Текст книги "Меченый. Мир никогда не будет прежним (СИ)"

Автор книги: Андрей Савинков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Глава 7−5
Еще о землетрясениях

28 мая 1995 года; Нефтегорск, СССР

LE PARISIEN: Новый удар по Японии влияет на весь мир

Утром 28 марта японская столица пережила крупнейший террористический акт в своей послевоенной истории. Практически одновременно в нескольких поездах токийского метро был распылён зарин – боевое отравляющее вещество нервно-паралитического действия. По последним данным, погибли 124 человека, ещё более 14 тысяч получили отравления различной степени тяжести. Многие пострадавшие остаются в больницах, и власти не исключают дальнейшего роста числа жертв.

Подземная железная дорога, ежедневно перевозившая миллионы пассажиров, после нападения оставалась закрытой ещё двое суток. Полиция опасалась повторных атак и обследовала станции, тоннели и вагоны. Возобновление движения сопровождалось беспрецедентными мерами безопасности, однако вернуть токийцам ощущение порядка оказалось значительно сложнее, чем вновь запустить поезда.

Ни одна организация пока не взяла на себя ответственность за нападение. Между тем редакции газет японской столицы получили несколько десятков писем с угрозами, признаниями и требованиями разной степени странности – от освобождения неизвестных заключённых до немедленной отставки правительства и закрытия иностранных банков. Полиция полагает, что большинство посланий намеренно отправлено для того, чтобы запутать следствие и распылить силы правоохранительных органов.

Япония, и без того потрясённая землетрясением в Кобе и финансовым кризисом, отреагировала на теракт почти панически. Министр Полиции ушел в отставку. Новый премьер-министр Рютаро Хасимото также оказался в шаге от ухода, и лишь понимание того, что очередная смена правительства посреди общенационального кризиса окончательно разрушит остатки доверия, сохранило за ним пост.

Рынки ответили немедленно. Индекс Nikkei провалился ниже 6000 пунктов – к уровням, которых Япония не видела с 1980 года. Теперь он стоит менее 18 процентов от пика 1991 года. Сам по себе теракт, каким бы чудовищным он ни был для Токио, не способен уничтожить вторую экономику капиталистического мира. Но в нынешних условиях даже такое локальное потрясение превращается в спичку, брошенную в склад пороха.

Особенно раздражает то, что платить за японскую слабость приходится не только японцам. Банки Токио возвращают капитал домой, распродают зарубежные активы и сокращают кредитование, заставляя страдать рынки Азии, Европы и, разумеется, Франции. Французские предприятия теряют заказы и источники финансирования из-за системы, которую создавали не они и контролировать которую не могут.

Перспективы японской экономики сегодня выглядят предельно туманными. И всё меньше оснований верить, что её падение останется исключительно японским делом.

В первых числах апреля между Токио и Вашингтоном прошли очередные переговоры, о которых мы узнали по непубличным каналам. Американцы давили, чтобы японские экспортёры взяли на себя «добровольные ограничения» в стиле 1980-х, но, опять же, на дворе уже были 1990-е, времена поменялись. Никаких ограничений представители Страны восходящего солнца брать на себя не хотели: их бы не поняли собственные избиратели. У тех, надо признать и так имелось к правительству – что к старому, что к новому – не мало вопросов.

В ответ США ввели «временные ограничения» на доступ японских банков к ликвидности, ограничения на страхование и использование других финансовых инструментов. Заговорили о возможности введения «компенсационных пошлин». Фактически это было признанием развала глобализированного «западного мира» на отдельные куски, и в результате данные меры запустили ещё одну – какую уже по счёту: третью? Четвёртую? – волну кризиса. Японцы были вынуждены ещё активнее возвращать капитал на родину, от этого ещё сильнее страдали азиатские рынки. Индонезия, чья валюта к середине апреля девальвировалась в два раза, с 2200 до 4500 рупий за доллар, 9 апреля пережила настоящий шок, когда рупия за день провалилась до уровня в 18 000 рупий за доллар и в последующие дни продолжила дальнейшее сползание в бездну. Национальную валюту оказалось просто нечем поддержать. 17 апреля Джакарта объявила о невозможности исполнять свои внешние кредитные обязательства, став второй после Мексики большой страной, чей финансовый сектор «лёг» от шагающего по планете кризиса.

