Текст книги "Виктор Черномырдин: В харизме надо родиться"

Автор книги: Андрей Вавра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Глава 4. «Всем давать – давалка сломается»

4.1. Работа правительства

Выборы в новый парламент были назначены на 12 декабря 1993 года – через два с небольшим месяца после завершения октябрьских событий. Власть не сомневалась в полной победе провластного движения «Выбор России», а также других лояльных ей объединений, что обеспечивало бы контроль над Думой.

Телевидение подготовило программу «Встреча Нового политического года», во время которой в прямом эфире должны были подводиться итоги выборов. Присутствовали политический и культурный бомонд, представители нового бизнес-сообщества. Все ожидали – при ярком праздничном свете прожекторов, под телекамерами – окончательного триумфа демократии, подтвержденного волеизъявлением избирателей.

Но праздника не вышло. Первые же предварительные итоги показали, что уверенное лидерство захватила ЛДПР Владимира Жириновского. Телезрители, наблюдавшие за происходящим, увидели ликующего Жириновского и абсолютный шок и растерянность среди приглашенных сторонников власти. Они увидели ошарашенного результатами Юрия Карякина, одного из самых ярких идеологов демократического движения, бросившего фразу: «Россия, ты одурела!»

Россия «одурела» при достаточно щадящей бюджетной политике, которую так критиковали либеральные экономисты. Что бы случилось при «жесткой» – остается только догадываться. Все-таки не только политика, но и экономика – это искусство возможного…

Снова актуализировалась проблема отсутствия взаимопонимания интеллигенции и народа, поставленная почти 90 лет назад в известном сборнике «Вехи».

«Встреча Нового политического года» была свернута досрочно. В «Московском комсомольце» на следующий день материал об этом «праздновании» вышел под заголовком «С новым политическим гадом!».

В итоге ЛДПР с почти 23 % голосов заняла первое место по партийным спискам. «Выбор России» набрал 15,5 %, КПРФ – 12,4 %. Кроме того, в первую Думу по партийным спискам прошли «Женщины России», Аграрная партия, «Яблоко», ПРЕС и Демократическая партия России. «Выбору России» благодаря итогам выборов в одномандатных округах удалось догнать ЛДПР по общему числу депутатов. Однако в итоге оппозиция получила большинство над блоками, поддерживающими Ельцина.

Выяснилось, что народ, получив свободное право выбора, голосует не так, как считает правильным власть, а так, как сам считает нужным.

Гайдар вернулся в правительство 22 сентября – первым заместителем председателя правительства и исполняющим обязанности министра экономики. Но уже 20 января 1994 года окончательно распрощался с государственной службой. Как он сам пишет – из-за того, что основные экономические решения правительства проходили мимо него.

Неубедительное выступление «Выбора России» закрыло Гайдару дорогу к возвращению на пост премьера. Гайдар считал, что, если бы Ельцин, как обещал, выступил на съезде партии и поддержал ее список кандидатов, результат был бы иной. «По оценкам Егора Тимуровича… партия получила бы на 10 % голосов больше и стала бы бесспорным победителем выборов», – пишет в своей книге «Ельцин» Тимоти Колтон. Но Ельцин, как и в дальнейшем, выбрал другую позицию, «встал над схваткой» – он видел себя президентом всех россиян.

Гайдар стоял первым в списке на замену ЧВС. Потом появятся и другие претенденты. У каждого будут свои весомые основания. Если Гайдар лучше разбирался в теории рыночной экономики, то Олег Сосковец был бы лучшим исполнителем воли президента. («Ему, конечно, нужен был преемник такого же полета, как он сам, и одновременно надежный – чтобы Борис Николаевич им управлял… Попробуй поуправляй Черномырдиным! Он не из тех. Не получилось бы», – говорил Коржаков.)

В. С. Черномырдин на первом заседании Государственной думы Федерального собрания Российской Федерации. 11 января 1994

[Музей Черномырдина]

А Борис Немцов просто полностью соответствовал представлениям Ельцина о преемнике – человек нового поколения, сформированный демократическим движением: молодой, открытый, харизматичный, не боящийся и умеющий разговаривать с людьми.

