Текст книги "В разводе. Тост за бывшего! (СИ)"

Автор книги: Анна Томченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Глава 74

Глава 74

В которой говорится о цикличности событий. Но, к сожалению, сейчас их невозможно остановить.

Я стоял, хлопал глазами, не понимал, какого демона.

И первое, что я реально сделал – это набрал Бермака.

– Мне нужно узнать, где Майя. Где ваши стрельцы? – Ещё сдерживаясь, ещё без мата, ещё стараясь не показывать свою гопническую натуру, выдал я.

– Вас это не касается. С вашей супругой всё в порядке.

– Да, твою мать, – выдохнул и бросил трубку.

А потом пошла череда созвонов – один за одним, один за одним. И мне казалось, что в принципе понять, в какую клинику Майя поехала, невозможно. Но потом мне отзвонился старый знакомый, занимающийся наружным видеонаблюдением, владелец компании, которая обслуживала город.

– Её машина на парковке возле тринадцатой клинической, – отчитался он мне.

И я ругнувшись, посмотрел на часы: пятнадцать минут мне ехать. Если Федотов позвонил мне сразу, то у меня ещё было время.

– Должен буду, – рыкнул я в трубку и прыгнул в машину.

Меня трясло. Я знал, чем это обернётся для Майи – тем, что она себя никогда не простит. Она не тот человек, который может по щелчку пальцев взять и лишиться чего-то безумно важного. Она не тот человек, который никогда не ценил человеческую жизнь, тем более жизнь ребёнка. Она себе это не простит и угробит к чертям всё своё ментальное состояние. Не будет весёлой хохотушки Майи, не будет эксклюзивных песен и танцев до утра. Она закроет агентство через два года от того, что просто не вывезет. Она начнёт распродавать концертные платья ещё раньше. Я не мог себе этого позволить. Я ей не мог этого позволить.

Почему-то кто-то очень плоско рассуждает по поводу предательства, но никто не видит, что иногда предать не равно бросить человека. Вот сейчас я это понимал. Я отдавал себе отчёт, что даже если Майя никогда не посмотрит в мою сторону, я всё равно всё буду делать для неё. Потому что мне, как последнему дебилу, видимо, в этой жизни не хватало только что любовницы. Ведь всё по факту у меня было. А вот любовницы не было.

Ну, зашибись, появилась у меня любовница и я всё в этой жизни потерял.

Карма такая, ты говённая стерва. Но я тебя понял.

Время, которое я провёл в машине, можно было отсчитывать ударами сердца. Я летел, нёсся, понимая, что всё будет не самым лучшим образом. И когда машина остановилась рядом с тачкой жены на парковке, я понимал, что по-добру по-здорову меня не пустят ни в операционную, никуда.

А это значит – прорываться будем с боем.

– Ворошилов, – прохрипел я в трубку.

– О нет, – отозвался Арс.

И я сцепил зубы.

– Ворошилов, прикрой, пожалуйста.

– Даже не думай. Неужели ты рассчитываешь на то, что после того, что произошло с пчёлкой...

– Ворошилов, прикрой! Я сейчас зайду в больницу с пушкой. Если к Майе прикоснулся хоть один коновал – ты мне нужен будешь как адвокат по уголовным делам.

– Градский…

– Ты чего, струхнул, Ворошилов? – и я выдохнул. – У тебя же ребёнок родится. А у меня походу нет, потому что Майя поехала на аборт. Я буду делать всё возможное для того, чтобы оставить его. Я зайду в больницу с пушкой, пока меня не проведут в операционную. Я оттуда не выйду. Я не дам ей совершить эту ошибку.

– Градский, стоять! Я тебе сказал, стоять, бля! Я тебе клюшку от гольфа в жопу засуну!

– Ворошилов, прикрой, пожалуйста. Я не хочу, чтобы она избавлялась от ребёнка. Я не хочу, чтобы моя пташка так сильно пострадала. Пойми меня правильно. Предательство не делает меня хорошим человеком. Но то, что я своей жене не хочу позволить совершить ошибку – не делает меня плохим. Я тебя прошу.

– Фак! Фак! Гребаный Голлум! – зарычал матюгаясь и крича в трубку Ворошилов.