Падение Индонезии стало точкой отсчёта, после которой рынок уже перестал надеяться, что спасут всех, и вместо этого начались поиски самого слабого, который свалится раньше. Тот случай, когда не надо бежать быстрее медведя, нужно бежать быстрее товарища, с которым ты убегаешь от медведя. Умри ты сегодня, а я завтра.

Первым таким слабым звеном стал Таиланд. На самом деле он начал аккуратно тормозить исполнение внешних обязательств одним из первых и первым закрыл свой рынок для предотвращения оттока капитала, и, казалось, это должно дать какие-то бонусы, но… О том, что Бангкок приостанавливает выплаты по внешним кредитам и просит кредиторов начать переговоры о реструктуризации долга, было объявлено 23 апреля.

А дальше страны начали валиться, как костяшки домино: в Европе первой о своих «затруднениях» объявила Швеция, в Британии совокупность факторов в том числе и гибель наследника престола запустила процесс девальвации фунта и слива гособлигаций, в Южной Америке традиционно слабая в финансовом плане Аргентина отпраздновала 1 мая – с Днем Всемирной Солидарности Трудящихся, как говорится – четвёртый в XX веке дефолт. И хотя до конца века оставалось всего пять лет, имелось ощущение, что он будет не последним.

Нехватка доллара – и в принципе ликвидных активов – начала проявлять контуры будущей деглобализации. В конце апреля в Брюсселе было принято решение о создании клиринговой зоны внутри ЕС с прицелом на расчёты в «экю». Евро ещё не существовало, но это не значило, что европейские страны не смогут начать взаимную торговлю без него.

СССР же, получив в распоряжение невиданные ранее средства, стал настоящим «королём ярмарки». Держать доллар в закромах не было никакого смысла, в любой момент он мог начать девальвировать – запах распада мира на валютные зоны уже витал в воздухе, – и мы тратили заработанные средства как в последний раз. Сгребали патенты, технологии, заказывали на западных верфях постройку судов для своего флота, делали заказы на поставку оборудования, приобретали целые сырьевые месторождения и промышленные компании, начавшие банкротиться из-за отсутствия спроса. Торговых представителей Союза везде встречали как самых дорогих гостей, ведь фактически только у нас в моменте имелись лишние средства и мы готовы были давать предоплату – а это, как известно, лучший маркер надёжности контрагента – в 100 процентов.

И одновременно в обратную сторону мы почти перестали – только по остаточному принципу, когда иначе невозможно, по старым контрактам и с некоторыми партнёрами из самих США – принимать доллары. С марта 1995 года магистральным направлением стала экспортная торговля в сырьевых рублях. У нас как раз закончился длинный контракт на поставку газа по трубопроводу в ФРГ, и Бонн – как потом нам непублично рассказали хорошие люди, у нового главы ФРС это вызвало едва ли не инфаркт – за небольшую скидку согласился номинировать стоимость газа на следующие десять лет в сырьевых рублях.

Май 1995 года стал месяцем, с которого чётко стало видно, что биржевой и финансовый кризис по всей планете перешёл в плоскость реальной экономики. Начали останавливаться заводы, в портах стали застревать грузы, процесс прохождения цепочки деньги – товар – деньги начал отчётливо замедляться.

Экспортёры боялись отправлять грузы без подтверждения платёжеспособности контрагента, пошли запросы на предоплату, импортёры, конечно же, обеспечить полное финансовое покрытие часто были неспособны.

И наоборот – когда галопирует инфляция, бывает так, что товар просто невыгодно продавать, особенно если какие-то ресурсы для его производства ты покупаешь за границей за валюту. Купил за доллар, продал за франк, пока обернул сделку, заплатил налоги, все положенные выплаты, прошло время, франк ещё подешевел, и ты уже за вырученные деньги не можешь купить необходимое количество импортных ресурсов для производства новой партии товара. Ну и какой смысл тогда в такой коммерции? Лучше придержать товар или даже просто – доллары, чтобы в итоге не остаться ни с чем.

Такая ситуация привела к тому, что только за два квартала 1995 года, с января по июнь, объём мировой торговли, выраженный в долларах, упал на 34 процента. И всем было понятно, что даже эта треть – это далеко не дно кризиса, падение будет продолжаться, до какой-либо нормализации ещё очень далеко.

