Текст книги "Эра Мангуста. Том 10 (СИ)"

Автор книги: Андрей Третьяков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

– Виктор считал, что только родственная магия сможет пройти через все защитные слои. Поэтому вы были для него не просто родственницей. Вы были контрольным ключом.

– Он использовал мою кровь.

– Вероятно.

Наталья коснулась родового кулона на груди. Я заметил, как её пальцы задержались на птице. Этот кулон когда-то был единственным доказательством её происхождения. Теперь он стал частью схемы врага.

– А Дмитрий? – спросил я, оборачиваясь к Петру Ильичу.

Пётр Ильич перевёл взгляд на меня.

– Кто такой Дмитрий Богомолов?

– Человек, которого Краб готовил как тело для настоящей души.

Старик долго молчал. Затем снова перелистнул бумаги.

– В записях есть термин «резервный панцирь», – пояснил он. – Но имя не указано. Только требования: сильные каналы, высокая устойчивость, развитая воля и эмоциональная зависимость от цели.

– Это Дмитрий, – кивнул я. – Он подходит по всем пунктам.

– Тогда у Виктора уже была вторая половина операции, – произнесла Ирина Сергеевна. – Наталья открывает переход. Дмитрий принимает душу.

– А сам Виктор где? – спросил я, откладывая схему.

Пётр Ильич посмотрел на схему с кругом.

– В записи упоминается место, которое он называл «Колыбелью».

– Если это очередная метафора, я начну брать с него плату за поэзию.

Старик достал из саквояжа плоский деревянный футляр. На крышке был выжжен знак, похожий на переплетённые волны. Он открыл футляр и извлёк лист, сложенный вчетверо.

– Этот документ нашли среди бумаг Виктора после его исчезновения, – Пётр Ильич протянул лист мне. – Я хранил его отдельно, потому что не понимал значения.

– Почему не передали княгине?

– Передавал. Княгиня считала, что это бессмысленная запись.

– Я была молода, – призналась Ирина Сергеевна. – И у меня было слишком много дел, чтобы расшифровывать бред младшего брата.

– Теперь это может быть не бред, – заметил я.

Развернув лист, я увидел строки из цифр, знаков и небольших символов, похожих на следы когтей. Текст был написан обычными чернилами, но поверх него шли тонкие серебристые линии. Они не образовывали слова и при этом явно были частью шифра.

– Это не просто код, – произнёс я.

– Виктор смешивал магию и криптографию, – подтвердил Пётр Ильич. – Знаки меняются в зависимости от того, кто смотрит. Для человека без родовой связи это набор цифр. Для Орланова – карта, но только если кровь узнаёт порядок.

– Моя кровь? – переспросила Наталья.

– Возможно.

Она взяла лист. Сначала ничего не произошло. Затем её тёмно-синяя нить вытянулась вперёд и коснулась бумаги. Серебристые линии дрогнули. Наталья вздохнула, будто почувствовала запах из далёкого детства.

– Здесь есть вода, – произнесла она. – Камень. Холод. И голос.

– Какой голос? – уточнил я.

– Мужской, – Наталья нахмурилась. – Он говорит: «Не смотри назад».

– Очень содержательно. Краб явно не платил редактору загадок.

– Не мешай, – попросила Наталья.

– Уже молчу.

Она закрыла глаза. Символы на листе начали перестраиваться. Цифры поменяли порядок, несколько знаков исчезли, а серебряные линии сошлись в рисунок, похожий на русло реки. В центре появилась короткая фраза.

Наталья прочитала её медленно:

– «Колыбель – там, где начинается река. Там, где камень помнит первое прикосновение».

– Исток, – сразу сказала княгиня.

Пётр Ильич кивнул.

– В родовом поместье Орлановых есть горный исток, – пояснил он. – По легенде, первый договор рода с Орланом заключили именно там. На камне у воды сохранился след ладони основателя.

– И Виктор знал об этом месте.

– Он вырос рядом с ним. Проводил там детство. Если хотел создать первый идеальный панцирь, лучшего места не найти.

– Почему? – спросила Наталья, поднимая взгляд.

– Потому что родовой камень усиливает связь с тотемом, – объяснила княгиня. – А Виктор всю жизнь хотел эту связь разорвать. Возможно, он решил использовать силу Орлана против самого Орлана.