Я знал, что у нас с ним отношения в хлам испортились. Это был знакомый Майи и я к нему несколько раз обращался из-за того, что мне нужны были какие-то дела по бизнесу. Ничего удивительного, что после всей ситуации, которая у нас возникла, никто со мной не собирался налаживать контакты и как-либо общаться.

– Ворошилов, я пошёл.

– Больница? Номер больницы, идиот!

– Тринадцатая клиническая!

Я бросил трубку и залетел в приёмный покой, бешено вращая глазами.

– Где моя жена? Градская Майя! Где моя жена?!

Девчонка растерялась.

– Быстро.

– Так, у неё... у неё планово.

– Где? Этаж?

– Если она ещё в палате, то это на восьмом этаже.

Я наплевав на всё, на то, что бедный охранник пытался преградить мне дорогу, просто полетел по коридору.

Лифт. Восьмой этаж. Пустая палата. Медсестра на посту.

– Где моя жена? Где моя жена?

– Так уже... уже уехали.

– Куда уехали?

Палец дрогнул и опустился вниз.

– В операционную.

– Этаж! Номер операционной!

Я понимал, что не остановлюсь.

И когда двери лифта открылись, на меня вывалились трое охранников. Благо дело, в больнице за столь короткий промежуток не нашлось ни одного с разрешением на ношение оружия. Поэтому ничего удивительного, что они все затихли, когда я вытащил старый огнестрел.

– Вышли! Я никого не хочу ранить. Мне нужно, чтобы моя жена была со мной. Если хоть кто-нибудь прикоснётся к моей супруге...

Стоял гвалт, крик. Кто-то носился по коридорам. Я понимал, что моё появление сыграло ну очень эффектно. Я знал, что через восемь минут больница будет забита группой быстрого реагирования. Я знал, что приедут менты. Я знал, что из этой истории не выберусь чистым. Поэтому мне нужен был Ворошилов, чтобы хоть как-то подстраховал. Я не уверен был, что он решится на это. Но Майе не позволю совершить ошибку.

Третий этаж. Операционное отделение. Узкие коридоры. Я летел от одной к другой. И когда ворвался, дёрнув дверь, понял, что здесь медсестра, которая стояла возле Майи и что-то отсчитывала, вздрогнула. В этот момент я услышал знакомый голос:

– Господи, Яша!

Я бросил косой взгляд – Гагарина в медицинском халате.

– Все положили инструменты и отошли от стола. Немедленно, – произнёс я, едва ворочая языком от прилива адреналина.

Сердце колыхалось в груди.

Погоди, погоди, сердечко, ничего страшного с тобой не случится. Мы уже с тобой один инфаркт пережили и ещё не один успеем пережить. Ты главное сейчас не сбой.

Врач, который стоял за ширмой, отделявшей операционную зону, выронил из рук какой-то прибор, который противно звякнул.

– Отошёл от моей жены.

– Яша, – дрогнувшим голосом произнесла Гагарина. – Пожалуйста, опусти пистолет. Я тебя умоляю, пожалуйста, опусти пистолет.

Я стоял. Меня трясло.

Майя не должна была так поступать. Она должна была знать, что даже если она меня никогда не простит, даже если я колени в кровь сотру, но не получу от неё ни доброго взгляда, ни улыбки, я всё равно буду с ней рядом. И ребёнка никто не бросит. Не сможет сама вытянуть, даже элементарно таскать его после родов, попу мыть – буду приезжать, буду таскать и мыть. Она должна знать, что я обо всём позабочусь. Она – часть меня. Твою мать, лучшая часть меня. Я не позволю этой лучшей части умереть.

– Отошли от моей жены! – прохрипел я и ощутил, как по щекам потекло что-то тёплое. – Твою мать! Отошли от моей жены!

– Яш, пожалуйста, – голос сломанный, испуганный.

Я вдохнуть не мог. Рука тряслась.

– Они успели? – только и спросил я у Гагариной, которая была бледнее смерти. – Ань, они успели?

Глава 75

Глава 75

Поскольку в одной из глав питерский бизнесмен лежал мордой в пол, теперь пора положить точно так же местечкового бизнесмена.

Аня покачала медленно головой.

– Опусти, пожалуйста, оружие. Не успели.

