Текст книги "Эра Мангуста. Том 10 (СИ)"

Автор книги: Андрей Третьяков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 13

Допрос начали на следующее утро, хотя слово «допрос» здесь подходило примерно так же хорошо, как «санаторий» к месту, где выращивали запасные тела.

Тучное тело, которое мы вывезли из лаборатории, лежало в подвале имения, в комнате для особых случаев. Сергеевич оборудовал её ещё несколько лет назад, когда решил, что обычные камеры слишком честно показывают заключённому, где он находится. Стены здесь обшили свинцом, пол выложили серыми плитами, а по углам поставили артефакты, глушившие порталы, ментальные импульсы и большую часть известных способов внезапно превратить следователя в труп.

Комната напоминала одновременно морг, лабораторию и переговорную, в которой очень не любят клиентов. Посередине стоял металлический стол. На нём лежал Виктор Орланов, если этим именем вообще можно было называть тело, в котором не осталось полноценной души.

В углу, за защитной линией, стояла Лидия. Она присутствовала на допросе по собственной просьбе и держала руки ладонями вверх, будто заранее доказывала комнате, что ничего не прячет.

Он не дышал, но и не разлагался. Кожа оставалась тёплой, пальцы сохраняли гибкость, а под закрытыми веками иногда двигались глаза. На вид он спал. Только у обычного спящего человека внутри продолжается жизнь, а у этого тела продолжалась запись.

– Он не дышит уже восемь часов, – доложила Наталья, стоя у стола. – Пульса нет. Каналы не работают. Но разрушения тканей тоже нет.

– Значит, не живой и не мёртвый, – пробормотал я, разглядывая неподвижное лицо. – Очень удобный статус. Можно не платить налоги и не отвечать на повестки.

– Андрей, – Ксения посмотрела на меня от двери, – если ты будешь шутить во время работы, я запру тебя в соседней комнате вместе с Сергеевичем.

– Это угроза?

– Это прогноз.

Наталья стояла напротив тела и смотрела на тучное лицо Виктора. Вчера она держалась до самого возвращения, а потом почти не спала. Я знал это не потому, что она пожаловалась, а потому, что утром увидел под её глазами тени, которых не было даже после самых тяжёлых воскрешений.

Она всю жизнь считала себя сиротой. Потом выяснила, что её отец жив, руководит сетью марионеток, выращивает тела и пытался использовать её как ключ. А теперь перед ней лежал человек, который помнил её детство, говорил её имя и при этом не являлся тем, кого можно было назвать отцом.

– Попробуй осторожно, – попросил я. – Не ищи его личность сразу. Сначала пойми, что удерживает запись в теле.

Наталья кивнула. Она положила ладони Виктору на грудь, и комнату сразу наполнил холод. Не обычный, от которого хочется натянуть воротник, а магический: он проникал под кожу, забирался в суставы и заставлял зубы неприятно ныть.

Чёрный дым поднялся от её пальцев и медленно обвил тело. Дым был не совсем дымом. В нём двигались крошечные тени лиц, рук, оборванных жестов. Наталья вызывала не смерть, а то, что оставалось после неё, когда душа уже ушла, а память ещё цеплялась за материю.

– Не тяни, – предупредила Ксения, прижимая ладонь к защитному контуру. – Если связь запечатана слоями, резкий рывок может разорвать всё сразу.

– Я знаю, – тихо ответила Наталья.

Её тёмно-синяя нить дрогнула и вошла в грудь Виктора. В тот же момент глаза тела распахнулись. Я успел увидеть в них сразу несколько выражений: раздражение, испуг, усталость и какое-то детское недоумение. Они сменяли друг друга так быстро, что лицо не успевало выбрать одно.

Наталья резко отдёрнула руки. Тело осталось неподвижным.

– Что ты видела? – поинтересовался я.

– Комнату. Нет, несколько комнат, – она нахмурилась, пытаясь удержать образы. – Разные. В одной он был молодым, в другой старым, в третьей вообще не человеком. Там много дверей. И за каждой дверью он.

– Воспоминания?

– Не только, – Наталья покачала головой. – Иногда воспоминание ощущается как прошлое. Здесь прошлое спорило само с собой. Один Виктор утверждал, что ему сорок. Другой – что семьдесят. Третий говорил, что никогда не был женат. Четвёртый называл какую-то женщину Марией и обвинял её в предательстве.

