, образуют между собой точный прямой угол.

Onde, se ciò ch'io dissi e questo note,

regal prudenza è quel vedere impari

in che lo stral di mia intenzion percuote; [105]

e se al «surse» drizzi li occhi chiari,

vedrai aver solamente respetto

ai regi, che son molti, e ' buon son rari. [108]

Con questa distinzion prendi «l mio detto;

e così puote star con quel che credi

del primo padre e del nostro Diletto. [111]

E questo ti sia sempre piombo a» piedi,

per farti mover lento com» uom lasso

e al sì e al no che tu non vedi: [114]

Так вот и прежде речь клонил к тому ж я:

Я в царственную мудрость направлял,

Сказав про мудрость, острие оружья. [105]

И ты взглянув ясней на «восставал»,

Поймешь, что это значит – меж царями;

Их – множество, а круг хороших мал. [108]

Вот, что моими сказано словами;

Их смысл с твоим сужденьем совместим

О праотце и о любимом нами. [111]

Да будет то свинцом к стопам твоим,

Чтобы ты шел неспешно, как усталый,

И к «да», и к «нет», когда к ним путь незрим; [114]

Фома говорит, что он имеет в виду не Божественную мудрость, но царственную и когда он говорит: – «Не восставал другой», это значит, что между царями, которых множество, но круг хороших царей мал. Поэтому его суждение легко совмещается с суждением о праотце и о любимом нами – об Адаме и Христе. Это необходимо помнить всегда, чтобы не всплыть в океане знаний; мысленно привязав свинец к своим стопам, продвигаться вперёд осторожно и медленно, как усталыми ногами, к вечным «да» и «нет», когда пути к ним может не быть видно.

ché quelli è tra li stolti bene a basso,

che sanza distinzione afferma e nega

ne l'un così come ne l'altro passo; [117]

perch“ elli „ncontra che più volte piega

l'oppinïon corrente in falsa parte,

e poi l'affetto l'intelletto lega. [120]

Затем что между шалых – самый шалый,

Кто утверждать берется наобум

Их отрицать с оглядкой слишком малой. [117]

Ведь очень часто торопливость дум

На ложный путь заводит безрассудно;

А там пристрастья связывают ум. [120]

«Поспешай медленно» – советует поэту Фома, потому что, из шалых – самый шалый тот, кто утверждает необдуманно, и отрицает, не оглядываясь. Такая торопливость дум безрассудно заводит на ложный путь, а там недалеко и до привычек и пристрастий, связывающих ум ложью.

Vie più che «ndarno da riva si parte,

perché non torna tal qual e» si move,

chi pesca per lo vero e non ha l'arte. [123]

E di ciò sono al mondo aperte prove

Parmenide, Melisso e Brisso e molti,

li quali andaro e non sapëan dove; [126]

И хуже, чем напрасно, ладит судно

И не таким, как был, свершит возврат

Тот рыбарь правды, чье уменье скудно. [123]

Примерами перед людьми стоят

Брис, Парменид, Мелисс и остальные,

Которые блуждали наугад, [126]

Торопливый искатель правды плохо снаряжается в далёкий и трудный поход и, скудный умением, возвращается с пустыми руками и ложными суждениями. Такими примерами полна история: – Брис (или Брисон), Парменид, Мелисс – древнегреческие философы, учения которых опровергает Фома Аквинский.

Кто такой Брис или Брисон, разыскать мне не удалось . Ссылки на то, что он был последователем Пифагора – пифагорейцем – всё, что удалось извлечь из мировой паутины. А память подсказала только Брисеиду, которая вместе с Хрисеидой попала в плен к данайцам во время фиванского похода. Хрисеиду выкупил непорочный жрец Хрис, а Брисеида стала яблоком раздора между Агамемноном и Ахиллом после того, как Агамемнон, лишившись Хрисеиды, пользуясь своей властью, отобрал её у Ахилла. Что-то мне подсказывает, что отцом Брисеиды был именно Брис, но пока неясно, каким образом этот Брис связан с Парменидом и Мелиссом.