– Романтично, – пробормотал я. – Сначала поссориться с богом, потом прийти к нему домой за электричеством.

– Мы не знаем, там ли он, – возразил Пётр Ильич.

– Знаем достаточно, чтобы проверить.

Ксения появилась в дверях. На её лице было напряжение.

– Пепельная нить изменилась, – сообщила она. – Она стала толще.

– Виктор знает, что мы расшифровали лист? – спросил я, поворачиваясь к Ксении.

– Не знаю, – Ксения покачала головой. – Но он почувствовал кровь Натальи.

– Значит, времени нет.

Наталья аккуратно сложила лист.

– Я пойду туда.

– Мы пойдём туда, – поправил я.

– Это мой отец.

– Это враг, – возразил я. – Твоё родство с ним делает ситуацию опаснее, а не даёт тебе эксклюзивное право лезть первой.

– Я должна увидеть место, где он готовился.

– Увидишь. Но не одна.

Ирина Сергеевна поднялась. Она выглядела старше, чем утром. Не лицом, а взглядом.

– Я поеду с вами, – произнесла она.

– Нет, – отрезала Наталья.

Княгиня удивлённо замолчала.

– Вы не обязаны идти в его ловушку ради моего прошлого, – продолжила Наталья. – Если это родовое поместье, вы слишком важная цель.

– Я его сестра.

– А я его дочь, – Наталья покачала головой. – Это не делает нас обязанными погибать по очереди.

Ирина Сергеевна долго смотрела на неё. Затем кивнула.

– Хорошо. Я дам людей, защиту и доступ к архивам. Но не стану навязывать тебе своё присутствие.

– Спасибо.

Пётр Ильич начал собирать бумаги. Я заметил, как он аккуратно складывает каждую схему, даже ту, на которой были отметки, способные привести к новым жертвам.

– Вы пойдёте с нами, – решил я.

– Я стар.

– Зато вы единственный, кто умеет читать записи Виктора.

– Могу быть полезнее здесь.

– Здесь вас найдёт любая бумага, – возразил я. – А там может встретиться дверь, на которую нужен человек, помнящий её название.

Пётр Ильич помолчал, затем убрал футляр в саквояж.

– Хорошо. Но я не воин.

– Я тоже иногда только изображаю.

– Вы князь.

– Это ещё хуже, – усмехнулся я. – Воин хотя бы знает, что от него хотят.

После того как княгиня уехала, а Пётр Ильич отправился раскладывать карты в кабинете, я вышел в сад. Дождь закончился, листья яблонь блестели, а под ногами хлюпала дорожка. В обычный день я бы подумал о ремонте дренажа. Сегодня это казалось почти приятной мыслью.

Меня выдернуло в серое ничто без предупреждения. Мангуст сидел на своём пьедестале и выглядел так, будто давно ждал этой встречи. После адамантия его металлическая шерсть отливала холодным светом, хвост-лезвие лежал рядом, а вертикальные зрачки делали его похожим на хищника, который случайно забрёл в музей.

– Ты узнал имя, – произнёс он.

– Виктор Орланов, – перечислил я. – Брат княгини. Отец Натальи. Краб.

– Много имён для одного человека.

– У него много тел, – усмехнулся я. – Видимо, одного имени оказалось мало.

Мангуст наклонил голову.

– Ты собираешься идти к нему.

– Да.

– Ты понимаешь, что Виктор давно перестал быть обычным человеком?

– Понимаю, – кивнул я. – Он стал человеком с очень плохим отношением к чужой свободе.

– Он стал сгустком воли, натянутым на пустые тела. Обычная смерть для него ничего не значит. Убьёшь одну оболочку – найдётся другая.

– Значит, придётся убить не оболочку.

– А что?

– Причину, по которой он продолжает возвращаться.

Мангуст молчал. В сером ничто вокруг него медленно плавали тусклые искры. Я уже знал: если бог молчит дольше обычного, он либо готовит важную мысль, либо просто наслаждается тем, что заставил меня ждать.

– Правда, – произнёс он наконец.

– Правда?

– Виктор строил себя на лжи, – Мангуст поднялся на лапы. – Он говорил, что свободен от богов, но всю жизнь зависел от страха перед смертью. Говорил, что душа – память, но создавал копии, потому что не мог принять собственную конечность. Утверждал, что освобождает людей, но заставлял их исполнять приказы.