ЧВС не мог не понимать надежд Гайдара. Впрочем, вряд ли все это сильно отвлекало его от работы – дело для него всегда было на первом месте. ЧВС не одобрил его ухода – во всяком случае, в той форме, как это сделал Гайдар:

«Гайдар пришел в сентябре… он начал работать и, по правде говоря, многое снял с моих плеч, подхватив неотложные дела. А вот его уход – это, думаю, политический шаг. На его месте можно было бы и не хлопать дверью. Это несолидно. Думаю, здесь он не прав. Все эти выкрутасы с уходом, с отставкой чести никому не делают. Хочешь уйти (силой-то никого не заставишь работать!), уйди по-нормальному».

По сути, проиграв выборы, лишившись обоснованных надежд на возвращение Гайдара как лидера победившей на выборах партии, демократы растерялись. В демократическом лагере начались внутренние проблемы. «Нас с Сергеем Шахраем, – вспоминает Шохин, – обвиняли, что способствовали разобщенности, распылению демократических сил. Но все было иначе. Гайдар после знаменитого указа 1400 вернулся во власть, стал первым вице-премьером и разруливал события сентября – октября с точки зрения будущих парламентских выборов, прихода к власти его партии. Взять Думу, большинство в ней, и занять должность премьера – такова была генеральная линия Егора. Фарс, в который выльется празднование Нового политического года, невозможно было предугадать, и Гайдар в предвкушении близкой победы снова в уме распределял посты. Учитывая нашу размолвку, меня он в команду будущего правительства не записал. А в действующем кабинете (об этом я снова узнал от ЧВС, моего основного “информатора”) предлагал перераспределить полномочия, двинув меня с поста вице-премьера на должность министра по делам СНГ. Или вообще – на выход. Гайдар включил в списки “Демвыбора” почти полностью реформаторское крыло правительства. Министрам в первой Думе разрешалось быть депутатами. Черномырдин… по нашей просьбе подбил на эту уступку Ельцина. Использование административного ресурса представлялось оправданным в переходный период».

Впрочем, ЧВС тогда было не до политических интриг. С доходами бюджета была большая проблема – по доходам он регулярно не исполнялся, был постоянно дефицитным. По стране гулял «черный нал» в виде сотен миллионов, даже миллиардов долларов, выведенных из-под налогообложения. Поэтому деятельность ЧВС во главе правительства лучше всего можно описать тремя словами: «Где взять деньги?»

«Помню, – рассказывает Уринсон, – ехали мы с ЧВС из какого-то аэропорта и обсуждали: вот нам бы нефть долларов 30[5]5
  С 1987 по 1999 год цена на нефть держалась на уровне ниже 20 долларов за баррель с небольшими колебаниями. В итоге в 1998 году стоимость барреля опустилась до 12 долларов. Дешевле всего она торговалась 10 декабря 1998 года: 9,1 доллара. Это нефть марки Brent, российская Urals, соответственно, еще дешевле.


[Закрыть]… Тогда бы и с пенсионерами долги закрыли, и бюджетникам могли зарплату выплачивать без задержек…»

Чтобы не обрушить бюджет и одновременно не вступить в жесткий конфликт с парламентом, ЧВС должен был постоянно выкручиваться. И он, надо сказать, очень умело справлялся с просителями бюджетных средств. Вспоминает Евгений Ясин:

«Ответ B. C. Черномырдина на сетования одного из директоров, который требовал денег на основании принятого постановления:

– Милый, да если бы у меня были деньги, я бы их дал и постановления б не выпускал. А так выпустил, а ты еще и денег хочешь…

Когда мы жаловались премьеру, что он дает поручения, зная, что денег нет, он отвечал:

– А я тебе звонил?

Значит, прочие поручения можно было игнорировать. И только специальный звонок означал – надо».

Трудности переходного периода стали благодатной почвой для расцвета лоббизма. Но если до октября 1993 года расходы бюджета в сторону увеличения постоянно корректировал Верховный Совет, то потом этим активно стал заниматься и сам президент. Он чувствовал, что социальная база его поддержки из-за проблем в экономике неумолимо тает.

«Общепринятый порядок был таков, – продолжает Ясин. – Ближайшие помощники президента Ельцина (В. В. Илюшин, А. В. Коржаков и др.) приводили к нему на прием глав регионов, директоров заводов, которые обращались с просьбами о государственной поддержке. В обоснование достаточно было двухстраничной записки. Для особ привилегированных (в глазах помощников) не требовалась предварительная подготовка вопроса в аппарате правительства или в ведомствах. Следовала резолюция, обычно положительная, а то и указ, на котором не всегда стояли все необходимые визы. Выполнять надо было обычно тем, чьих виз не было, – Минэкономики, Минфину».