Отдельно стоит отметить ситуацию в Китае. После событий 1989 года, когда в Пекине власть взяли консерваторы и прикрутили краник «экономической открытости», в Поднебесной был взят курс на обеспечение в первую очередь внутренних потребностей. Да, росло производство, рос экспорт, в СЭЗ продолжали открываться компании с иностранным капиталом, однако ориентация на экспорт в этом варианте истории оказалась не такой однозначной, что и позволило Поднебесной в некотором смысле отделаться лёгким испугом.

Падение иностранных банков при жёсткой монетарной регуляции и фиксированном курсе юаня не так сильно отразилось на китайской экономике. Тут надо отдать должное функционерам из КПК: отреагировали оперативно и жёстче, чем многие их капиталистические коллеги, и ещё в феврале запустили цикл «превентивной» девальвации юаня.

Ещё в 1989 году Пекин был вынужден ослабить свою валюту с 3,5 до 5 юаней за доллар, потом, в 1991 году, была проведена масштабная реформа в банковской сфере, которая затронула и деньги. Там был создан межбанковский рынок, а официальный курс был приведён к фактическому, и юань подешевел до 8 за доллар. И вот в начале 1995 года, видя, что происходит вокруг, и уже чувствуя сокращение заказов, Пекин плавно посадил юань с 8 до 12 за доллар.

Это, конечно, ударило по импорту, однако дало некоторое пространство для дыхания экспортёрам. Успехом, опять же немалым, можно назвать удержание собственной финансовой системы от обрушения. Когда иностранные инвесторы начали массово выводить деньги, Пекин нашёл резервы и сумел обеспечить ликвидность на таком уровне, чтобы не скатиться в финансовую анархию.

– Сколько человек погибло?

– Сто сорок, ещё около пятисот ранены, товарищ генеральный секретарь.

Меня встречали прямо у трапа самолёта, чтобы пересадить на вертолёт и отправить к месту трагедии.

– Пока не совсем понятно, мы только начали разгребать завалы. К сожалению, доставить тяжёлую технику быстро практически невозможно. Да и просто спасатели только начали прибывать…

Для СССР же май 1995 года оказался омрачён трагедией в Нефтегорске. Конечно, я о ней помнил, вот только сделать с этим что-то для того, чтобы спасти всех, не мог. Землетрясение произошло ночью, когда все спали, объявить учения в это время было объективно невозможно. Единственное, что пришло в голову для того, чтобы заставить людей именно в этот момент выбраться из постелей, – это устроить большое шоу. Для этого мы договорились со сборной Бразилии и устроили большой товарищеский матч в Ташкенте. Там как раз стадион закончили реконструировать – фактически заново построили красивую и современную арену на 50 000 мест, – и вот туда привезли бразильцев. Почему в Ташкент? А чтобы по времени совпало: как раз когда в столице СССР девять вечера, на Сахалине час ночи, так что немало людей в этот момент не спало, сидело перед телевизорами. Это позволило сохранить немало жизней.

– Почему так много?

Мы залезли в вертолёт. В самом Нефтегорске подходящей полосы, конечно, не было, поэтому весь трафик шёл через Николаевск-на-Амуре и дальше 150 километров винтокрылыми машинами.

– Очень сильное землетрясение. Повезло, что несколько лет назад, после Спитака, комиссия, обследовавшая старую застройку, пришла к выводу о её полной несейсмостойкости и за эти пять лет большую часть населения успели переселить в новые дома. Свежие постройки в массе своей почти все выдержали толчки, а вот старые… – Сергей Шойгу покачал головой. – Там просто горы щебня, страшно подумать, что было бы, не начни мы перестройку посёлка…

Вот это вот «мы» мне, конечно, очень нравится, особенно с учётом того, сколько отговорок я успел услышать за прошедшие годы по поводу избыточности мер по предупреждению землетрясений. Казалось бы, Спитак должен был всех научить, но нет, ни хрена. Русский – он на самом деле очень интернациональный, но в данном случае именно русский – авось просто непобедим. Только прямая угроза посадок могла заставить чиновников шевелить булками. Да и то не всегда.

Ещё примерно через 40 минут мне открылся вид на пострадавший населённый пункт. Он фактически представлял собой такую себе «восьмёрку», состоял из двух кусков – старого и нового. Старые дома почему-то сносить не торопились, новые строили на небольшом отдалении, благо места на острове имелось, мягко говоря, с запасом, так что сравнить качество постройки даже для дилетанта теперь было совсем несложно. Построенные когда-то с нарушениями всех норм пятиэтажки выглядели почти так же, как когда-то в Спитаке. Если не знаешь, что тут ещё пару дней назад были здания, даже догадаться не так-то и легко.