– Тогда нужно показать ему противоречие.

– Не просто показать. Заставить увидеть.

– Как?

– Правдой, – произнёс бог. – Только правда способна пройти через копию и добраться до настоящего страха.

– Очень удобно, – хмыкнул я. – Ты говоришь «правда», будто это универсальный инструмент. Вставил в замок – и дверь открылась.

– Правда не ключ. Она зеркало.

Я вспомнил слова Графа. Кажется, кот уже говорил почти то же самое, только с меньшим количеством пафоса и большим количеством требований к миске.

– Граф тоже любит это сравнение.

– Граф слишком много понимает о Системе и слишком мало – о богах.

– Он говорит, что богам недоступно всё, что связано с Системой.

– В этом он прав.

– А Виктор связан с Системой?

Мангуст посмотрел на меня.

– Пока нет, – ответил он после паузы. – Но он смотрит в ту же сторону. Он хочет превратить личность в переносимую вещь. Система делает нечто подобное с мирами.

– Отлично. Ещё одна причина не давать ему добраться до Дмитрия.

– Ты не должен идти один.

– Не собирался, – покачал я головой. – Со мной будут Ксения, Наталья, Лидия, Сергеевич, Надежда и, вероятно, человек, который носит документы тяжелее собственного тела.

– Он может оказаться самым важным.

– Архивариус?

– Свидетель. Виктор всю жизнь переписывал собственную историю.

– Ты поможешь?

– Я не могу войти в его панцирь вместо тебя.

– Я не просил входить.

– Я могу дать тебе понимание.

– Это обычно ещё дороже.

Мангуст усмехнулся.

– Вспомни: Виктор боится не смерти. Он боится доказательства, что всё это время был не собой.

– Значит, он будет защищать не жизнь, а право называться Виктором.

– Именно.

Серое ничто дрогнуло, и я почувствовал, что разговор заканчивается.

– Если он использует Наталью, – произнёс я, – я остановлю его, даже если она будет считать иначе.

– Не перепутай защиту с владением.

Фраза ударила неприятно точно.

– Я не считаю Наталью своей собственностью.

– Тогда дай ей выбирать, – Мангуст прищурился. – И помоги ей пережить выбор, если он окажется тяжёлым.

– Это сложнее, чем просто закрыть её за спиной.

– Поэтому ты и должен сделать именно это.

Мангуст растворился, оставив после себя слабый металлический блеск. Я вернулся в сад и обнаружил на скамье Графа. Кот сидел, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на меня так, будто присутствовал при разговоре всё это время.

– Подслушивать нехорошо, – заметил я.

– Я не подслушивал, – кот зевнул. – Я слушал без разрешения. Это другое. И вообще, чего ты вы… вылупился? Это мой сад, я тут главный.

– Мангуст сказал, что правда – зеркало.

– Он наконец начал говорить полезные вещи. А то я уж думал, бог, а тупит, как студент на экзамене.

– Ты говорил это раньше.

– Я вообще много чего говорил раньше, – Граф спрыгнул со скамьи и потёрся о мою ногу. – Вы, люди, редко слушаете с первого раза. Второй раз – тоже редко. Приходится повторять по три раза, как для дебилов.

Он поднял голову.

– Ты боишься.

– Все вокруг сегодня решили сообщить мне это.

Я сел на мокрую скамью.

– Я боюсь, что не успею. Что Наталья войдёт в круг, а я не смогу вытащить её. Что Дмитрий окажется не человеком, а дверью. Что Виктор заговорит её голосом, и я поверю.

– Ты поверишь не голосу, – Граф уселся рядом. – Ты поверишь желанию услышать то, что хочешь. Ты чо, убогий, отупел в край? Съе… свали отсюда со своими страхами, пока я тебя сам не выгнал.

– Спасибо. Очень поддержал.

– Я стараюсь. Не благодари, а то привыкнешь.

– А если Виктор действительно её отец? Если в нём есть настоящая любовь, пусть даже извращённая? Если Наталья захочет его спасти?

Граф сел рядом и посмотрел в темноту сада.

– Тогда ты не имеешь права решать за неё. Даже если тебе кажется, что ты умнее всех. А ты, между прочим, не умнее. Просто громче.