Из академической статьи:

Парменид из Элеи (ок. 540 года до н. э. или 520 года до н. э. – ок. 450 года до н. э.) – древнегреческий философ и политический деятель. Свои взгляды выразил в поэме «О природе». Занимался вопросами бытия и познания. Разделил истину и субъективное мнение.

Доказывал, что существует только вечное и неизменное Бытие, тождественное мысли. Основные его тезисы таковы:

Помимо Бытия нет ничего. Также и мышление, и мыслимое есть Бытие, ибо нельзя мыслить ни о чём.

Бытие никем и ничем не порождено, иначе пришлось бы признать, что оно произошло из Небытия, но Небытия нет.

Бытие не подвержено порче и гибели, иначе оно превратилось бы в Небытие, но Небытия не существует.

У Бытия нет ни прошлого, ни будущего. Бытие есть чистое настоящее. Оно неподвижно, однородно, совершенно и ограниченно, имеет форму шара.

Учитель Зенона Элейского.

Тезис. «Бытие есть, а небытия – нет».

Небытия нет, так как про него нельзя мыслить, так как такая мысль была бы противоречива, так как это сводилось бы к: – «Есть то, чего нет».

Бытие одно, и не может быть 2 и более бытий.

Иначе они должны были бы быть отграничены друг от друга – небытием, его нет.

Бытие сплошно (едино), то есть не имеет частей.

Если имеет части, значит, части отграничены друг от друга Небытием. Его – нет.

Если нет частей и если бытие одно, то нет движения и нет множественности в мире.

В противном случае, одно Бытие должно двигаться относительно другого.

Так как не существует движения и множественности и Бытие одно, то нет ни возникновения, ни уничтожения.

Так при возникновении (уничтожении) должно быть Небытие, но Небытия нет.

Бытие вечно пребывает на одном и том же месте.

Из академической статьи:

Мелисс Самосский (около 485 – около 425 года до н. э.) – древнегреческий философ, принадлежащий к элейской философской школе. Известен учением о том, что бытие бесконечно во времени (времени не существует). Отождествив бытие Парменида со Вселенной, вероятно, первым предположил бесконечность Вселенной.

О жизни Мелисса известно из произведений Диогена Лаэртия и Плутарха. О нем сообщается, что он родился на острове Самос, был современником Зенона Элейского и Эмпедокла, расцвет Мелисса пришёлся на восемьдесят четвёртую олимпиаду (444—441 годы до н. э.). Мелисс был учеником Парменида, встречался и беседовал с Гераклитом. Он занимался государственной деятельностью и пользовался уважением среди сограждан за свою доблесть. Был политическим противником Перикла. Будучи навархом (стратегом) самосцев, он одержал победу в морском сражении над афинском флотом, которым командовал Софокл. Впоследствии Перикл собрал силы, разгромил Мелисса и взял Самос после многомесячной осады.

Мелисс написал сочинение «О природе, или О сущем», но от него сохранились только фрагменты в комментариях Симпликия к «Физике» Аристотеля и в псевдо-аристотелевском сочинении «О Мелиссе, Ксенофане, Горгии».

Мелисс исходил в своих рассуждениях из постулата: – «Из ничего не может возникнуть нечто». Он утверждал, что сущее не возникало, а существовало вечно и не может быть уничтожено, так как сущее не может превратиться в не-сущее. Если сущее бесконечно во времени, то оно бесконечно и в пространстве (ἄπειρον), а если оно бесконечно и целокупно (πᾶν), то, следовательно, ничего другого существовать не может.

sì fé Sabellio e Arrio e quelli stolti

che furon come spade a le Scritture

in render torti li diritti volti. [129]

Савелий, Арий и глупцы иные,

Что были как мечи для божьих книг

И искривляли лица их прямые. [129]

Савелий (III век) и Арий (IV век) – ересиархи.