– Тогда что? – рассеянно спросил я, чувствуя, как дыхание наконец-таки возвращалось.

– Только в наркоз ввели.

– Выводите.

Аня приблизилась ко мне и перехватила за локоть.

– Яш...

Я дёрнул рукой и пистолет опустился дулом в пол.

– Выводите мою жену из наркоза! Я не позволю! Она не должна здесь лежать!

– Яш…

– Выводите!

Медсестра, которая, видимо, была анестезиологом или я не знаю, кто здесь кем был, они же все в халатах, в этой форме бело-зелёной, взяла и для полноты картины хлопнулась в обморок, свалив с операционного столика все инструменты. Врач, мужик, немного посерьёзнее и покрепче, выдохнул:

– Ну, теперь точно выводить из наркоза – у нас стерильность операционной нарушена.

Перчатки щёлкнули и мужик выйдя, покачал головой.

– Что могу сказать – выводить из наркоза. Однозначно не сегодня.

– И никогда, – холодно произнёс я.

И в этот момент понял, что: эх, Ворошилов не успевает.

Потому что, когда сделал шаг из операционной, на меня навалились несколько охранников. Один вышиб из руки пистолет, а я его даже особо и не держал. Чего его держать? Он не заряженный. Я ж не идиот.

Тут же кто-то сверху на меня прыгнул, прижимая к полу, так ещё и за башку схватили так, чтобы не смог вывернуться. И вот в этом состоянии, в том, что меня пытались скрутить, хотя я не оказывал никакого сопротивления, я провёл ближайшие двадцать минут.

А потом в кабинет кого-то из административных работников, где все собрались, зашёл взбешённый Ворошилов. Мне кажется, у него глаза были налиты кровью.

– Так, – он слегка рассеянно провёл взглядом по всем и щёлкнув пальцами, произнес: – Сейчас мы во всём разберёмся. Господин... – Он слегка повернулся в сторону оперов и заверил: – Я понимаю, какая это ситуация. Но если мне не изменяет память, мой клиент…

– Ваш клиент устроил то, что подходит под одну из статей уголовного законодательства.

– Я это понимаю. Но и вы меня поймите: если бы у вас жена лежала на операционном столе, я сомневаюсь, что вы бы рассуждали здраво и логически.

Косая улыбка в мою сторону.

– Мне бы хотелось лично вам передать привет от генерала Демидова.

Опер слегка потерял хватку.

В этот момент Ворошилов посмотрел на главврача и рядом с ним сидящего бедного хирурга.

– А теперь по поводу вас: мой клиент крайне сожалеет, что всё это произошло на территории вашей больницы. И также он готов возместить весь ущерб, который вы посчитаете фатальным. И в принципе, мой клиент готов стать меценатом вашей клиники только для того, чтобы иметь возможность сейчас находиться со своей супругой. Поэтому давайте мы этого господина под конвоем из двух служителей закона отправим всё-таки в палату жены, а с вами тихонько сядем и переговорим. Я объясню, в чём здесь процессуальная загвоздка и как мы из неё будем выходить.

И меня действительно под конвоем двух полицейских сопроводили на восьмой этаж.

Анька сидела в палате и, когда я показался на пороге, понял, что ничего хорошего.

Аня была мрачна.

Но я наплевав на это, дёрнулся, осторожно опустился возле койки, на которой лежала Майя и ещё осоловело смотрела по сторонам.

– Смотри на меня, птичка моя. Птичка моя, смотри на меня. Не бойся. Я всё сделаю. Ты ни в чём никогда не будешь нуждаться: ни в любви, ни в заботе, ни в поддержке. Я всё сделаю. Мне плевать абсолютно, что дальше будет.

– Яш, – холодно произнесла Аня.

И я качнул головой, тихо шепнул:

– Выйди, пожалуйста.

Аня тяжело вздохнув, шагнула в сторону двери. Я перехватил тонкую ладонь Майи и прижал к губам.

– Птичка моя, ничего дерьмового не произошло. Я знаю, что тебе страшно. Мне самому до усрачки страшно. А ещё я знаю, что ты себе бы этого не простила. Но я тебе всеми богами клянусь, что буду тем человеком, который тебя убережёт от всего. Который будет заслонять тебя своей спиной, чтобы не происходило. Я тебе клянусь, что этот ребёнок будет самым желанным ребёнком на свете. Майя, пожалуйста, посмотри на меня. Посмотри, я умоляю.