В начале 1996 года директора Красноярского комбайнового завода Л. Н. Логинова часто видели в приемной у президента. И в очередной раз он нажаловался, что Минэкономики не выполняет поручение о выделении его заводу 150 млрд руб. на инвестиции. Президент обозвал Ясина саботажником и потребовал от Черномырдина сделать оргвыводы.

«История же, – далее рассказывает Ясин, – была удивительной. Конечно, никаких инвестиций Л. Н. Логинову не полагалось. Бюджет для него ничего не предусматривал. Минфин обещал бюджетную ссуду, которая якобы предназначалась для освоения нового комбайна “Кедр”, а на самом деле ее хотели потратить на жилищное строительство, даже не рассчитывая вернуть. Обо всем этом мне потом рассказал сам Логинов, полагая, что теперь после критики президента я уж точно в лепешку расшибусь, но деньги ему найду. Ничего этого я так и не сделал. А в данном случае это вообще была не моя компетенция».

Или вот пример из воспоминаний ЧВС: «Был у меня на приеме как-то директор номерного завода. Мины они производили противопехотные “образца сорок второго года”! Вы себе это представляете?! И куда их? Да по всему миру запрет на противопехотные мины, их в земле понатыкано – миллионы, в местах всех локальных конфликтов не знают, как избавиться от этого “добра”! Директор тот – что? Предлагал предприятие перепрофилировать? На это деньги просил? Нет. Просил оформить госзаказ. На те же мины».

Кстати, как рассказывают соратники ЧВС, утвержденная еще правительством Гайдара программа конверсии военной промышленности провалилась. Оказалось, что гражданская продукция, которую выпускали оборонные предприятия, по качеству и цене проигрывала в конкуренции с импортными товарами. Но вместо того чтобы усовершенствовать и развивать эти производства, большинство директоров ВПК предпочли просто свернуть их, выбросив сотни тысяч людей на улицу.

А что оставалось делать директору минного завода, если тот не может производить конкурентоспособную продукцию, – закрыть завод и оставить без средств к существованию рабочих и их семьи? Решение самое простое, но и самое тяжелое. Лучше уж ходить по правительственным коридорам и стараться выбить бюджетные средства.

А еще в 1993–1995 годах широко применялись количественные (нетарифные) ограничения – квоты и лицензии, которые стали буквально генератором коррупции и преступности. Самыми популярными были квоты на экспорт нефти и газа, на импорт алкоголя и табачных изделий.

«Квота, – писал Е. Гайдар в своих воспоминаниях, – стала тогда как бы “философским камнем”, позволявшим почти мгновенно превращать обесценивающийся рубль в доллары. Если рыночный курс обмена в конце 1991 года равнялся 170 рублям за доллар, то, раздобыв официальную квоту, за каждый доллар нужно было заплатить всего один рубль.

…Приходили уважаемые люди, академики, писатели, художники, знаменитые актеры. Излагали суть действительно важных и неотложных проблем: спасение науки, культуры, детское питание, помощь соотечественникам за рубежом… Но к концу разговора, раз за разом, как чертик из коробочки, выскакивал из-за спины выбиватель квот. Посетитель вкрадчиво сообщал: есть фирма (предприятие, общественная организация, фонд и т. п.), которая берется решить наш вопрос. Денег не надо, деньги есть. И нефти не нужно, тоже у фирмы есть. Нужна лишь малость – квота на ее вывоз».

Тему лоббизма продолжает Юмашев:

«Например, Тарпищев приходит к БН и сообщает, что спорт сдохнет, на Олимпиаду никто не поедет, если они не получат деньги. Это было, конечно, нарушением всех договоренностей с правительством. Чубайс приезжает к БН – категорически это нельзя делать, тогда мы оставим страну без налогов. БН все время приходилось маневрировать: чтоб спорт не загнулся, армия не загнулась, пенсии и зарплаты чтоб платить и при этом делать что-то рыночное, потому что только рынок может в результате это решить. Они с ЧВС маневрировали. Они оба. ЧВС на своем уровне, БН на своем».

Одни только льготы по импорту разного рода «афганским» и «спортивным» организациям, по подсчетам известного экономиста Николая Шмелева, увели из казны в 1995-м около четырех миллиардов долларов (для сравнения – весь бюджет Российской академии наук на тот момент составлял 140 миллионов долларов).