– Просто ужас…

– И не говорите, товарищ генеральный секретарь…

Зачем я припёрся сюда? Очень просто: чтобы пинать чиновников. По той истории я помнил, что одной из причин большого количества жертв стала нерасторопность, а порой и откровенная пассивность местных начальников вкупе с плохой доступностью и отсутствием нормальной связи. Телефонный провод порвался во время землетрясения, рации оказались под завалами, а больше ничего и не было. Тут, в Нефтегорске, наличествовал пункт спутниковой связи, которая, впрочем, и не понадобилась, поскольку новое отделение милиции не развалилось «на запчасти» и вполне смогло подать сигнал бедствия без дополнительных танцев с бубном. Ну и просто действия нашего МЧС, спасатели которого регулярно мотались по всему миру, в том числе и для тренировки, оказались куда более слаженными и профессиональными, так что имелась надежда, что спасти тут получится куда больше народу…

Всего же по причине проблем с сейсмостойкостью во всём Союзе за прошедшие со времён Спитака годы было расселено больше 50 миллионов квадратных метров только жилых помещений, и ещё столько же планировалось вывести из эксплуатации в течение 14-й пятилетки. Да, дорого, но жизни людей – всяко дороже.

Приход лета 1995 года не принёс никому успокоения, наоборот, экономический и промышленный кризис начал активно выплёскиваться в политическую плоскость. По всему миру начали одно за другим падать правительства, люди, чувствуя себя ограбленными – а в таких случаях финансовые власти всегда предпочитают спасать систему за счёт фактически населения, – начали выходить на протесты. Кое-где – в странах победнее, к тому же жёстко зависящих от импорта продовольствия, – стало просто голодно, цены на продовольствие на полках магазинов начали улетать в космос.

И опять первыми ласточками тут стали страны Юго-Восточной Азии. Тут дорогу остальным проложил Таиланд, где приход кризиса мгновенно убил бурно развивавшуюся до этого строительную отрасль. Нужно понимать, что в 1994 году эта страна выросла на поразительные, сравнимые с тем же Китаем, 10 процентов ВВП. Занятость приближалась к 100 процентам, более того, начался процесс привлечения трудовых мигрантов из Мьянмы и Лаоса, в Бангкоке массово строились новые небоскрёбы, недвижимость дорожала, это направление стало популярным у туристов. При этом, как водится в условиях дикого капитализма, ни о какой соцзащите речи практически не шло, поэтому, когда «бахнуло», стройки остановились, туристический поток иссяк как по мановению палочки.

При этом промышленность формировалась как «сборочная» – тут из-за дешёвой рабочей силы открывали свои предприятия японские и корейские компании – и экспортно-ориентированная. И понятное дело, что условная «Сони», когда ударил кризис, в первую очередь бросилась спасать материнские активы в самой Японии, а продукция сборочного завода в Таиланде стала никому не нужна. Можно уверенно сказать, что летом 1995 года нормально работал в стране только сектор сельского хозяйства, но он занимал около 10 процентов экономики и, конечно, сгладить падение всего остального не смог.

Безработица с 1 процента за четыре месяца скаканула до 15 процентов. В июне начались протесты, люди выходили на улицы, высказывая своё недовольство правительством и – о ужас – даже самим монархом, который в стране был почти священным. Попытки полиции силой прекратить демонстрации привели только к ожесточению толпы, начались погромы, стали гореть машины. Премьер-министр Чуан Ликпай, который пришёл к власти как раз после протестов 1992 года, когда народ заставил уйти захватившего власть Сучинду Крапраюна, фактически оказался в таком же положении и был вынужден подать в отставку. Вот только толпу это успокоить не могло – отставка правительства никак не могла помочь потерявшим работу людям, – и уже 23 июня в Бангкоке случился переворот. Власть взяла военная хунта генерала Вимола Вонгванича, объявившая о формировании правительства народного спасения.