Я переглянулся с Ксенией.

– Несколько копий, – произнесла она.

– Или одна память, которую много раз перезаписывали, – возразил я.

– Разницы нет, если оно проснётся в неподходящий момент.

Наталья снова наклонилась над телом. Чёрный дым просочился под кожу, но почти сразу отлетел, будто наткнулся на стекло.

– Там нет цельной души, – пояснила она. – Есть отпечаток. Очень плотный. Но он наложен на другие отпечатки. Как если бы один человек несколько раз писал на одном листе, не стирая предыдущий текст.

– Палимпсест, – подсказал я.

– Да, – Наталья кивнула. – Только этот лист умеет говорить.

– И каждый слой думает, что он настоящий?

– Не знаю. Сейчас я чувствую минимум пять. Может быть, больше. Они не лежат ровно. Они двигаются, перекрывают друг друга, пытаются занять одно и то же место.

Наталья отняла руки. Тело снова стало неподвижным, но под закрытыми веками продолжали двигаться глаза.

– Я не могу вытащить из него больше, – призналась она. – Если потяну сильнее, могу разорвать не только запись, но и остатки связей, по которым мы найдём настоящего Виктора.

– Значит, нужен другой способ разбудить его, – решил я.

Ксения оттолкнулась от стены.

– Ты хочешь будить существо, которое вчера управляло лабораторией, а сегодня лежит в комнате, специально созданной для того, чтобы никто оттуда не вышел?

– Я хочу задать ему вопросы.

– Он может задать свои.

– Тогда будем отвечать по очереди.

– Андрей, это не переговоры.

– Все переговоры становятся не переговорами, когда у одной стороны есть скальпель.

Я подошёл к столу и положил ладонь на плечо тела. Кожа была тёплой, почти человеческой. Под ней не ощущалось нормального движения жизни, но в глубине проходила тонкая вибрация, будто кто-то стучал изнутри по запертой двери.

Моё новое зрение включилось само. Я увидел десятки нитей, уходящих от тела в разные стороны. Большинство обрывались у стен. Несколько растворялись в полу. Одна, самая тонкая, уходила вверх, проходила сквозь потолок и тянулась дальше, за пределы имения.

Пепельная нить. Она была похожа на ту, что связывала марионеток, но отличалась плотностью. В ней не было обычного приказа. Скорее, это был канал между копией и тем, кто находился где-то далеко.

Я осторожно коснулся нити. Тело дёрнулось.

– Он просыпается, – предупредила Наталья.

– Я заметил.

Глаза Виктора открылись. Теперь в них было только одно выражение: холодное, спокойное и неприятно внимательное.

– Ты снова здесь, – произнёс он.

Голос звучал хрипло, но без слабости. Так говорит человек, который проснулся после короткого сна и обнаружил, что его планы немного задержались.

– А ты снова разговариваешь, – усмехнулся я, убирая руку с его плеча. – Значит, утро уже не зря.

– Я думал, ты умнее.

– А я думал, ты сдох, – усмехнулся я. – Видишь, оба начали день с разочарования.

Уголок его рта дёрнулся.

– Ты не понимаешь, с кем имеешь дело.

– Объясни, – предложил я, скрещивая руки на груди. – Только без театральных пауз. У нас тут помещение маленькое, драматургия плохо помещается.

– Я не умираю. Я меняю панцири.

– Как краб?

– Именно, – Виктор почти улыбнулся. – Ты даже не представляешь, насколько точное сравнение.

– Судя по тому, что я видел в лаборатории, представляю достаточно.

Виктор перевёл взгляд на Наталью. Его лицо осталось спокойным, но в глазах появилась слабая перемена, похожая на узнавание.

– Ты привёл её.

– Она сама пришла, – пожал я плечами. – В нашей компании женщины иногда принимают решения без согласования с мужчинами. Привыкай.

– Наталья, подойди.

– Не надо, – резко сказала Ксения. – Оставайся на месте.

Наталья не двинулась.

– Ты знаешь, кто я? – спросила она, не поднимая глаз.

– Знаю.

– Скажи.

– Ты моя дочь.