Да, у правительства курс на жесткую бюджетную политику. Но без финансирования у нас действительно умрет спорт высоких достижений, не будет тех замечательных спортивных побед, которыми всегда гордилась страна. Убить знаменитые спортивные школы, вырастившие поколения олимпийских чемпионов… Это же не только спортсмены, но и тренеры, инфраструктура, славные традиции, закладывавшиеся десятилетиями. Разрушить это легко. Восстанавливать – очень долго и очень дорого.

А как не поддержать церковь, которая все-таки смогла выжить, несмотря на то что подвергалась жесточайшим гонениям все годы советской власти. Как не дать денег на восстановление храмов, многие из которых были в лучшем случае переоборудованы под склады или кинотеатры, а в большинстве – стояли опустевшими, полуразрушенными по всей России?

А как отказать в льготах афганцам, которых послали гибнуть в чужую страну ради торжества идей социализма? Трудно осуждать эти льготы – они ведь делались во имя высоких и благородных целей.

Однако большая часть средств не доходили до адресата, а оседала в карманах посредников и прочих жуликов. А ситуация с афганцами вообще привела к кровопролитию. Их финансирование стало причиной конфликта в руководстве организации и закончилось взрывом с человеческими жертвами на Котляковском кладбище.

Ельцин считал, что компромиссы и маневры снизят накал критики со стороны депутатов, социальное напряжение в обществе. И потом, этими льготами государство возвращало свой долг. Отчасти, конечно, так. Однако издержки были слишком велики.

Но была и адресная помощь, которая все-таки попадала по назначению. Например – культуре.

«Ноябрь 1992 года, – рассказывает Игорь Шабдурасулов, на тот момент заместитель заведующего отделом науки, культуры и образования аппарата правительства РФ. – Ко мне звонят, приходят директора – Большого театра, Русского музея, Мариинки, Третьяковки, Ленинки и т. д и т. п. Погибаем! Ничего нет! Денег нет, финансирования нет! Потому что всех бросили. В конце концов подписали у президента Указ об объектах культурного наследия РФ. И под него в нашем скудном бюджете надо было отыскать деньги. Мы настаивали, что отдельной строкой каждый объект должен проходить. Я написал служебную записку ЧВС. Вызывает. А у него уже сидит Борис Федоров – в то время вице-премьер, курирующий финансы. “Вот тут Шабдурасулов пишет, – говорит ЧВС, – что Большой театр, Эрмитаж и т. д. погибают. Что им надо денег, отдельной строкой”.

– Это какая-то чушь, – заявляет Федоров. – Вот я, когда работал во Всемирном банке, в Лондоне ходил в Ковент-Гарден. У них все прекрасно, вопросов нет – все финансируется за счет билетной выручки.

Я говорю: “А не подскажете цену билетов?”

Федоров: “Сейчас не помню, но что-то 120 фунтов”.

Шабдурасулов: “А в Большом театре цена билетов 200 рублей…”

(Чтобы было понятно: на ноябрь 1992 года средняя зарплата по стране была 10,5 тысяч рублей. А фунт стерлингов “весил” 680 рублей. Умножаем на 120 – цена “лондонского” билета равнялась 81 600 руб.)

Супруги Черномырдины беседуют с Галиной Вишневской и Мстиславом Ростроповичем. 1990-е

[Архив Е. В. Белоглазова]

В результате Федоров согласился и решил вопрос. И несмотря на то что бюджет был совсем тощий, ЧВС финансирование культуры поддержал. Будучи в то время человеком достаточно далеким от вопросов культуры, от интеллигентской среды».

Столь же четкую позицию он занял в отношении акционирования ОРТ. В эпоху, когда не было Интернета, значение телевидения было решающим. Здесь у государства должен быть полный контроль. ЧВС поехал к Ельцину и убедил того – президент не особенно важным считал, 51 или 49 % будет у государства, – что государство должно быть здесь главным.

Культуру в то время нельзя было не поддержать. Но в большинстве других случаев правительство как могло сопротивлялось покушениям на скудный федеральный бюджет.

Ясин перечисляет, чего он не сделал на посту министра экономики:

«– Не дал денег из бюджета Ю. М. Лужкову на храм Христа Спасителя. Правда, он потом обошел меня, получив льготы на эту стройку по президентскому указу.

– Резко сократил государственные инвестиции из федерального бюджета на Московский метрополитен и другие московские объекты.