– А если её решение убьёт её?

– Тогда помоги ей сделать его осознанно, – кот повернул голову. – Но не превращай собственную любовь в ещё один приказ. А то будешь не лучше этого Виктора, просто с мордой посимпатичнее.

Я промолчал. Кот редко говорил длинно, зато умел бросить одну фразу и оставить её внутри, как камень в ботинке. Или как занозу в заднице, в зависимости от настроения.

– Мангуст сказал то же самое.

– Значит, сегодня боги и коты договорились против тебя, – Граф зевнул. – Иди за чаем. И мне налей, не жадничай. Я заслужил, между прочим, выслушивая твои сопли.

Мы посидели молча. В саду капала вода. Где-то в доме двигались люди, собирали оружие, карты и защитные амулеты. Через несколько часов нам предстояло ехать к истоку реки, к камню, который помнил первое прикосновение рода Орлановых, и к человеку, который хотел использовать этот камень для создания идеального тела.

Наталья нашла меня уже в сумерках. Она стояла под яблоней, держа в руках сложенный лист. Лицо её было спокойным, но теперь я видел в этом спокойствии не пустоту, а решение.

– Ты знаешь, где я была? – спросила она, подходя ближе.

– Предположительно в месте, где можно спокойно подумать и не встретить меня, – усмехнулся я. – Не получилось?

– Не получилось.

Она подошла и села рядом.

– Я говорила с княгиней.

– И как?

– Тяжело. Но честно.

– Это уже больше, чем вчера.

– Она сказала, что не может вернуть мне детство.

– Никто не может.

– Я знаю. Но она может перестать скрывать прошлое.

– Этого достаточно для начала.

Наталья посмотрела на лист.

– Я не знаю, что почувствую, когда увижу Виктора. Он бросил меня. Потом искал. Потом превратил меня в ключ. В его памяти я дочь, но в его плане – инструмент.

– Ты можешь одновременно чувствовать к нему ненависть, жалость, любопытство и злость, – произнёс я. – Человек не обязан выбирать одно чувство из меню.

Она усмехнулась.

– Ты опять говоришь так, будто управляешь рестораном эмоций.

– После шести жён я имею право хотя бы на должность администратора.

Наталья опустила глаза.

– Если я захочу поговорить с ним, ты не станешь мешать?

– Не стану, если разговор не превратится в попытку отдать ему твою душу.

– А если я решу, что хочу сама открыть переход?

Я ответил не сразу.

– Я буду рядом, – пообещал я. – Но не стану подменять твой выбор своим.

– Ты правда так думаешь?

– Нет, – честно ответил я. – Я думаю, что сначала закричу, потом попытаюсь сломать всё вокруг, а затем вспомню, что ты взрослый человек. Но постараюсь сделать именно так.

Она положила голову мне на плечо.

– Это честно.

– Я сегодня много работал над честностью. Даже Мангуст заметил.

– Он приходил?

– Да. Сказал, что Виктора можно победить правдой.

– А ты веришь?

– Верю, что его можно победить, – кивнул я. – Насчёт правды пока веду переговоры.

Наталья тихо рассмеялась, но смех быстро закончился. Она снова посмотрела на лист.

– «Колыбель – там, где начинается река».

– Звучит как начало сказки.

– Или как место, где он создал первый панцирь.

– Завтра проверим.

– А если он уже там?

Я посмотрел на тёмный сад. На пределе зрения, между ветвями, дрожала пепельная нить. Теперь у неё было имя, происхождение и направление. Это не делало её менее опасной, но хотя бы превращало хаос в задачу.

– Тогда он узнает, что у него закончились запасные варианты.

Наталья подняла голову.

– Ты уверен?

– Нет.

– Хорошо.

– Почему хорошо?

– Потому что если бы ты был уверен, я бы начала волноваться.

Я хмыкнул. В этом была вся Наталья: тихая, добрая, а потом неожиданно точная.

Мы просидели под яблоней ещё несколько минут. Потом я поднялся и протянул ей руку.

– Идём. Нам нужно проверить оружие, защиту и документы.

– Документы?