Воздух в комнате будто стал тяжелее. Наталья не отступила, но её пальцы сжались. Я увидел, как тёмно-синяя нить вокруг неё напряглась, готовая ударить.

– Ты не имеешь права так меня называть, – произнесла она.

– Право определяется кровью.

– Нет, – Наталья покачала головой. – Кровь определяет только происхождение.

– Ты говоришь его словами, – Виктор повернул голову ко мне. – Он уже убедил тебя, что душа важнее тела?

– Я сам умею думать.

– Пока.

– Впечатляюще, – усмехнулся я. – Тело без души, зато с учительским тоном.

Ксения едва заметно качнула головой. Она не любила, когда я раздражал противника, не имея готового плана. Но у меня был план. Примерно. Он состоял в том, чтобы заставить Виктора говорить дольше, чем позволяла его запись.

– Расскажи, – попросил я. – Что такое панцирь?

Виктор улыбнулся.

– Тело – это раковина. Временная оболочка, которую человек получает вместе с рождением. В ней есть ограничения: кровь, органы, возраст, болезни, связь с тотемом. Душа же способна существовать отдельно. Я доказал это.

– Ты доказал, что можно копировать память и поддерживать тело искусственно.

– Память – это человек.

– Нет, – возразил я. – Память – это то, что человек помнит. Разница примерно такая же, как между фотографией и человеком на ней. Фотографию можно показать, но кормить её бесполезно.

– Фотография не умеет отвечать.

– Некоторые родственники тоже умеют отвечать и всё равно остаются фотографией.

Наталья посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то вроде благодарности, но она тут же снова повернулась к Виктору.

– Зачем тебе я? – спросила она, сжимая пальцы.

Виктор молчал несколько секунд. Его дыхание не менялось, но пепельная нить над грудью стала ярче.

– Ты ключ.

– К чему?

– К переносу.

– Ты уже переносил себя?

– Я сохранял себя.

– Это не ответ.

– Маг смерти твоего уровня может отделить душу от тела, – Виктор заговорил медленно, будто объяснял ребёнку. – Не уничтожить, а вывести. Разорвать связи с органами, тотемом и памятью тела, удержать личность в промежуточном состоянии, а затем вернуть её в другую оболочку.

Наталья побледнела.

– Ты хочешь, чтобы я отделила твою душу?

– Я хочу, чтобы ты завершила работу.

– А потом?

– Потом ты вернёшь меня.

– В какое тело?

– В идеальное.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость. До этого момента Виктор говорил о людях как о деталях, но теперь он спокойно предлагал собственной дочери помочь ему окончательно перестать быть человеком.

– Ты хочешь использовать её, – произнёс я. – Как инструмент.

– Она не просто инструмент, – Виктор посмотрел на меня с превосходством. – Она моё продолжение. Моя лучшая работа.

– Я не твоя работа, – отрезала Наталья.

Её голос дрогнул только на последнем слове, но она не отвела взгляда.

– Я человек. Я сама решаю, кем быть и кому помогать.

– Ты выросла сильнее, чем я рассчитывал.

– Зато ты вырос чудовищем.

Виктор посмотрел на неё почти ласково. От этого стало хуже, чем от угрозы.

– Ты не понимаешь, что говоришь. Я избавлял людей от рабства богов.

– Поэтому ставил им команды? – Наталья подняла голос. – Поэтому забирал детей, превращал людей в бомбы и выращивал пустые тела?

– Это промежуточные этапы.

– Степан тоже был промежуточным этапом?

– Да.

Наталья закрыла глаза. Вокруг её ладоней заклубился чёрный дым.

– Он работал санитаром и думал, что помогает больным.

– Он был пригоден.

– Ты даже не слышишь себя.

– Я слышу себя лучше любого человека.

– Нет, – возразил я. – Ты слышишь только запись, которую сам же и размножил.

Виктор резко повернул голову ко мне.

– Ты слишком много говоришь о душе для того, кто получил силу, стоящую выше богов.

– Я не просил эту силу.

– Но пользуешься.

– И отвечаю за это.

– Ты уверен?

– Нет, – честно ответил я. – Но я хотя бы не выдаю страх за философию.