Я запинался, говорил только для того, чтобы она поняла: я буду рядом, я буду с ней, как бы жизнь нас не развернула. И не от того, что мне надо загладить вину. А просто потому, что другого не может быть.

Это в начале каждый на словах Лев Толстой, а на деле… А на деле корнеплод простой.

Это в начале, когда стоишь лицом к лицу с женщиной, которую предал, кажется, что если чем сильнее будешь давить, тем лучше.

Это в начале как-то безумно адреналиново всё.

А вот в самом финале – готов на коленях ползать, готов молить, готов проклинать, готов уговаривать. На всё готов.

Ни один изменивший мужик ещё ни разу не встал и не отряхнулся, потому что ну подумаешь, сегодня одна, завтра другая. Но каждый изменивший мужик по ночам просыпался в поту от шока, что потерял единственную ту, которая была с ним в бедности, в болезни, в кризисе, в банкротстве. Которая была с ним, когда жрать нечего. Которая была с ним, когда страшно было. Вот об этой неземной, терпеливой, заботливой, которую любить оказалось так просто, каждый изменивший жалеет.

– Я тебя умоляю, птичка моя, не беспокойся ни о чём. Я знаю, что тебе больно. Знаю, что я тебя сломал. Я отчаянно пытался не доломать тебя до конца. Я не мог допустить, чтобы ты отказалась от этого дара. Я же знаю, как ты к этому относилась и как ты к этому относишься. Не бойся. Я тебе точно говорю, что мы со всем справимся.

Ладонь Майи в моих руках легонько дрогнула. Наркоз ещё не отошедший, туманил её голову. Но тихое и не совсем понятное слово всё-таки сорвалось с её губ:

– Спасибо.

Глава 76

Глава 76

Расстроенную женщину порадовать не может абсолютно ничего. Даже гражданство Монако.

Из больницы поздно вечером с Майей уезжали в состоянии тихой истерики. Она молчала, поджимала под себя ноги, сидя у меня на пассажирском сидении. А я тяжело дышал, потому что не знал, как справиться с этой ситуацией. Наверное, безумно правильно, что изменник в какой-то момент ощущает всю боль женщины, которая ради него была на многое готова, ощущает и ничего не может с ней поделать. Потому что единственный способ как-то эту ситуацию развернуть – это успокоить её душу. Не свою.

Ворошилов умудрился развернуть ситуацию с моим размахиванием пистолетом в то, что я заплатил неплохой такой, нехилый взнос больнице, прям не отходя от кассы. Долго благодарил некоего генерала-полковника о том, что посодействовал. А сам Ворошилов, рассматривая бледную и тихую Майю, шепнул:

– Я с тебя шкуру спущу, если утром она мне не позвонит и не скажет, что я совершил сейчас большую глупость.

Я собрал Майю и вынес её на руках из больницы. Аня Гагарина бежала следом, пыталась что-то Майе объяснить, но та плохо что соображала. А на парковке Аню ждал бывший муж с дочерью и сразу зыркнул на меня так, словно бы я какой-то разбойник с большой дороги и сейчас-то он мне рёбра пересчитает. Но Аня бросилась к Виктору и погладила его по груди.

– Всё хорошо.

– По вам не скажешь, – только и буркнул Федотов.

А я кивнув Гагариной, прошёл к своей тачке.

По пути до дома, написал Лере: «Проведай бабулю, пожалуйста. С ночёвкой». Марк был в Москве.

Когда я занёс Майю в квартиру, я молился всем богам по поводу того, что она сейчас ромашкового чая выпьет, схватится за сковородку и разобьёт мне лоб. Но, к сожалению, Майя сидела в кресле и проводила кончиком указательного пальца по губам.

– И кто любовь эту выдумал?

– Ты не узнаешь о ней, пока ты мал, – поддакнул я, вспоминая строчки песни.

– Нет, я ж серьёзно. И кто любовь эту выдумал? Она же явно от дьявола, – дрогнул её голос.