– Пётр Ильич сказал, что Виктор может спрятать вход за родовым правом, – пояснил я. – Я не знаю, как это работает, но у меня есть опыт: если магия делает вид, что она выше закона, нужно принести договор и заставить её прочитать мелкий шрифт.

Наталья взяла меня за руку.

– Ты действительно собираешься оформить сделку с древним родовым камнем?

– Если потребуется, куплю реку, – усмехнулся я. – Главное, чтобы чек выдали.

Мы пошли к дому. За окнами уже горел свет, в коридорах слышались шаги, а на столе в кабинете Пётр Ильич раскладывал карты родового поместья. Впереди была дорога к истоку, камню и «Колыбели».

Я ещё не знал, сколько тел приготовил Виктор и где спрятал настоящую душу. Но имя врага и его история у нас появились. Краб перестал быть тенью. Он стал человеком. И человека можно найти. Даже если он очень не хочет, чтобы его нашли.

Глава 15

После расшифровки «Колыбели» мы собирались ехать в горы. Там, по словам Петра Ильича, находился родовой исток Орлановых, древний камень и, возможно, первая настоящая лаборатория Виктора. План был простой: подготовиться, проверить защиту, взять архивариуса и не дать Крабу превратить очередной участок земли в кладбище.

Разумеется, план прожил чуть меньше часа.

– Андрей, – позвал меня Сергеевич, когда я проходил мимо кабинета. – Зайди. Есть ещё один документ.

Я вошёл. На столе лежали папки из санатория, карта узлов Краба и тонкая папка. Аманда сидела у окна с чашкой чая, который явно удерживал её от похода в лабораторию с топором. Наталья стояла у карты, перебирая бумаги, а Надежда пристроилась у двери, обхватив себя за локти.

– Что нашли? – спросил я, подходя к столу.

– Досье на ребёнка, – ответил Сергеевич, пододвигая папку.

Я развернул верхний лист. Почерк был тот же – мелкий и ровный, будто автор описывал убийство в бухгалтерском отчёте. Внизу стояли номер, возраст при изъятии и имя матери. Я перечитал строку и почувствовал холод в животе.

– Это сын служанки Кобровых, – произнёс я. – Той самой, которая пыталась отравить нас в поезде.

– Марфы, – тихо добавила Аманда. – Теперь мы знаем её имя.

Ребёнка забрали в три года, чтобы шантажировать мать. После сорванного отравления приказ изменили: мальчика не убивать, а перевести в закрытый приют и готовить к дальнейшему использованию.

– Он жив? – спросил я.

– Последняя отметка восемнадцать месяцев назад, – Сергеевич ткнул пальцем в строку. – Жив, здоров, восприимчив к ментальной маркировке. Адрес есть – приют на окраине Краснодара. Официально сиротский дом, на деле закрытая школа для исполнителей.

Аманда аккуратно поставила чашку.

– Они называют это школой, потому что слово «тюрьма» плохо выглядит в отчётности, – произнесла она. – А приютом называют место, где детей укрывают от свободы.

Внизу была короткая пометка: «Обучать распознаванию приказа. Не допускать привязанности. При необходимости заменить имя». За несколькими словами стояли годы жизни мальчика, который мог уже не помнить мать.

– Мы едем туда, – сказал я.

– «Колыбель» важнее, – напомнил Сергеевич.

– Для расследования – да. Для ребёнка – нет.

– Я подготовлю людей.

– Небольшую группу, – уточнил я. – Ксению, Наталью, Надежду и Аманду.

– Я поеду, – возразила Аманда, поднимаясь. – У тебя слишком много силы и слишком мало терпения, чтобы штурмовать приют без бабушкиного контроля.

– Хорошо. Но без самостоятельных ритуалов и фразы «я только посмотрю, что будет».

– Ты разговариваешь со мной как с Нинг.

– Нинг хотя бы предупреждает перед тем, как полыхнуть.

Аманда довольно кивнула.

Львович приехал через час и сразу взялся за организацию прикрытия.

– Официально это проверка сиротского дома, – произнёс он, приглаживая волосы. – Мои люди будут в двух кварталах. Если увидят сигнал, войдут с документами. Но сначала действуешь ты, иначе охрана успеет спрятать детей или активировать метки.

– Сколько внутри?

– Двадцать детей и четверо взрослых, – ответил я. – Возможно, архив устарел.

– Краб может использовать детей против вас.