Его лицо на мгновение изменилось. В глазах мелькнул настоящий гнев, и я понял: попал. У Виктора можно было отнять копию, тело, лабораторию, деньги и людей. Но страх перед тем, что он не настоящий, он носил внутри каждой оболочки.

– Ты не знаешь, что такое страх, – процедил он.

– Знаю, – парировал я. – Я просто не нанимаю его управляющим.

– Ты умрёшь.

– Разумеется. Но пока не по твоему графику.

Виктор сделал попытку поднять руку. Ксения мгновенно шагнула к защитному контуру, и серебристая полоса вспыхнула между нами. Тело дёрнулось, будто наткнулось на невидимую стену.

– Он пытается передать приказ, – сообщила Ксения. – Канал пошёл через нить.

Наталья положила ладонь на грудь Виктора, не касаясь кожи. Чёрный дым прошёл через защиту, а затем остановился на уровне сердца.

– Там несколько слоёв, – произнесла она. – Один отвечает за речь. Второй за движение. Третий…

– Что?

– Третий не похож на приказ, – Наталья нахмурилась. – Он похож на ожидание.

– Чего?

Наталья усилила воздействие. Тело Виктора резко выгнулось. Из его рта вырвался хрип, а по стенам побежали серые трещины.

– Отпусти! – потребовал Виктор.

– Ты сам хотел поговорить.

– Ты не имеешь права!

– Теперь имею, – Наталья не отступила. – Ты оставил мне слишком много работы.

Чёрный дым разошёлся по телу. Под кожей Виктора на секунду проступили серые линии. Они складывались в лица, а лица сменялись одно за другим: молодой мужчина, старик, женщина, незнакомый ребёнок. Потом всё исчезло.

Наталья отступила, тяжело дыша.

– Это не один слепок, – сообщила она. – В нём записаны разные версии. Он переносил не только себя. Он пробовал чужие личности, смешивал их и удалял неудачные.

– Удалял? – Ксения помрачнела.

– Некоторые слои оборваны, – Наталья кивнула. – Они не умерли обычной смертью. Их просто выключили.

– Значит, внутри него могут быть следы других людей, – произнёс я.

– Следы. Не души.

– Сколько копий? – потребовал я у Виктора.

Он молчал. Я снова коснулся пепельной нити и потянул её совсем немного. Тело вздрогнуло, глаза широко раскрылись.

– Не трогай связь, – процедил Виктор.

– Тогда отвечай. Сколько тел?

– Достаточно.

– Это не число.

– Одиннадцать.

– Одиннадцать панцирей?

– Одиннадцать рабочих, – Виктор облизнул губы. – Были ещё пробные.

– И каждый думал, что он настоящий?

– Каждый был мной.

– Удобная схема, – заметил я. – Если один начинает сомневаться, можно назвать его испорченным и перейти в следующий.

– Ты ничего не понимаешь.

– Так объясни.

Виктор закрыл глаза, будто выбирал, какую версию себя отправить на разговор.

– Первые тела разрушались за несколько месяцев. Каналы не выдерживали. Память распадалась на фрагменты, органы отказывали, тотемная связь возвращалась рывками. Потом я научился укреплять мозг, менять состав крови, подстраивать нервные цепи. Каждое новое тело было лучше предыдущего.

– А душа?

– Душа – это память о себе.

– Ты уже говорил.

– Потому что это правда, – Виктор говорил спокойно, почти убеждённо. – Если я просыпаюсь и помню детство, имя отца, первую дуэль, запах мокрой шерсти в конюшне, я остаюсь собой.

– Откуда ты знаешь, что это твои воспоминания, а не вложенные?

Виктор замолчал. В комнате стало слышно, как гудят артефакты на стенах. Они медленно выедали лишнюю энергию из помещения, но пепельная нить продолжала жить, словно находилась за пределами их действия.

– Ты боишься этого вопроса, – тихо произнесла Наталья.

– Я ничего не боюсь.

– Тогда ответь.

– Я всегда был собой.

– Это не ответ.

– Если каждый панцирь помнит мои мысли, мои страхи, мои решения, то каждый панцирь – это я.

– Или одинаковая копия, – возразил я. – Как если распечатать один документ одиннадцать раз. Все листы будут одинаковыми, но оригиналом от этого не станут.