А я не знал, про какую она любовь говорит – ко мне, от того, что не знала, как сейчас развернуть ситуацию, чтобы остаться при своём мнении, но при этом не чувствовать боли. Либо…

Взгляд мазнувший по мне, дал самый красноречивый ответ на вопрос.

– Я любить тебя буду вечно, дурак. И ненавидеть я тоже тебя буду вечно. Но это не говорит ни о чём. Я ненавидеть тебя буду с каждым днём всё только сильнее. Вот сегодня на десять градусов повысилась моя ненависть.

Она влюбчивая. Влюблялась в котят, которых кормила возле помойки. Влюблялась в новый проект. Влюблялась в меня каждый раз, когда я делал что-то для неё. Влюбилась в меня сильно, когда родила Марка, а потом ещё сильнее, когда родила Леру. Ещё она влюблялась в меня, когда я творил всякую дичь наподобие того, чтобы взять последние деньги, ну, условно, последние, и увести её к морю.

– Ты думаешь, это так легко взять и убить любовь к человеку, которого ненавидишь? Ни черта. Ты знаешь, что мне приходится переживать каждый раз, когда я вижу тебя, такого родного, любимого, но абсолютно ненавистного? Одна часть меня отчаянно просится к тебе на руки, а другая часть желает схватиться за что потяжелее, да хоть за клюшку для гольфа, одолжённую у Ворошилова. Ты знаешь, как это сложно?

Я приблизился, присел на корточки возле неё. Она схватила меня за лицо пальцами, вцепилась в щетину да так больно, как будто бы собиралась снять скальпель с подбородка.

– Ты представляешь, что ты наделал? Ты проклял меня своей изменой. Ты не просто писю в чужую бабу опустил.

А я понимал одно: она не будет со мной. Если бы она сидела тихая, плакала, я бы грел её своим дыханием, я бы качал её и баюкал в своих ладонях. И может быть, когда-то мы с ней пришли к тому, что всё равно ещё больно, но любви намного больше.

И вот здесь-то пришло осознание, что изменник получает возмездие не в виде проколотых колёс, не в виде разрушенного бизнеса, не в виде того, что женщина, от тебя ушедшая, счастлива с другим. Нет, нет и ещё раз нет. Изменник получает возмездие в моменте, когда видит, что преданная женщина не счастлива ни с кем.

– Почему ты ему не сказала?

– Потому что ты козёл, – рассмеявшись, зло произнесла Майя и оттолкнула меня от себя. – Потому что ты козёл. Потому что я не верю никому. Я не верю тебе. Я не верю ему. Потому что через десять лет он окажется на твоём месте, а я окажусь с маленьким ребёнком на руках. А мне будет пятьдесят два. Не факт, что всё будет удачно. И в шестьдесят два я буду радоваться, как этот ребёнок пошёл в универ. Но я никому теперь не верю. И ему в первую очередь, что он не изменит.

Возмездие наступало там, где приходило понимание – она несчастна в любом раскладе. Она одинока, запугана и обижена. Она одна в своём горе и в своих страданиях.

– Потому что не хочу снова прожить то, что я проживала, когда увидела тебя в ресторане с другой. С другой, Яш. С другой. Ты был моим светом. Ты был моим Господом, царём. Я сама на твоё чело положила корону. Ты был моим всем. И ты от всего этого отмахнулся, будто вместо драгоценной шапки Мономаха я на тебя натянула бумажный кораблик для шпаклёвки стен. Ты от всего этого отмахнулся. И ты у меня спрашиваешь, почему он ничего не знает. Потому что ты предал и я теперь никому никогда не поверю. С тебя началось всё.

– Хочешь, на мне закончится? – тихо произнёс, опираясь спиной о чайный столик.

– Я ничего не хочу. Я ничего не хочу.

И слёзы были горячими.

Я стащив Майю с кресла, прижимал её к себе, а она кричала о том, что это я во всём виноват.

Я виноват. Я знал. Я всё это чувствовал. Я был и ядом, и лекарством.

И в какой-то момент я окончательно сошёл с ума.

– Ты не бойся, не бойся. Ты же уже знаешь, что я всё равно буду с тобой рядом.

– Я не хочу, чтобы ты был со мной рядом. Я вообще ничего больше не хочу, Яш. Ты меня сломал.