– Не давал денег или урезал финансирование, требуемое в неимоверных объемах управделами президента П. П. Бородиным, в том числе на строительство резиденций в Кремле и в других местах. Правда, и здесь нас обходили, или мы прогибались, не давая денег, но выделяя квоты на экспорт нефти, пока они были. Регулярно поступавшие заявки Бородина содержали требования на десятки триллионов рублей и сотни миллионов долларов.

– Сопротивлялся выделению инвестиций на строительство в воюющей Чечне, усиленно лоббируемое О. И. Лобовым для марионеточного правительства Д. Завгаева. Оно стоило даже больше того, чего хотел Бородин».

Все же много денег тратилось подобными способами, и это при постоянном снижении доходов федерального бюджета.

«Там была история возможностей и обстоятельств (а не намеренное или ненамеренное торможение реформ), – вспоминает Юмашев. – Тебе надо налоги собирать, чтобы платить пенсии и зарплаты. Они не платятся. Красные директора платить налоги не собираются. Надо забирать у них предприятия, делать приватизацию. С частника проще получать деньги, чем с этих директоров. Дума не дает это делать, правительство пытается делать».

* * *

Какой была политика экономических реформ в странах, двигавшихся от плановой социалистической экономики к рынку?

«В подавляющем большинстве стран, – пишет Гайдар, – сформировавшихся из республик бывшего СССР, а также в Румынии и Болгарии… вопрос о выборе курса был предметом острой политической борьбы, а проводимая финансовая и денежная политика подвергалась резким колебаниям. В некоторых из этих стран (Румыния, Украина и др.) правительства с самого начала пытались проводить “мягкие”, “щадящие”, постепенные реформы. В других (Россия, Болгария) начатые радикальные преобразования оказались политически не обеспеченными, быстро сменились попытками реализации мягкой денежной и бюджетной политики. Результатом стало сохранение в течение длительного времени высоких темпов инфляции и отложенная финансовая стабилизация».

Однако Ельцин политически обеспечивал реформы сколько мог, потеряв на этом весь свой рейтинг. Но он был не всесилен. Кроме Ельцина, политическую поддержку реформам обеспечивали разве что несколько членов правительства да группа депутатов. Их противники были гораздо многочисленнее. А основная масса населения пока что не видела от них ощутимой пользы, больше от реформ потеряла, нежели приобрела.

Сегодня понятно, что дело не в мягкой или жесткой экономической политике. Дело в том, как на нее реагирует электорат. В странах Запада циклы жесткой политики (и соответственно правительства) уступают место циклам мягкой политики. У нас в 90-е годы допустить такую смену власти было бы слишком опасно. У нас не Польша, где приход к власти левого правительства вовсе не означал возвращения к коммунистическим временам. А у нас трудно предсказать, куда могли бы повернуть коммунисты в случае возвращения. Скорее всего, просто заморозили бы реформы. И что дальше?

«Нарастающее сопротивление реформам, – рассказывает Ясин, – привело уже в 1992 г. к увеличению финансовой поддержки предприятий [то есть еще при Гайдаре, который тоже был вынужден смягчать жесткую бюджетную политику. – А. В.], в том числе на пополнение оборотных средств, к дополнительным субсидиям на посевную, на поддержку “северов”… и т. д. Реально мы имели в 1993–1994 годах “большое и слабое государство” – огромные обязательства при неспособности их выполнять.

…В 1992 году возникает движение за государственное регулирование. Теоретически оно обосновывалось учеными-академиками тем, что либерализация по Гайдару – ошибка, что в переходный период роль государства даже возрастает.

Практически же оно лоббировалось:

1) терпящими бедствие государственными предприятиями, которые жаждали помощи от государства;

2) частными и государственными предприятиями, стремившимися с помощью бюрократии монополизировать те или иные рынки с целью получения монопольных доходов для себя и своих покровителей;

3) и главное – бюрократией, которая старалась создать для себя “кормушки”».

Конечно, ориентируясь в логике экономических процессов, реформаторы стремились проводить жесткую бюджетную политику. «Но были и другие предложения, – пишет известный ученый-экономист Леонид Лопатников. – В краткосрочной перспективе они сулили легкую жизнь правительству, так как сводились к “раздаче обещаний” о бюджетной поддержке всем заинтересованным силам: военно-промышленному комплексу, АПК, крупным предприятиям, не сумевшим перестроиться сообразно требованиям рынка, а также регионам, не имевшим возможности своими силами решать социальные проблемы… По сути, это был курс мягкой экономической политики, способный привести только к увеличению длительности процессов экономической стабилизации… Экономистам-реформаторам было ясно, что выбранные правительством действия неизбежно должны привести через несколько месяцев к новому инфляционному скачку. Значит, спустя какое-то время задача финансовой стабилизации встала бы вновь. Но тогда проводить жесткий курс пришлось бы уже в преддверии назначенных на 1995 г. парламентских и на 1996 г. президентских выборов со всеми вытекающими отсюда политическими последствиями. Но президент Б. Ельцин и премьер-министр В. Черномырдин избрали именно второй путь».