– У документов нет воли.

– А у тебя она есть?

Виктор посмотрел на меня. На этот раз злость исчезла. Осталась усталость, и она выглядела почти настоящей.

– Если я не я, тогда кто?

– Вот именно, – подытожил я. – Это вопрос, который ты должен был задать до того, как начал ставить команды детям.

Наталья повернулась ко мне.

– Он не врёт, – заметила она. – В его сознании нет ощущения подмены. Он действительно считает себя Виктором.

– А предыдущие?

– Тоже считали.

– Тогда Краб не переносил душу, – подытожил я. – Он копировал личность.

Ксения резко посмотрела на Лидию, которая всё это время стояла за защитной линией. Она почти не вмешивалась. Лицо у неё оставалось бледным, но пальцы больше не дрожали.

– Ты знала? – спросила Ксения, поворачиваясь к Лидии.

Лидия сглотнула и сделала шаг вперёд, но осталась за защитной линией.

– Не всё, – ответила она. – Мне не показывали нижние помещения. Но я видела документы и слышала разговоры. Виктор говорил, что душа слишком капризна. Её нельзя скопировать, нельзя заставить повторить путь и нельзя гарантированно удержать в чужом теле. Поэтому он копировал память и поведение. А настоящую душу прятал отдельно.

– Где? – переспросил я.

Лидия посмотрела на Виктора.

– В резервном панцире.

Тучное тело дёрнулось. Это была первая реакция, которую он не смог скрыть.

– Нет, – произнёс он.

– Ты сказала, что знала не всё, – заметил я. – Но сейчас уверена.

– В приказах встречалась одна формулировка, – Лидия говорила тихо, но отчётливо. – «Подготовить тело Богомолова. Не повреждать магические каналы. Сохранить эмоциональную зависимость от цели». Я думала, речь идёт о Наталье. Потом увидела схему переноса и поняла, что целью был не объект воздействия. Целью было тело.

Мне не понадобилось уточнение.

– Дмитрий, – произнёс я.

– Да, – ответила Лидия. – Дмитрий Богомолов должен был стать следующим панцирем.

Виктор дёрнулся на столе. Защитные руны вспыхнули, а стены комнаты на секунду стали прозрачными. Я увидел длинный коридор, залитый серым светом. В его конце стоял Дмитрий. Он был бледным, глаза казались пустыми, а губы двигались беззвучно. Потом он произнёс:

– Наталья должна прийти в подземелье.

Картинка исчезла. Ксения схватилась за виски.

– Команда активировалась, – сообщила она. – Глубокая. Не та, которую мы уже видели. Она проходит через его память и ищет выход.

– Где Дмитрий?

– В старом доме Свинякиных. Один.

Я посмотрел на Виктора. Тело снова лежало неподвижно, будто ничего не произошло, но пепельная нить над грудью стала заметно ярче.

– Что случится, если Дмитрий не приведёт Наталью?

Лидия ответила не сразу.

– Команда найдёт другой путь, – проговорила она наконец. – Он может потерять сознание, начать выполнять приказ во сне или привести её насильно.

– А если приведёт?

– Виктор перейдёт в него.

– Копией?

– Нет, – Лидия покачала головой. – Настоящей душой. По крайней мере, так было написано.

– А Наталья?

Лидия опустила глаза.

– Её душа должна открыть переход. После этого она, скорее всего, погибнет.

Несколько секунд никто не говорил. Внутри у меня стало пусто. Потом пустота сменилась злостью. Краб не просто построил ловушку. Он сделал её из двух людей и рассчитывал, что мы сами выберем, кого оставить внутри.

– Значит, всё просто, – произнёс я. – Дмитрий или Наталья.

– Да, – тихо ответила Ксения.

– Нет.

Она повернулась ко мне.

– Что значит «нет»?

– Я не принимаю его правила, – отрезал я. – Если он предложил выбор из двух жизней, это не значит, что я обязан выбрать одну.

Наталья посмотрела на меня.

– Я пойду к Дмитрию.

– Нет.

– Андрей…

– Нет.

– Если приказ уже активировался, он всё равно приведёт меня туда.

– Тогда рядом с тобой буду я.

– Ты попадёшь в ловушку.

– Я уже в ней, – усмехнулся я. – Просто пока стою снаружи.