Нет, я её не сломал. Я не дал ей сломаться сейчас. Такая себе заслуга, особенно после того, что она от меня ушла, забинтованная и в переломах. Такая себе заслуга на фоне того, что её сердце, трепетное, тонко чувствующее, ранимое, сейчас боялось снова довериться. Пусть не мне, а другому.

– Если бы можно было ненавидеть во много раз сильнее – я бы тебя ненавидела.

Под её крики, под мой шёпот, под плач, который разносился по квартире, под всхлипы сдавленные, под утро я понимал одно – кому-то уготована роль короля, кому-то уготована роль шута.

Ах, мой милый, прекрасный шут, навек ты в моём сердце. Но только не быть нам вместе.

Под утро, в рассвет, я обнимал её в постели, чтобы только она успокоилась, чтобы только она не плакала, чтобы только её душа перестала умирать в моих руках.

Наказание для предавшего мужика – это момент, когда ты готов отдать все блага мира, всю свою любовь, все свои чувства, всё то сокровенное, скрытое от людских глаз, всё то бесценное, дарованное Господом и украденное у дьявола, только для того, чтобы та, кого ты казнил, не истекала больше кровью.

Наверное поэтому под утро, когда Майя разошлась тревожным, поверхностным сном, я набрал номер, по которому ни разу не звонил.

Глава 77

Глава 77

Питерский бизнесмен решил собраться с силами, ведь от него ещё не всех перекосило.

Олег.

– Гандон! Она носит твоего ребёнка! – буквально несколько слов, выбившие воздух сначала из грудака, а потом ещё и все мысли из башки.

Короткие гудки. Номер неизвестный, но голос знакомый. Я знал, кому он принадлежал.

Опустившись на небольшую выступающую полку из керамогранита в прихожей, я обхватил пальцами подбородок.

Нет, со мной всякие ситуации в жизни случались. Бывало, брали на понт, что залетели от меня. Один раз даже было то, что женщина, с которой у меня были достаточно долгие отношения, действительно забеременела. Но, к сожалению, беременность не кончилась ничем удачным – произошёл выкидыш на восьмой неделе. Но я никогда не испытывал при вопросах о детях чего-то такого неправильного, напрочь лишающего чувств, действий, мыслей и от которого хотелось сначала удариться башкой в стену, а потом расхохотаться. То есть классическая ситуация, когда мужику говорят о том, что “я от тебя беременна, давай раскошеливайся”. Но не классическая ситуация, когда мужику говорят “проваливай вон”, а потом он узнаёт, что она беременна.

И почему-то первое, что произошло в моей голове – это стыковка планов.

Мобильник мигнул экраном и я хрипло произнёс в трубку:

– Так, меняем все. Теперь у нас план “С”.

– Олег Анатольевич, я так подозреваю, мы с вашей дамой сердца весь алфавит переберём.

– Не выёживайся мне там. Теперь у нас план “С”. Остальные условия и действия распишу в сообщении. Подготовь группу. Да и чтобы команда не сплоховала. Ты у меня за это головой отвечаешь.

Я бросил трубку и посмотрел в своё отражение, которое на меня глядело ошарашенно и непонимающе с зеркала.

Приехали.

У меня ребёнок будет…

У меня будет ребёнок.

А кто? Майя уже знает кто?

Твою мать!

Вот бывшие мужья тем и дерьмовы, что они вечно ничего нормально сделать не могут. Сначала они нормально развестись не могут так, что женщин корёжит и ломает. Потом они нормально уйти не могут. Так они ещё и на вопросы ответить нормально не могут.

Я встал с подставки и тяжело вздохнул. В зеркале отразился всё тот же я, только ещё более растерянный.

Если это будет девочка, то нам же как-то надо обо всём поговорить. Я же не знаю, что с девочками делать. Они же маленькие, хрупкие, и, наверное, их надо растить, как принцесс.

Что с пацанами делать, я в принципе тоже не знаю. Но я вроде сам пацан и как-нибудь по ходу пьесы разберусь.

Рука дёрнулась вытащить мобильник, позвонить матери,, но потом психанул.

Да, сорок пять лет и первый ребёнок – это мощно!