– Понимаю, – вздохнул я. – Там мой будущий налогоплательщик.

– Очень плохая шутка.

– Я нервничаю.

Львович кивнул и у двери добавил:

– Если найдёшь документы на других детей, не ограничивайся этим мальчиком.

– Не собирался.

Он ушёл, а я посмотрел на фотографию ребёнка. Под чужим именем и отметкой о возможной смене личности пряталась целая жизнь.

– Вот же мерзость, – сказал я вслух.

– Ты снова разговариваешь с бумагами? – спросила Либи у меня в голове.

– Бумаги хотя бы не перебивают.

– Я перебиваю только полезные мысли.

– Тогда сегодня постарайся молчать.

– Не могу, – Либи помолчала. – Я уже нашла объект.

– Что именно?

– Стена с защитой. Настройка направлена наружу.

– В смысле?

– Изнутри нельзя выйти. Снаружи можно войти.

У меня сжались зубы.

– Они заперли детей.

– Именно.

Надежда, стоявшая у двери, всё услышала по моему выражению лица.

– Либи что-то нашла?

– Приют защищён от побега. Не от проникновения.

Надежда опустила глаза.

– Значит, дети уже пытались уйти.

– Или Краб предусмотрел, что однажды кто-то из них захочет.

– Это почти одно и то же.

Я посмотрел на Наталью. Она держала в руках копию досье и перечитывала одну страницу. Её лицо было спокойным, но вокруг неё шевелились тёмно-синие нити. Слова о ребёнке, которого превратили в будущую бомбу, задевали её сильнее, чем она показывала.

– Ты думаешь о Марфе? – спросил я.

Наталья кивнула.

– Она выполняла приказ, потому что у неё забрали сына, – сказала она тихо. – Я раньше злилась на неё. Думала, что она пыталась нас убить.

– Теперь знаешь, что она пыталась спасти ребёнка.

– Она всё равно подсыпала яд.

– Да, – согласился я. – Правда не делает поступок безопасным. Но объясняет, почему человек на него пошёл.

Наталья провела пальцем по краю листа.

– Если он жив, она должна его увидеть.

– Увидит.

– Если он помнит её.

– Если не помнит, она познакомится с ним заново.

Надежда мягко коснулась её плеча.

– Дети помнят не только имена, – сказала она. – Иногда они помнят песню, запах, руки. Этого бывает достаточно, чтобы узнать человека.

– А если и этого нет? – спросила Наталья.

– Тогда память можно построить заново, – Надежда улыбнулась. – Она не обязана быть прежней, чтобы стать настоящей.

Я посмотрел на Надю. Она сказала это так уверенно, что на несколько секунд даже я поверил: любые повреждения можно исправить, если найти правильную точку приложения силы. Потом вспомнил, сколько раз в нашей жизни правильной точки не существовало.

– Выезжаем через двадцать минут, – сказал я.

До Краснодара добрались уже после полуночи. Приют стоял на окраине, за старым каменным забором. Само здание выглядело заброшенным: облупившаяся штукатурка, ржавые ворота, тёмные окна. Только на крыше недавно заменили черепицу, а у заднего входа следы грязи были слишком свежими для пустого дома.

Мы остановились в тени соседнего строения. Машины Львовича остались дальше, за перекрёстком. Сергеевич развернул внешний защитный контур, Аманда проверила сумку, а Ксения уже смотрела на стену так, будто та лично задолжала ей несколько лет жизни.

– Два сторожевых контура, – сказала она. – Один магический, один механический. Магический слабый, но неприятный. Он не предупреждает о проникновении. Он запирает выходы.

– Мы войдём через выход? – уточнил я.

– Через окно.

– Хорошо, – вздохнул я. – Всегда мечтал проникать в сиротский дом через окно. Очень благородно.

– Пошли, князь, – Ксения махнула рукой. – Пока ты не придумал ещё одну шутку.

Она перемахнула через забор почти без звука. Я пошёл следом, затем Наталья и Надежда. Аманда осталась у внешней стены вместе с Сергеевичем: она должна была держать защиту и не позволить никому вытащить детей через скрытый портал.

Ксения исчезла за углом. Через несколько секунд Либи передала изображение: заднее окно первого этажа, запертое изнутри, за ним пустой коридор и дверь с металлической табличкой «Кладовая».