Наталья замолчала. Она имела право решить сама, но я не позволю Крабу заранее написать ей финал.

Но мы не поехали к Дмитрию сразу. Ксения остановила меня у двери и схватила за рукав.

– Ты хочешь ворваться в дом, который умеет отдавать приказы камням, пока у нас нет схемы входов, состава защиты и понимания, где находится настоящий Виктор?

– В общем виде – да.

– Тогда я официально запрещаю тебе принимать решения в общем виде.

– А в каком виде разрешаешь?

Глава 14

Княгиня приехала на следующий день после допроса слепка, разумеется, не одна. С ней прибыл старичок в очках с такими толстыми стёклами, что глаза за ними казались увеличенными вдвое. Он тащил кожаный саквояж, весь покрытый потёртостями, латунными застёжками и следами многолетнего обращения. Саквояж выглядел тяжелее хозяина и, судя по тому, как старик его придерживал, обладал собственным характером.

– Это Пётр Ильич, – представила его Ирина Сергеевна, проходя в гостиную. – Архивариус рода Орлановых.

– Бывший архивариус, – поправил старичок, аккуратно ставя саквояж на пол. – Ныне архивариус по необходимости. А необходимость у нас, как я вижу, чрезвычайная.

– Ваша светлость сообщила, что вы нашли Виктора, – произнёс он, оглядывая комнату поверх очков.

– Нашли его копию.

– Да, – Пётр Ильич кивнул. – Копия тоже считается находкой. Иногда даже более полезной, чем оригинал.

– Это я запомню, – усмехнулся я. – Когда у нас появится ещё один Краб, будем складывать их в одну папку и выбирать, какой толще.

Ирина Сергеевна бросила на меня усталый взгляд. Вчера род Орлановых получил доказательство: Виктор не просто выжил, а создал сеть и превратил собственное имя в пепельный след. Наталья сидела у окна и почти не разговаривала после допроса. Она не выглядела сломленной, скорее слишком тщательно собирала себя по частям.

– Это Наталья? – поинтересовался Пётр Ильич, заметив её.

– Да, – подтвердила княгиня. – Наталья Проласточкина.

Старичок снял очки и снова надел. Ситуация от этого лучше не стала.

– Она похожа на него, – тихо произнёс Пётр Ильич.

Наталья повернулась к нему.

– На Виктора?

– Взглядом. Не лицом, – он прищурился. – Взгляд у вас такой же, как у него в молодости. Будто вы уже поняли, что человек перед вами врёт, но пока решаете, стоит ли сообщать ему об этом.

– Я не знала его.

– Знаю.

– Тогда почему вы говорите так, будто знали меня всю жизнь?

Пётр Ильич опустил голову. Пальцы его легли на крышку саквояжа.

– Потому что я знал, что вы существуете, – произнёс он. – Но не знал, где вы.

Я сел напротив Петра Ильича и показал на саквояж.

– Начнём с начала. Кем был Виктор Орланов до того, как стал Крабом?

– Это не начало, – возразил старик. – Начало было раньше. Но если вам нужна понятная точка отсчёта, то Виктор Сергеевич был младшим сыном княжеского рода. Вторым наследником. Воспитывался как запасной вариант, что для аристократа иногда хуже, чем быть вовсе никем.

– Запасной наследник? – уточнил я.

– Старший получает имя, титул и право ошибаться публично, – Пётр Ильич откинулся на спинку стула. – Младший получает образование, военную службу и обязанность быть полезным. Если старший умрёт, младший занимает его место. Если старший выживет, младший всю жизнь слышит, что должен быть благодарен за возможность стоять рядом.

– Звучит как очень дорогая семейная каторга.

– Вы хорошо подбираете определения, – хмыкнул Пётр Ильич. – Виктор тоже любил точные слова. Только применял их к людям.

Ирина Сергеевна села в кресло у камина. Она не снимала перчаток и держала руки на коленях, сцепив пальцы. Княгиня выглядела спокойно, но я уже научился различать её спокойствие. Иногда оно означало уверенность. Иногда готовность приказать расстрелять половину собеседников. Сегодня было что-то между.

– Он с детства спорил с отцом, – продолжил архивариус. – Не из-за денег, не из-за дисциплины и даже не из-за старшего брата. Его раздражала сама система рода.