Из академической статьи:

В последние десятилетия II столетия получили распространение еретические учения, вызванные к жизни трудным богословским вопросом: как примирить недвусмысленные и неоднократные указания Ветхого Завета на то, что Бог един, со столь же недвусмысленными свидетельствами Нового Завета о Троице (то есть с учением о Боге-Отце, Боге-Сыне и Боге-Духе Святом)? Сложность проблемы заключалась в том, что само Священное Писание не давало прямых ответов на этот вопрос. В апостольских писаниях Иисус Христос мыслился как вочеловечившийся Бог, но суть этого Боговоплощения подробно ими не разбиралась. Касаясь вопроса о Его домирном бытии (то есть, чем же был Сын до того, как вочеловечился в конкретную личность – Иисуса Христа), в апостольские времена говорили, что Он пребывал в Боге от вечности (изначально, всегда) и сошел от Бога для сотворения мира. Подробнее этот вопрос не разбирался. Оно и понятно: первые верующие были по большей части люди простые, без философского и богословского образования. Ранние опыты богословской науки у христиан могли появиться лишь тогда, когда в церковь вступили лица философски образованные.

Отправной точкой христианского богословия стало знаменитое начало Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово (Логос), и Слово (Логос) было у Бога, и Слово (Логос) было Бог. Оно было вначале у Бога. Все через Него начало быть, что начало быть».

Первые христианские писатели, отталкиваясь от этих строк, стали развивать учение о Христе как о воплощенном Логосе. Этот греческий термин, вообще говоря, имеет более широкое содержание, чем русское «Слово», каким обычно переводится. «Логосу» в греческом языке соответствует также понятие «Разум». Однако в богословие он пришел не из обиходного языка, а из древнегреческой философской лексики, причем философы также давали ему несколько значений. Для них Логосом, прежде всего, был идеальный божественный мир – совокупность идей (или первообразов), которые осуществляются в материальном мире. Вместе с тем Логос – это отражение Божественного в материальном. Говоря о Логосе, давали понять, что это Бог не Сам в Себе, а в действии, в осуществлении творения. Христиане, восприняв этот языческий по существу термин, отождествили с Логосом (Словом) второе лицо Троицы – Бога-Сына. С одной стороны, это позволяло многим язычникам, глубоко впитавшим идеи греческой философии, уразуметь христианское учение. Когда Бога-Сына называли Логосом, для них сразу становилось понятным, что Сын – это посредник между Абсолютным Богом (Богом-Отцом), пребывающим в Себе, и материальным миром.

Но, с другой стороны, это порождало много новых трудноразрешимых вопросов. Прежде всего, в такой интерпретации Бог-Сын (или Слово-Логос) неизбежно воспринимался как божество низшее, сотворенное, подчиненное Богу-Отцу, а во-вторых, возникали сомнения в его изначальности и со-вечности Отцу. Поскольку Логос есть как бы изреченное Слово, Которым Бог-Отец творит мир, то его рождение следовало считать скорее предмирным, а не извечным. Те же, кто не поддавались этим сомнениям и считали Бога-Сына по существу равным во всем Богу-Отцу, неизбежно приходили к другой проблеме: выходило, что Бог не един, а изначально множественен, а это подрывало самые основы монотеизма, провозглашенного Ветхим Заветом и принятого Новым.

Одной из ранних попыток преодолеть все эти затруднения и примирить Троичность с Единством стало учение монархиан. Его основоположником считается некий Праксей, прибывший в Рим в 70 годах II века. О его собственном вероучении мы имеем лишь отрывочные сведения, причем исходящие от его противников. Пишут, что весь Ветхий Завет для Праксея сводился будто бы к единственной фразе: «Я Бог и нет другого, кроме Меня», а Новый Завет – к словам Иисуса, вроде: «Я во Отце и Отец во Мне» или «Я и Отец одно». Исходя из этого, Праксей считал, что «Сын» есть лишь название человеческой, небожественной стороны во Христе, а по сути Своей Христос есть Сам Отец, который из невидимого сделался видимым, то есть Сам Отец страдал на кресте и умер, но не по божеству, а по человечеству. Последователи Праксея – монархиане – рассуждали так: если Христос был Богом, надо, во избежание двоебожия, отождествить Его с Отцом – «Христос был Богом и пострадал за нас, Сам, будучи Отцом. Иного говорить не можем».

