Текст книги "Меченый. Мир никогда не будет прежним (СИ)"

Автор книги: Андрей Савинков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Глава 11−1
Голод и холод

16 марта 1996 года; Москва, СССР

ИЗВЕСТИЯ: Восстановление Арала – важнейшая задача XIV Пятилетки!

Впервые почти за полвека была сломлена тенденция снижения уровня воды в Аральском море! По предварительным данным Государственного комитета СССР по водному хозяйству, за 1995 год поверхность Арала поднялась примерно на 18 сантиметров. Пока это немного, особенно на фоне десятилетий отступления моря, однако специалисты называют произошедшее важнейшим переломом: принятые десять лет назад меры наконец начали давать заметный результат.

Масштабная программа экономии воды в Средней Азии была начата в 1986 году. Главной задачей стала реконструкция ирригационной сети бассейнов Амударьи и Сырдарьи. Старые земляные каналы теряли огромные объемы воды: она уходила в грунт, испарялась, растекалась по прилегающим территориям.

За десять лет было реконструировано около 18 тысяч километров магистральных и межхозяйственных каналов. Их русла спрямлялись и бетонировались, наиболее крупные участки оборудовались гидроизоляцией. На эти работы израсходовано около 28 миллионов кубометров бетона и свыше 400 тысяч тонн арматуры. Вдоль каналов высажено более 60 миллионов деревьев и кустарников, создающих тень и снижающих испарение в самые жаркие месяцы.

Тысячи километров открытых распределительных арыков заменены трубопроводами. На полях распространяются дождевальные установки, закрытые системы подачи воды и первые отечественные комплексы капельного орошения. Автоматические гидропосты позволяют подавать воду не «по норме», а исходя из реальной влажности почвы. Одновременно ведется борьба с засолением и утечками из водохранилищ.

Не менее важным стало изменение самой структуры сельского хозяйства. Производство хлопка-сырца, достигавшее в середине 1980-х годов примерно 8,6 миллиона тонн в год, сокращено до 7,3 миллиона тонн. Из оборота выведено свыше миллиона гектаров наиболее водоемких и малопродуктивных земель.

Недостающая часть сырья для текстильной промышленности компенсируется закупками хлопкового волокна в Египте и США. На оставшихся площадях ставка сделана не на расширение посевов, а на урожайность: новые сорта хлопчатника, механизированный сбор, сокращение потерь при транспортировке и хранении, применение современных удобрений, гербицидов и инсектицидов позволили получать больше продукции с каждого кубометра воды.

По оценкам специалистов, весь комплекс мероприятий сегодня позволяет ежегодно сохранять около 11–13 кубических километров воды. Значительная ее часть вновь доходит до низовьев Амударьи и Сырдарьи.

Возвращение воды Аралу имеет значение далеко за пределами рыбного хозяйства. Отступление моря превратило десятки тысяч квадратных километров бывшего дна в источник соляной пыли, уничтожало пастбища, ухудшало здоровье населения, меняло климат всего Приаралья. Стабилизация водоема означает возможность восстановления дельт рек, рыбных промыслов, и сельского хозяйства.

Ученые предупреждают: до возвращения Арала к прежним берегам еще очень далеко. Но впервые за многие десятилетия море перестало отступать. Это внушает надежду и вдохновляет на новые трудовые подвиги!

Если же говорить о самой глобальной мировой проблеме, которая нависла над планетой зимой 1995–1996 года, то это были уже не проблемы с финансами, не логистика и даже не локальная ядерная война. Продовольствие.

К 1995 году человечество вошло в такую фазу своего развития, когда минимум половина выращенного товарного продовольствия зависела от удобрений. А еще от топлива и запчастей для техники и сортового зерна, которое перед посадкой нужно еще и протравить от вредителей. Плюс всякие гербициды и инсектициды для защиты посадок от сорняков и опять же вредителей.

Если урожай 1995 года был предопределен во многом заранее: что-то посеяли еще в 1994, что-то весной 1995, когда все было еще не так критично, запасы семенного материала, удобрений были в наличии, топливо, запчасти… И тем не менее 1995 год просел – если брать мировые зерновые, как группу продовольственных товаров, дающих больше всего калорий человечеству – по отношению к 1994 году аж на 10%. 1820 миллионов тонн в 1994 году против 1620 в 1995-м. Там правда еще природные факторы имели влияние, но это не важно, важно, что в 1995 году еда еще была и голод на планете имел локальный все же характер, где причиной выступала невозможность довезти еду до потребителя.

А вот уже 1996 обещал принести планете дефицит иного рода. По оценкам наших специалистов падение производства зерновых на 1996 должно было составить 30–50%. Причем даже столь потенциально страшные показатели мир мог выдать только благодаря таким якорям, как страны СЭВ, где особого падения вообще не планировалось – мы даже проблему нехватки фосфатных удобрений решили, наладив их поставку из той же бывшей Иордании через Сирию и дальше морем, пришлось натурально задействовать армию и флот, но оно того стоило – Китая и Индии, где ситуация была более-менее управляема, США, Канаде, Австралии и ЕС, где все было плохо, но жесткие меры правительства все же имели определенный успех. Южная Америка, Африка, остальная часть Азии… Там все было совсем плохо, по мнению наших аналитиков 1996 год обещал стать годом великого голода – как минимум полтора, а то и два миллиарда людей будут испытывать нехватку еды – и великого переселения народов.