– Тотемная связь, – догадалась Наталья.

Пётр Ильич кивнул.

– Виктор считал, что человек рождается свободным, а затем получает цепи. Боги, род, кровь, клятвы, обязанности. Всё это подавалось как защита, но он видел в этом только подчинение. Особенно его злило, что тотем может вмешиваться в судьбу человека, а человек не может отказаться от тотема без последствий.

– Справедливое замечание, – произнёс я.

Ирина Сергеевна резко посмотрела на меня.

– Не спеши соглашаться с моим братом.

– Я согласился с замечанием. Не с методами, – я поднял руки. – Между ними есть разница. Я тоже не люблю, когда боги начинают распоряжаться моей жизнью, но пока не превращаю соседей в ходячие заряды.

– Пока? – переспросила Ксения, стоявшая у двери.

– Это была неудачная формулировка.

– Запишу.

Пётр Ильич вытащил из саквояжа тонкую папку, перевязанную выцветшей лентой.

– В архивах сохранились отчёты о его спорах, – пояснил он, развязывая ленту. – Не личные дневники, к сожалению. Виктор не доверял бумаге. Он считал, что любой текст можно украсть, скопировать или подменить. Парадоксально, учитывая, чем он занялся впоследствии.

– Память тоже можно украсть, – заметила Наталья.

Пётр Ильич посмотрел на неё.

– Именно это он и доказывал.

В папке лежали старые листы с печатями рода. Пётр Ильич прочитал несколько фрагментов: Виктор требовал отказаться от родового покровительства, настаивал на независимом изучении магии смерти и обвинял Орлана в том, что тотем «запирает душу в заранее утверждённой биографии».

– Он был очень убедителен, – заметила Ирина Сергеевна. – В юности он мог заставить человека поверить, что любое безумие является разумным, если произнести его достаточно спокойно.

– Такой талант редко пропадает бесследно, – произнёс я. – Обычно он становится политикой, проповедью или очень плохим семейным советом.

– Он исчез ночью, – продолжил Пётр Ильич. – Оставил короткую записку. Написал, что нашёл способ освободиться и не позволит роду удерживать его силой.

– Его удерживали? – уточнила Наталья.

– Официально нет, – старик покачал головой. – Неофициально род закрыл все выходы, которыми он мог воспользоваться. Виктор был сильным магом, но ещё не умел скрывать следы. Его искали несколько месяцев.

– И нашли?

– Через три года, – Пётр Ильич вздохнул. – Тело обнаружили в горном ущелье. Лицо было разрушено, руки сожжены, документы отсутствовали. Опознали по родовому кольцу.

Я переглянулся с Натальей. Кольцо. Вчерашняя фотография и сегодняшняя история складывались слишком легко: человек оставил миру не тело, а знак, который тот умел узнавать.

– Он подложил кольцо на чужое тело, – произнёс я.

– Теперь это очевидно, – признала княгиня. – Тогда мы не хотели верить. Мой отец умер незадолго до этого, мать была больна, а я должна была удержать род. Мы получили тело и решили, что получили ответ.

– Иногда ответ действительно просто лежит в ущелье, – заметил я. – Только желательно проверить, кому принадлежат пальцы.

– После смерти Виктора часть документов исчезла, – добавил Пётр Ильич. – Вероятно, их забрал он сам или кто-то из его последователей. У Виктора всегда были люди, считавшие его идеи важнее закона.

– И среди них была мать Натальи? – спросил я, глядя на княгиню.

Княгиня не ответила сразу. Наталья посмотрела на неё, и в комнате стало понятно: разговор подошёл к части, которую Ирина Сергеевна откладывала дольше всего.

– Ты знала мою мать? – спросила Наталья, вставая.

– Знала, – кивнула княгиня.

– Как её звали?

Ирина Сергеевна опустила взгляд.

– Марфа. Она служила в нашем доме. Не в прислуге низшего уровня, а при внутренних комнатах рода. Умела читать, знала старые обычаи, помогала мне с бумагами. Виктор часто разговаривал с ней.

– Он её любил? – спросила Наталья, сжимая подлокотник.

Княгиня сжала пальцы.