Я не то чтобы всегда избегал этой темы. Скажем так, я никогда за неё не цеплялся. Я был кем-то вроде переходящего приза в своей семье всегда. А мать с отцом всю молодость варились в каком-то дерьме и негативе. Отец – жуткий лудоман, который умудрялся спускать не только свою зарплату, но ещё и пенсию бабки. Один раз приехали судебные приставы и забирали всю технику из дома. Да её и так там уже нормально не осталось.

А мать, самое паршивое во всей этой ситуации – никогда не выбирала сына. Выбрать сына – это значит уйти от такого мужчины. Но нет, ей было проще отправлять меня к бабушкам, к тёткам. Один раз я на протяжении полугода жил в посёлке городского типа с двоюродной тёткой матери. Бегал в школу, поскольку не был там устроен, просился к разным учителям посидеть просто в классе, послушать темы.

Я вообще не понимал, как с такими родителями дожил до своих лет. Точнее, как я добрался до порога восемнадцати годочков. Поэтому ничего удивительного, что представления о семье у меня самые что ни на есть паскудные.

Поэтому, когда я познакомился с Акулиной Арнольдовной, когда познакомился с Валерией, когда познакомился с Марком, для меня состояние такой семьи показалось чем-то нереальным. И да, глядя на Майю, я себе такую же семью хотел. Я хотел, чтобы у меня была такая дочь, у меня был такой сын.

Если Майя беременна, значит…. значит, всё это возможно. Значит, она уходила только для того, чтобы не создавать эту дурную ситуацию, когда как будто бы в отношения вступать вынуждают.

Она не такая. Она лучше гордо уйдёт, одна примет решение, но никогда не будет создавать историю, что останется с мужчиной только из-за ребёнка. А я больше чем уверен, что если бы она мне сказала о том, что беременна, то следом подумала бы о том, что я слишком рыцарь, чтобы бросить её в такой ситуации. Ну, как бы из меня дерьмовый рыцарь, если честно. Но я, что после её слов в ресторане, не собирался ничего бросать, что теперь. Скажем так, для меня наличие ребёнка не особо стимул.

Я хотел быть с Майей. Я таких, как она, не встречал. В мире чокнутых и припизднутых, она, с лёгким сарказмом, очаровательным юмором, была для меня самым редким экземпляром. Эксклюзивом.

Да блин, я когда подсел к ней в Питере, когда с ней разговаривал, когда её пытался накормить борщем – я уже тогда плыл.

И ведь самое смешное: я в утро, когда она уехала, сбежала от меня, ржал, как конь. Ещё позвонил своему старому знакомому:

– Слушай, я сейчас оказался в той нелепой ситуации, когда за меня женщина заплатила.

– Фу, Новиков, я всегда подозревал, что ты альфонс.

А я ржал как конь, потому что для меня это было настолько несвойственно. Я никогда не попадал в такие ситуации, что даже не знал, как реагировать. Поэтому единственная реакция, которая у меня была – это истеричный смех.

Я заметался по хате, пытаясь понять: а план “С” подразумевает, что всё точно будет гладко или как обычно?

Всё, начавшееся с плана “А”, пошедшего через жопу, должно было сейчас как-то неправильно вылиться.

Но мать в итоге позвонила сама вечером.

– Олежа, как у тебя дела? Что ты планируешь делать? Когда ты возвращаешься домой?

Сейчас у меня отношения с родителями более-менее устаканились. Но на момент, конечно, моего взросления и в моей юности, это было что-то с чем-то. Отец прекратил играть буквально лет двадцать назад и только тогда в семье появилась какая-то стабильность. А до этого всё было похоже на вечный аттракцион из того: а что сегодня из дома заберут. Причём он прекратил играть только в следствие того, что за карточный стол сел я.

Как бы это смешно не звучало, но судьба ещё та мстительная сука. Отец, которому вечно не везло, и сын, который никогда не хотел таких увлечений, как карты, азартные игры при этом нереально удачливый. Я даже в какие-то моменты не смотрел на то, что мне раздала колода, а просто выходил из игры победителем.

Почему я сел за карточный стол? Потому что за отца надо было отыграться. Потому что он связался уже не с теми. А у меня на тот момент были деньги на то, чтобы запустить один из первых стартапов. Я понимал, что садясь за карточный стол, если проиграю, то это будет самый дебильный мой поступок. Я поставил всё, что у меня было.

Я выиграл.