Лучше от этого дела в экономике не пошли, но зато новые попытки гражданских выступлений уже в конце июня были подавлены пулемётным огнём по толпе, что привело к сотням погибших и временной «капсуляции» страны не только в экономическом, но и политическом смысле. Пошла волна национализации банков и крупнейших предприятий, была введена карточная система распределения продуктов. Можно сказать, что событий в Таиланде стали таким себе примером в миниатюре тех событий, которые в ближайшее время ожидало очень много стран в мире.

Глава 7−6
Цифровые горизонты

28 июля 1995 года; Москва, СССР

КОМПЬЮТЕРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ: Новый чип и новые перспективы

Советская электронная промышленность представила новый микропроцессор собственной архитектуры – Эль-95, который, по заявлению разработчиков, должен конкурировать с первым поколением Intel Pentium.

СССР уже несколько лет пытается уйти от прямого копирования американских микросхем. Раньше почти все советские персональные компьютеры строились на клонах процессоров Intel. Даже сегодня большинство машин для обычных пользователей оснащается местными версиями 80386, что демонстрирует отставание Москвы от США примерно на четыре-пять лет.

Первые попытки создать собственную архитектуру вызывали на Западе в основном усмешку. Предыдущий чип семейства, Эль-91, так и не стал массовым: его применяли преимущественно в военных системах, серверах и дорогих инженерных комплексах. Низкий процент годных кристаллов, высокая стоимость и нехватка программного обеспечения не позволили вывести его на рынок обычных ПК.

Однако с Эль-95 всё может быть иначе.

По опубликованным данным, процессор выпускается по 0,6-микронной технологии и содержит около 3,5 миллиона транзисторов. Это 64-битный суперскалярный чип, способный выполнять до двух инструкций за такт. Он имеет два целочисленных конвейера, отдельный блок вычислений с плавающей точкой, предсказание переходов и раздельные кэши инструкций и данных по 8 Кбайт. Поддерживается внешний кэш до 512 Кбайт и многопроцессорные системы с числом процессоров до восьми.

Первые модели должны работать на частотах 55, 60 и 65 МГц. Советские инженеры утверждают, что по целочисленной производительности Эль-95 примерно соответствует Pentium 60, а в серверных задачах может оказаться быстрее благодаря 64-битной архитектуре и развитой многопроцессорной поддержке. Впрочем, н езависимых тестов пока нет, и к заявлениям Москвы следует относиться осторожно. Советская промышленность не раз показывала впечатляющие прототипы, которые затем годами не доходили до серийного выпуска.

Вот только теперь СССР называет не только характеристики, но и цену. Если Intel просит за младший Pentium около 500 долларов, то Эль-95 предполагается продавать примерно за 300 долларов, а при крупных поставках – ещё дешевле. Интерес к «независимым от США» компонентам уже выразили Китай и Индия. Москва обещает многомиллионные тиражи, а внутренний рынок СССР и Восточного блока способен поглотить десятки миллионов процессоров.

Если характеристики подтвердятся, технологическое отставание СССР от Intel сократится всего до года. Фондовый рынок уже отреагировал: за неделю после презентации акции Intel упали на 4 процента. На данный момент Эль-95 остаётся только прототипом чье серийное производство только разворачивается, однако впервые советский процессор выглядит не как экзотическая разработка, а как конкурент, который действительно может отнять у американской корпорации часть мирового рынка.

Одновременно полыхнула Аргентина, в которой правительство президента-либертаринца Карлоса Менема, чтобы расплатиться с долгами, залезло в кошелёк пенсионного фонда страны. В июне 1995 года десятки тысяч аргентинских пенсионеров просто не получили свои пенсии, и это стало триггером для фактического развала властной системы.

27 июня в Буэнос-Айресе вспыхнули массовые протесты, в ответ Менем ввёл чрезвычайное положение и объявил, что это коммунисты пытаются совершить антиконституционный переворот. 28 июня появились первые жертвы: по бушующей толпе военные открыли огонь, попытка скрыть наличие трупов жёсткими мерами цензуры провалилась, и о случившемся скоро узнала вся страна.

Можно сказать, что Аргентине не повезло, что президентом во время кризиса был идейный либертарианец Менем. Вместо того чтобы спасать внутренний рынок, как это делали все вокруг, он до последнего стоял на позиции, что рынок сам всё отрегулирует, из-за чего волна дефолтов аргентинских банков стала едва ли не тяжелейшей в мире. В итоге безработица в Аргентине всего за полгода выросла до каких-то заоблачных 30 процентов, а аргентинский песо ушёл в штопор гиперинфляции. Впрочем, как раз к этому аргентинцы были привычны: в начале 1990-х они уже потеряли одну валюту. До 1992 года в Аргентине была валюта астрал, который в 1990–1992 годах девальвировал в пять раз и был заменён на песо по курсу 10000 к 1, а один песо на старте стоил один доллар.