Все верно. Только вот в той же самой так часто вспоминаемой нами Польше, при консенсусе общества и всех главных политических сил относительно вектора перемен, население переживало не только материальный, но и социально-психологический шок. При том что страна в гораздо большей степени, чем Россия, созрела для системных реформ.

«Мягкая денежная политика, проводившаяся в это время в России, во многом объяснялась зависимостью Центрального банка от популистски ориентированного парламента, – считает Лопатников. – Центробанк упорно выдавал по своему усмотрению льготные кредиты крупным предприятиям, чтобы поддержать их на плаву, в том числе предприятиям убыточным, выпускавшим никому не нужную продукцию. Льготные кредиты активно перепродавались с огромной выгодой для финансовых спекулянтов, они служили питательной средой для коррупции… Только к 1994 г. льготное кредитование удалось поставить под контроль. А пока такая практика вела лишь к увеличению денежной массы, а значит, разгоняла инфляцию».

Как ни выкручивался ЧВС, стараясь максимально рационально оперировать скудным бюджетом, пуская в ход разные хитрости и уловки («а я тебе звонил?»), невыполнение финансовых обязательств правительства серьезно угнетало предприятия реального сектора, ослабляя динамику реформ.

«Невыполнение обещаний коллективам предприятий, рассчитывавшим на государственные субсидии, дезориентировало их, ослабляло усилия, направленные на адаптацию предприятий к рыночным условиям. Последствия такой политики, по-видимому, понимал и В. Черномырдин. К тому же уход из правительства Е. Гайдара и Б. Федорова осложнил его положение. Главе правительства стало труднее принимать финансово не обоснованные решения, перекладывая ответственность за них на молодых “монетаристов”… В первые месяцы 1994 г. правительство продолжало политику, проводившуюся в 1993 г. Из-за этого в газетах писали, что Черномырдин объявляет одно, а делает другое, говорили о “тайной стабилизации Черномырдина”. В ходе дебатов по проекту государственного бюджета на 1994 г. … у правительства были буквально вырваны обещания дополнительных бюджетных дотаций. Плановый дефицит бюджета возрос с 8,6 % ВВП до 9,7 % ВВП. По навязанным правительству расходам дефицит мог быть еще больше, но одновременно были увеличены (разумеется, на бумаге) доходы федерального бюджета. И это несмотря на то, что ход сбора налогов в первом квартале уже продемонстрировал нереальность намеченных показателей… Иными словами, политическая уязвимость правительства перед лицом оппозиционно настроенных законодателей снова толкнула его на расширение эмиссионного финансирования народного хозяйства. Что и подтверждает сомнение в том, что с принятием новой конституции двоевластие удалось устранить».

Люди изнутри власти, на практике погруженные в экономические проблемы тех лет, – не теоретики, не идеологические и политические противники – убеждены, что тогда не было «единственно правильных решений». Практически у каждого была оборотная сторона. Исправляя одно, портили другое. Правительство, ЧВС, Ельцин в своих решениях должны были протиснуться в узкую щель между необходимым и возможным. И практически всегда решения, выправляя ситуацию в одном, нарушали баланс в другом.

Естественным следствием либерализации цен стала инфляция. Обуздать ее удалось лишь к 1996 году, когда среднегодовые темпы инфляции постепенно стали снижаться (до 1998 года). Боролись с инфляцией с помощью жесткой финансовой политики. Решили одну проблему, зато вылезла другая – сразу увеличились массовые неплатежи между предприятиями, сократились налоговые поступления в бюджет, произошли рост задолженности по заработной плате и резкое ухудшение жизненного уровня населения.

Жесткая бюджетная политика угнетает производство. Мягкая – разгоняет инфляцию. В результате растут процентные ставки по кредитам, что ограничивает возможности кредитования производителей. Какой тут может быть рост экономики? Следовательно, управляя экономикой, необходимо постоянно корректировать линию – то мягче, то жестче.