– Внутри четыре взрослых, – сообщила Либи. – Двое бодрствуют. Двое спят. Детей двадцать два.

– В досье было двадцать, – сказал я.

– Архив старый.

– Двадцать два ребёнка, двое охранников, двое воспитателей, – пересчитала Наталья. – Может быть ещё кто-то?

– Подвал скрыт от сканирования, – ответила Либи. – Там я вижу только металлические контейнеры.

– Значит, после детей проверим подвал, – решил я.

Ксения открыла окно и впустила нас внутрь. Пахло пылью, варёной крупой и лекарством. На стенах висели детские рисунки; под изображением мальчика без лица стояло: «Так безопаснее».

– Они сами это рисовали? – спросила Наталья.

– Возможно, – ответила Ксения. – А возможно, им приказали.

Первого охранника Ксения сняла бесшумно. Второй успел получить сигнал: на его шее вспыхнула метка, и он бросился к двери с ножом. Ксения уложила его, а Наталья медленно сняла тревожный знак, чтобы он не передал вызов дальше.

В кабинете мы нашли воспитательницу, списки детей и банки с успокоительным. Напротив имён стояли отметки: «готов», «неустойчив», «перенести», «замена имени». Я убрал документы в сумку.

– Будим?

– Сначала дети, – ответил я.

На втором этаже дети спали слишком тихо. Надежда вошла первой и нахмурилась.

– У многих один кошмар, – прошептала она. – Дверь, которую нельзя открыть. И голос: «Нельзя».

– Команда?

– Привычка, усиленная магией.

Я сжал зубы. С пулей всё проще: видишь направление, считаешь расстояние. Здесь чужой приказ годами встраивали в детские головы и называли воспитанием.

– Наталья проверяет метки, Надежда успокаивает, Ксения держит коридор, – распорядился я. – Мальчика найдём первым.

В первой комнате лежали семь детей. Наталья осторожно отделяла метки от сна, пока один мальчик не проснулся.

– Не шумите, – прошептал он. – За шум наказывают.

– Теперь нет, – я присел рядом. – Мы пришли открыть дверь.

– Нельзя уходить. Тогда придут за младшими.

Надежда присела рядом и накрыла его плечо ладонью.

– Сейчас никто не придёт, – сказала она мягко. – Ты можешь выбрать сам.

Мальчик долго смотрел на неё, потом кивнул.

Девочка на соседней кровати проснулась беззвучно плача. Она помнила только имя, которым её звали здесь, и не знала прежнего. Наталья сняла метку, не трогая память.

– Имя может вернуться не сразу, – сказала она. – Это не значит, что его больше нет.

Первую группу мы вывели через кухонное окно к Надежде. Дети жались друг к другу и не верили, что проверка закончилась.

– Они не сломлены, – сказала Надя. – Но собираться будут долго.

– Значит, подождём.

Во второй спальне было пятнадцать детей. Наталья сняла первую метку, и в коридоре погасла лампа.

– Они связаны, – она обернулась ко мне. – Метка запускает приказ «не двигаться» сразу у всех.

– Ненавижу слово «пока».

Из подвала донёсся металлический стук. Дети открыли глаза, одна девочка начала повторять: «Не двигаться». Наталья накрыла комнату чёрным дымом.

– Выводите их сейчас!

Мы вывели детей в сад, а Наталья побледнела у лестницы.

– Это не просто команда, – она прижала ладонь к стене. – В подвале общий узел. Если один ребёнок сбежит, остальные почувствуют боль; если один заговорит, остальные замолчат.

– Сколько связей?

– Двадцать две.

Вот почему защита была направлена наружу. Их страх распределили между всеми.

– Разорвём узел?

– Дети почувствуют всё сразу.

– Тогда найдём способ снять приказ иначе.

Ксения уже вскрывала дверь в подвал. Замок был сложным, но злость заметно ускоряла её работу. Через несколько секунд дверь открылась.

За ней шла лестница вниз. Воздух был холодным, сухим и пах пылью. На стенах висели металлические пластины, соединённые тонкими проводниками. В центре нижнего помещения стоял стол, а над ним – круглая конструкция с двадцатью двумя светящимися нитями.

Каждая нить уходила вверх, к одному из детей.