Три года песо был относительно жёстко с минимальными колебаниями привязан к доллару, а когда всё начало валиться, Менем вдобавок ко всему вбухал и так небольшие резервы в попытку удержать курс. В результате уже в первых числах февраля песо ушло в свободное плавание, и к началу июля за один доллар на чёрном рынке давали 18 песо, что взвинтило цены на импортные товары просто в заоблачные выси. По статистике, за эти шесть месяцев процент населения, находящегося в состоянии крайней нищеты, в Аргентине превысил 50 и опасно приблизился к отметке в 60 процентов.

Всё это вылилось в то, что Буэнос-Айрес и несколько других крупных региональных столиц охватила настоящая анархия, город разделился баррикадами, в отдельных кварталах правили вооружённые ополченцы и профсоюзные боевые группы. Правительство пыталось использовать армию, чтобы подавить восстание, но ведь армии тоже нужно платить, и солдатам тоже нужно чем-то кормить детей. Зачем стрелять в протестующего, когда у тебя есть автомат и ты с его помощью можешь себя прокормить? Фактически началась гражданская война всех против всех.

5 июля толпа взяла штурмом президентский дворец и просто, под общее ликование, повесила Менема на фонарном столбе. Это было приятно, но реально исправить ситуацию, конечно, уже не могло.

Дальше опять же новости о политических изменениях начали приходить одна за другой. Пал режим Сукарто в Индонезии, 5 июля в Швеции ушло в отставку правительство. В Италии развалилось правоцентристское правительство Берлускони.

10 июля золото пробило психологическую отметку в 3000 долларов за тройскую унцию, одновременно начали валиться в стоимости сырьевые ресурсы, спрос на которых также упал в связи с замедлением производства. Если брать сырьевые пики начала года, когда инвесторы бежали из акций, ища, куда вложить средства, и сырьевые бумаги типа того же Сырьевого Рубля, то разница по отдельным позициям уже достигла 20 процентов. Та же нефть, последние 9 месяцев державшаяся на уровне 60–70 долларов за баррель, упала уже к 50, при том что предложение на рынке особо не увеличилось. Подешевел соответственно и Сырьевой рубль, который ещё в декабре 1994 стоил 1130 долларов, – напомню что изначально при запуске 1 СР «ориентировался» 1000 долларов – в марте дорос до 1264 на пике, а потом к июлю упал до 907, и было понятно, что он так и продолжит понемногу сползать вниз.

Начался процесс продажи рубля и поиска инвесторами новых более надёжных активов, куда можно пристроить деньги. При этом СССР никогда не обещал выкупать Сырьевой Рубль при падении его цены, в условиях пользования данным инструментом значилась только возможность поставки сырья в натуре. Причём обязательным было исполнение поставки именно в заложенной в СР пропорции. То есть если ты хочешь истребовать из СССР стоимость СР в натуре, то ты забираешь все 30 позиций, включая древесину-кругляк, поташ и рыбную, прости Господи, муку. По договорённости предполагалось, что Союз может отоварить СР одной позицией, но это уже опционально, то есть нефть или медь берите сколько хотите, а вот золото мы, конечно, придержим.

Из-за этого на биржах начала расходиться реальная обеспеченная и спекулятивная цена. Но далеко расходиться она не могла, потому что кому-то нефть, медь и другое сырьё всё равно было нужно, и такие реальные покупатели выкупали на бирже СР с дисконтом и потом его отоваривали, получая вполне ощутимую выгоду.

Получилось в итоге, что Сырьевой рубль играл нам на руку вдвойне: при падении спроса на условную нефть покупатель мог выбирать себе поставщика, и наличие механизма выкупа опущенного спекулянтами СР делало именно наше предложение самым выгодным на рынке. То есть спекулянт, который на пике вложился в СР, теперь как бы платил часть стоимости ресурса за реального потребителя.