– Я не знаю, что он называл любовью, – произнесла она медленно. – Виктор легко увлекался людьми, если они соглашались слушать его идеи. Марфа слушала. Возможно, она действительно его любила. Возможно, верила, что он забирает её с собой ради новой жизни.

– А потом они исчезли.

– Да.

– Вместе.

– Вместе.

Наталья встала. Она не повысила голоса, но стул за её спиной тихо отодвинулся, и этот звук оказался громче любых криков.

– И через несколько лет у ворот рода нашли ребёнка, – произнесла она.

Ирина Сергеевна закрыла глаза.

– Да.

– Меня.

– Тебя.

Наталья повернулась к окну. Снаружи шёл мелкий дождь. Капли скатывались по стеклу, соединялись и разбегались вниз, будто даже им не удавалось выбрать один путь.

– Почему вы не сказали раньше? – спросила она, поворачиваясь к княгине.

– Потому что не знали, кто твой отец, – княгиня поднялась и подошла ближе. – И потому что боялись, что Виктор вернётся за тобой.

– Он вернулся.

– Теперь я понимаю.

– Нет, – Наталья медленно обернулась. – Вы понимали, что он может вернуться. Просто решили, что безопаснее оставить меня без имени и без прошлого.

Княгиня выдержала её взгляд.

– Мы решили, что так ты проживёшь дольше.

– Я прожила дольше. Но всё это время считала себя никому не нужной.

– Я знаю.

– Нет, вы не знаете, – Наталья покачала головой. – Вы не просыпались с мыслью, что вас нашли у ворот, потому что мать не смогла или не захотела вас забрать. Вы не слышали, как другие дети говорят, что у них есть дом, а у тебя только кулон и чужая фамилия.

Ирина Сергеевна побледнела. Она могла пережить обвинение в политической ошибке, но не эту простую правду.

– Я не знала, как сказать, – произнесла она.

– Можно было сказать правду.

– Что твой отец жив, занимается запрещёнными опытами, а ты можешь оказаться ключом к чужому бессмертию?

– Да. Лучше страшная правда, чем пустота.

Княгиня опустила взгляд.

– Я виновата.

– Не в том, что Виктор стал чудовищем, – Наталья вздохнула. – В том, что позволили мне расти в темноте.

– Я запомню.

Я подошёл к Наталье и встал рядом. Не обнял. Иногда человеку нужно не тепло, а пространство, в котором он может договорить до конца.

– Ты хочешь узнать всё? – предложил я.

– Да.

– Тогда Пётр Ильич будет рассказывать, а княгиня – отвечать на вопросы. Без пропусков.

– Вы отдаёте мне право требовать ответы? – Наталья посмотрела на Ирину Сергеевну.

– Нет, – княгиня медленно поднялась. – Это право у тебя уже было. Я просто слишком долго делала вид, что оно принадлежит роду.

Наталья кивнула, но не улыбнулась.

Пётр Ильич раскрыл другую папку.

– Виктор хотел отделить память от тела и возвращать её в другую оболочку, – начал он. – Для этого он изучал магию смерти, крови, родовые клятвы и временный разрыв тотемной связи.

– А марионетки? – перевёл я разговор.

– Финансирование, защита и проверка передачи решений от одного сознания к другому, – старик разложил на столе схемы. – Сначала он убеждал добровольцев, что освобождает их от богов. Когда они начали исчезать, перешёл к принуждению.

– Значит, красивые слова остались, а добровольность закончилась.

– Именно.

Он разложил схемы. На одной человеческое тело было разделено на органы и энергетические каналы, на другой одинаковые силуэты соединяли линии, а в центре третьей стоял круг из трёх колец.

– Перенос души, – пояснил Пётр Ильич, водя пальцем по кольцам. – Первое кольцо отделяет сознание, второе отсекает связь с телом, третье удерживает личность от распада. Маг смерти должен отличить душу от памяти, приказа и копии.

Наталья посмотрела на меня.

– Если я ошибусь, Виктор может получить не душу, а только набор воспоминаний.

– Тогда он уже получал это десятки раз, – заметил я. – И каждый раз называл результат собой.

– Но если я правильно отделю душу… – она замолчала.

– Он получит то, чего хочет.

Пётр Ильич кивнул.