Под столом лежали три запечатанных ящика. В них находились артефакты управления, маленькие и почти безобидные на вид. Такие вещи особенно неприятны: оружие размером с ладонь всегда считает себя умнее человека.

– Вот узел, – сказала Наталья. – Но он защищён.

– Чем?

– Если подойти к нему без разрешения, система усилит связь и заставит детей одновременно подчиниться.

– Значит, разрешение нужно получить у кого-то внутри.

– У детей?

– У того, кто считает себя хозяином.

Ксения присела у стола и посмотрела на артефакты.

– Здесь есть журнал команд, – сказала она. – Если найти главный приказ, можно отменить остальные.

– И где журнал?

– Воспитательница носила ключ на шее.

– Та, что спит наверху?

– Уже не спит.

Внизу нас встретили воспитательница с жезлом, второй воспитатель и один из охранников, которого Ксения обезвредила наверху, но который уже успел прийти в себя.

– Отойдите от узла, – потребовала женщина.

– Похитили детей вы, – ответил я. – Мы их возвращаем.

Жезл вспыхнул серым кольцом. Ксения толкнула меня в сторону, и импульс оставил на стене чёрный след. Наталья обвила жезл дымом; на шее воспитательницы вспыхнула такая же метка.

– Она тоже под приказом, – сказала Наталья.

– Меня заставили! – женщина задрожала. – Я думала, что если буду выполнять правила, детей не тронут!

– Поэтому записывали, кого заменить? – спросила Наталья.

Женщина заплакала. Я видел очередного человека, которого Краб поставил между собой и последствиями. Виновной это её не делало, но убивать её было слишком удобным решением для самого Краба.

– Ксения, обезоружь. Наталья, не убивай.

Через несколько секунд все взрослые лежали обезвреженными, а метка воспитательницы погасла. В тот же момент двадцать две нити над столом вспыхнули одновременно.

В доме наверху дети начали кричать.

Я рванулся к конструкции, но прозрачная плёнка отбросила меня назад. Удар пришёлся в грудь, и на несколько секунд я потерял дыхание.

– Не ломай! – крикнула Наталья. – Связь уйдёт в детей.

– Тогда что делать?

– Нужно, чтобы дети сами отказались от приказа.

– Они напуганы.

– Поэтому им нужно дать выбор.

Наталья закрыла глаза и потянулась к общей сети. Чёрный дым прошёл по нитям, но не стал их рвать. Он принёс в каждую спальню одно и то же ощущение: дверь открыта, выход существует, а решение можно принять самостоятельно.

Я услышал голос мальчика сверху:

– А если нельзя?

Надежда ответила ему через связь:

– Можно. Не сразу. Не всем вместе. Но можно.

– Нас накажут.

– Больше никто здесь не имеет права вас наказывать.

– А если он придёт?

– Тогда мы встретим его здесь.

Я не знал, кому именно принадлежал голос, но он звучал так, будто ребёнок впервые за много лет задавал вопрос не для того, чтобы получить разрешение, а чтобы проверить правду.

Одна нить погасла.

Потом вторая.

Третья.

Связь дрогнула. Воспитательница на лестнице закрыла лицо руками.

– Они могут отказаться, – прошептала она.

– Могут, – ответил я. – Удивительное открытие: дети оказались людьми.

Нить за нитью гасли. Некоторые дети делали это сразу, другие долго сопротивлялись. Надя говорила с ними, Наталья удерживала метки, а я стоял перед узлом, готовый принять удар, если система решит вернуть приказ силой.

Последней осталась тонкая нить, уходившая к верхнему этажу. Она была толще остальных и пульсировала чужой волей.

– Это он, – сказала Наталья.

– Краб?

– Нет. Его след. Он оставил в главном приказе свой голос.

Из артефакта раздался шёпот:

– Не открывать.

Я почувствовал, как по спине проходит холод.

– Вот теперь я действительно раздражён.

Голос повторил:

– Не открывать.

– Слушай внимательно, – сказал я, обращаясь к узлу. – Дети уже выбрали. Ты проиграл.

– Они не выбирают. Они подчиняются.

– Это ты так думаешь.

– Человек всегда выбирает страх.

– Иногда, – ответил я. – А иногда выбирает человека, который пришёл с мечом и чаем.