У отца случился инсульт. Он знал на что я иду, ради него иду. С тех пор он не играл.

Но стоит заметить важное: с тех пор и я никогда не садился за карточный стол, несмотря на то, что мне везло, словно дьяволу. Ведь это закономерно: не везёт в картах – повезёт в любви. А вот у меня всегда было наоборот: везло в картах – не везло в любви. Я бы с радостью продал это везение за то, чтобы рядом со мной оказалась Майя.

И после разговора с матерью, в котором не сказал о том, что у меня будет ребёнок, я стоял и смотрел в зеркало.

– Ну, здравствуй, судьба-злодейка, – улыбнулся, оскаливаясь я. – Я так понимаю, ты наконец-таки решила со мной сыграть и поставить на кон всё, что есть. Если я проиграю – то мне больше не будет везти. Но у меня будет любимая рядом. Правильно?

И мне в какой-то момент показалось, что отражение подмигнуло мне дурным глазом.

Рано утром я был на вертолётной площадке.

– Олег Анатольевич, план “С” полностью готов.

– Надеюсь, вы всё проверили? Нам нужна именно определённая дата.

Народ суетился, бегал. А я успокоиться не мог. Внутри бесновался огонь, а ещё чувство того, что это самая важная партия в моей жизни.

На телефоне высветился старый армейский номер.

– Беркут, – в непонимании охнул я и услышал знакомый ржач. – Ах ты, паразитина! – отчаянно, радостно и негодующе выкрикнул я. – Что, на гражданке не тортиками уже торгуешь?

– Господи, Новиков, если ты приехал в наш город – ты чего молчишь? Ты уже столько времени здесь и молчишь. Мы же даже ни разу не встретились!

– Твою мать, Беркут! – Охнул я и ударил себя ладонью по лбу.

Виктор Беркутов – сын генерала, который умудрился из части сделать цирк, приторговывая из-под полы сладостями из городской кондитерской. Ржала даже не только наша часть, ржали ещё несколько соседних. Конечно, папа-генерал жутко негодовал. Но Беркутов умудрился обеспечить служивых хоть какой-то радостью, а себя – неплохим таким стартапом на гражданке.

– Беркут, твою мать, я к женщине своей приехал! Я на ней жениться хочу! А она, ты представляешь, бегает от меня. Я как только на ней женюсь – приеду, посидим, выпьем.

И снова смех.

– Новиков, ты знаешь, иногда абсолютно не важно, сколько нам лет, где мы находимся, ведь жизнь иногда начинается в самый непредсказуемый момент и тогда кажется, что до этого у тебя было лишь какое-то подобие.

Я закусил костяшки пальцев.

– У тебя дети?

– Дети.

– И у меня, наверное, будут.

– Не теряйся, Новиков. Я тебя жду – хоть на рюмку, хоть с приглашением на свадьбу.

А в “день икс” я стоял напротив зеркала и рассматривал свою физиономию.

Ну что, ставки сделаны? Погнали?

Вертолёты были готовы. Обслуживание предупреждено.

Открытие, мать вашу, шахматного клуба с приглашёнными гостями. Майя стояла на сцене в тёмно-лиловом платье. Была бледной и какой-то хрупкой и тонкой. Но при этом, помня про старое правило о том, что шоу должно продолжаться в любом случае, она выдавала шутку за шуткой.

Я стоял на входе и в момент, когда все затихли, когда оркестр сделал паузу, а Майя недовольно глянула через плечо, намекая на то, что этого в программе не было, со всех сторон бахнули салюты. Вертолёт, который изначально был приготовлен не для этого, рассёк воздух. А следом за ним – здоровенный плакат: «Будь моей женой и матерью моих детей».

Майя стояла ошарашенная, растерянная. А я в этот момент уже бежал к сцене.

– Ты... – хрипло произнесла Майя, когда я запрыгнул к ней. – Ты... Ты опять мне пакостишь на работе?

– Я просто тебя люблю, – произнёс дрогнувшим голосом. – Я действительно тебя люблю. И я буду добиваться тебя раз за разом, несмотря ни на что. Грустная девушка из Питера, будь моей женой. Я ведь такой простой бармен, который умело поёт, пародируя пьяного. Девушка из Питера, будь моей судьбой.