Ну а мы по договорённости с отдельными инвесторами и при наличии хороших отношений вполне могли выкупать СР вне биржи за некую среднюю цену, которая была бы ниже расчётной от стоимости сырья, но выше биржевой. Фактически мы на этом зарабатывали дважды: когда продавали СР и когда его выкупали, и при этом демонстрировали полное следование объявленным условиям и общую надёжность инструмента. Это позволяло долговременным инвесторам, не спекулянтам, которые сегодня купили, а завтра продали, рассчитывать, что со временем СР вернёт свою цену и они в итоге ничего не потеряют.

– Во! А мне говоришь, что играть вредно! – Старшему сыну в начале июля исполнилось пять, и, как и большая часть детей его поколения, он был настоящим фанатом компьютеров и всего, что с ними связано. Пока правда на уровне поиграть в какую-то не слишком сложную игру по причине малолетства, но в будущем…

– Я никогда не говорил, что играть вредно, я говорил, что вредно много играть, тем более для детских глаз. Вот вырастешь, сможешь сидеть перед монитором сколько влезет, хоть круглые сутки, никто тебя остановить не сможет.

Классическое враньё от взрослых. Вырастешь, сможешь делать что хочешь, только на это у тебя не будет свободного времени, сил и денег. И желания, в лучшем случае если цитировать один хороший фильм, останется желание хотеть чего-нибудь хотеть, а то и оно пропадёт. Но, конечно, пятилетнему ребёнку о таком рассказывать не нужно, да он и не поймёт.

– Что за игра? – Сын залез на диван рядом и принялся смотреть за происходящим на экране телевизора.

Телек был не простой, такого вообще кроме меня ни у кого в Союзе не было с гарантией сто процентов. Ребята из Филипса мне подгон сделали, они как раз сейчас занимались разработкой плазменных панелей серийного поколения, и фактически у меня в гостиной стоял экспериментальный образец, демонстратор технологий, диагональю 107 сантиметров. Мы такие не производили, и вообще наших учёных я сориентировал на работу с технологиями жидких кристаллов, которая, как мне было известно, плазму в итоге победит. Ну а пока, пользуясь кризисом, мы вели активные переговоры, чтобы тупо выкупить наработки того же Филипса за относительно небольшие деньги и развернуть производство у себя, вообще не вкладываясь в НИОКР. Ну а что, если дела у производителей дорогой техники последние полгода шли мягко говоря плохо и вопрос уже всерьёз встал о закрытии отдельных производств и увольнении персонала? Почему бы и не воспользоваться ситуацией? Вот таких всяких технологий, патентов в технике, в медицине, в других наукоёмких отраслях мы за весну-лето скупили на десятки миллиардов долларов, пройдясь пылесосом по самым вкусным отраслям.

– Не знаю, платформер какой-то. Его ещё в продажу не выпустили, ребята притащили диски, чтобы мы попробовали, и вот я… Залип.

Игра напоминала чем-то приключения космического червяка Джима, не похожести истории, конечно, а по оформлению и обилию всяких интересных механик, не требовала особого включения мозга и при этом как-то незаметно затягивала.

– Ну да, приставку мне подарили, а играешь ты. А мне играть не дают… – Вновь высказал претензию отпрыск.

– Что значит не дают? Дают, просто не более двух часов в день. Вот вырастешь…

– … будешь играть сколько хочешь… – закончил за меня сын, уже не раз слышавший эту мантру. Ну а что, нужно же его как-то ограничивать, а то он бы действительно круглые сутки, глядишь, перед ящиком сидел.

– Я тебе диск оставлю, сможешь потом попробовать. Интересная игруля…

Наш Вектор-3, приставка третьего поколения, увидела свет ещё в конце 1994 года и имела на борту вполне взрослый процессор 40 МГц частотой, большой объём памяти как оперативной, так и постоянной, работала на СД-дисках и вообще была для своего времени настоящим монстром. Учитывая, что прямой её конкурент Плейстейшн от Сони в нашей истории увидел свет в конце 1995 года, тут его анонсировали изначально на начало 1996, а в реальности из-за происходящих в мире событий теперь его перспективы вовсе стали весьма туманными, фактически здесь и сейчас Вектор-3 стал самой передовой игровой приставкой в мире. Если бы опять же не кризис, его теоретически можно было бы продавать сотнями тысяч штук за рубеж, но… Но на практике покупательская способность населения капиталистических стран уже начала активно проседать, люди стали экономить, откладывать деньги на более важные траты, и соответственно им стало не до подобного рода развлечений.