Эти идеи были развиты в начале III века, в стройное вероучение Савелием Птолемаидским. Он происходил из Птолемаиды Ливийской и был пресвитером в Пентаполисе. В Риме Савелий появился около 200 года. Будучи очень ученым и известным человеком, он имел большое влияние на римского епископа Зеферина (занимал кафедру в 199—216 годы) и его преемника Каллиста (был папой в 217—222 годах). Последний, впрочем, должен был отлучить Савелия от церкви по требованию большого числа клириков. О дальнейшей судьбе ересиарха ничего не известно. Как и для всех монархиан, для Савелия высшей идеей была идея единого Бога, Которого он называл «Монадой», или «Сыноотцом». Эта Монада есть непостижимое, чуждое всякого различия единство; есть Бог в Самом Себе, находящийся вне всякого отношения к миру в состоянии совершенного покоя или молчания. Монаду можно представить как неуловимую, хотя и все заключающую в Себе, математическую точку. Миротворение начинается с того, что в силу внутренней потребности саморазвития Монада расширяется, Молчащий Бог становится глаголющим; Сыноотец открывается миру как Логос (Слово). Однако Логос еще не Сын и не Отец, а единая сущность, проявляющаяся в трех «наименованиях», «лицах» или «личинах»: в Отце, Сыне и Духе. Если в процессе творения мира все они выступают как Единое, то по отношению к человеку, Отец, Сын и Дух уже не сливаются в одно. Отец, известный по Ветхому Завету, дал синайское законодательство. Это было первое откровение или слово Логоса. С Нового Завета начинается второй диалог: Логос принимает личину Сына; Его проповедь, Воплощение и Искупление были главными проявлениями второго откровения. После этого, с сошествия на апостолов Святого Духа, начинается третий диалог. Но Дух пребывает среди людей не вечно – Он тоже со временем возвратится в Логос, а Сам Логос возвратится в Монаду, сожмется в Нее как в точку, потонет в Ней или будет впитан Ею, как золото впитывает упавший на него солнечный луч. Мир кончится. Кончится и Богооткровение – Речь Бога снова станет Его Молчанием; и кто знает: раздастся ли еще голос Монады? Ересь Савелия особенно широко распространилась в Ливии и имела такое большое влияние, что в середине III века Сын Божий здесь вообще не проповедовался. Церковь была вынуждена бороться с савелианством всеми доступными ей средствами. В 261 году это вероучение было осуждено как еретическое на Александрийском соборе, а в 262 году – на Римском. Однако немногочисленная секта савелиан продолжала существовать вплоть до V века.

Из академической статьи:

Арий (256—336 годы) – один из ранних ересиархов, основоположник арианства.

После Никейского Собора Арий был сослан в Иллирию, с запретом возвращаться в Египет. Однако вскоре императором Константином был возвращен из ссылки.

Сочинения Ария были уничтожены и дошли до нас в фрагментах. Его «Θάλια» («Пир») представляет собой защиту его учения в полу-поэтической, полу-прозаической форме; за исключением нескольких фрагментов в творениях Афанасия Великого, оно не дошло до нас. Сохранились письма Ария к Евсевию Никомедийскому и Александру Александрийскому († 17 апреля 326). Главными источниками сведений о нём служат, кроме фрагментов его собственных сочинений, творения Афанасия, 68 и 69 главы сочинения Епифания об ересях, церковные истории Сократа, Созомена, Феодорита и Филосторгия.

Non sien le genti, ancor, troppo sicure

a giudicar, sì come quei che stima

le biade in campo pria che sien mature; [132]

ch'i“ ho veduto tutto „l verno prima

lo prun mostrarsi rigido e feroce,

poscia portar la rosa in su la cima; [135]

e legno vidi già dritto e veloce

correr lo mar per tutto suo cammino,

perire al fine a l'intrar de la foce. [138]

Non creda donna Berta e ser Martino,

per vedere un furare, altro offerere,

vederli dentro al consiglio divino;

ché quel può surgere, e quel può cadere». [142]

Никто не думай, что он столь велик,

Чтобы судить; никто не числи жита,

Покуда колос в поле не поник. [132]

Я видел, как угрюмо и сердито