Эти самые голодные люди, у которых и на будущее не видится особых улучшений, должны были хлынуть туда, где еда есть. Или вернее туда, где они думают, что эта еда есть. В США, в ЕС, в СЭВ. Тут к счастью репутация восточного блока не слишком способствовала массовой иммиграции, поэтому мы конечно укрепляли границу, расшили на 1996 год набор резервистов, заранее готовили лагеря для перемещенных лиц и придумывали какие-то инфраструктурные проекты, где лишние рабочие – вероятно не слишком квалифицированные руки – можно использовать.

В США укрепляли границу с Мексикой, откуда уже сейчас шел вал мигрантов, до мысли об их отстреле официальная власть в Вашингтоне еще не дошла, но «случайные трупы» мексиканцев и прочих латиносов в тех краях уже находили буквально каждый день.

А вот ЕС официально и без всяких обиняков – даже удивительно, как быстро респектабельные и благополучные европейцы в момент экзистенциального кризиса начали скатываться в откровенный нацизм, хотя конечно их в этом сложно упрекнуть, на свое население еды-то не хватает – объявили, что будут оборонять свои границы всеми возможными способами. Попросту топить лодки с мигрантами без всяких лишних разговоров.

Более того в некоторых странах ЕС уже к этому моменту появились лагеря для «временно ограниченных в свободе лиц» – в основном для мигрантов и даже граждан этих стран в первом поколении, которые не смогли подтвердить свою способность себя обеспечивать. А обеспечивать себя, когда безработица переваливает за 25% и конечно в первую очередь на любую вакансию берут «своих», оказалось очень сложно.

На земле – если брать ФРГ – это выглядело как появление специального документа, фактически прикрепляющего человека к его месту работы. Не крепостное право, а скорее вариант английского «огораживания». Кто работает, тот ест. Кто не работает – того ловят на улице и отправляют в лагерь на урезанный паек. Учитывая, что в Западной Германии в этот момент проживало около 3 миллионов турков, – ну а куда основная масса беженцев из малой Азии валила, – масштабы этих «перемещений» можно себе представить.

А еще зимой 1995–1996 года в Европе как назло выкинула фортель погода. Температуры в среднем болтались на 2–4 градуса ниже предыдущих лет, иначе как аномально-холодными эти месяцы назвать было просто невозможно. На севере Шотландии перед Новым Годом температура падала до −27 градусов, север Германии буквально замерзал, даже в Берлине с ноября по март минусовую температуру регистрировали 132 дня из 152, это был рекорд, ближайшее значение было аж в 1908–1909 году, когда минусовых дней насчитали 128. Швеция замерзала при температуре −30, Данию заносило снегом, снег выпал даже в Риме, где его не видели больше десяти лет.

А в этой ситуации народ с запада потихоньку потянулся на восток. Восточная Европа всегда была беднее западной просто за счет худшего климата – как говорил Наполеон: «география – это судьба» – но именно здесь и сейчас на востоке было то, что закончилось на западе. Стабильность, тепло, электричество, еда. Фундамент пирамиды Маслова, без которого красивые витрины и доступ к роскоши без ограничения уже выглядели далеко не так привлекательно.

И вот наверное впервые я даже не знаю с каких времен, может быть со времен Тридцатилетней войны, люди «оттуда» начали активно двигать «сюда». Надо признать, что поначалу поток этот был едва заметен, инерция мышления, здесь у них – ничего с этим не сделаешь, когда годами ты привык считать, что здесь – «земля обетованная и цветущий сад», а там «ГУЛАГ и красные комиссары расстреливают каждого второго», трудно перестроиться. Даже учитывая развивавшийся от года к году туризм в Союз, сколько реально тех же западных немцев до 1995 года были на территории Восточного блока? Единицы процентов.

Перелом наступил как раз зимой. Когда 4 января в Берлине температура опустилась до −20 и из-за нехватки мощности случился блекаут – веерные отключения начались раньше, но обычно до этого они не превышали трех-четырех часов – и местные немцы начали натурально замерзать, в них что-то сломалось. Нет, электричество потом починили – правда отключения стали еще жестче, – но вот общее ощущение безнадеги…

Нужно понимать, что Западный Берлин все время существования был насквозь дотационным. Фактически никакой промышленности там к описываемому моменту не было, город жил за счет дотаций «с большой земли» – на секундочку на это тратилось 6–7 миллиардов марок в год или 2% от госбюджета страны – и статуса налогового убежища. Широко известны случаи, когда свиные туши завозились из основной части ФРГ, по документам их разделывали в Западном Берлине, а фактически не доставали из рефрижератора, и потом увозили обратно, получая налоговые льготы.

Короче говоря, никакой самостоятельной жизнеспособности у этой витрины капитализма не было, и когда начало прижимать… Ну как я понимаю, в Бонне прагматично решили спасать то, что спасти можно и бросить на произвол судьбы то, что спасти нельзя. Западный Берлин вот как раз был отнесен ко второй категории. Два миллиона населения, которые не производят ничего полезного, а только прожирают дотации и работают живой витриной, в новый бюджет на 1996 год впихнуть оказалось некуда.

Что это означало на месте? Безработица в городе скачком выросла до 45–50%, продовольствие подорожало еще сильнее, чем в остальной стране, проблемы с электричеством и отоплением. Люди начали выходить ночью в парки и рубить деревья и кусты на дрова. Участились пожары от самодельных печек-буржуек, случаи, когда целые семьи гибли от отравления угарным газом, стали мелькать в новостях со страшной регулярностью, процент же дополнительной смертности из-за холода и плохого питания вовсе подсчитать невозможно.

Темные улицы без освещения, темные витрины, западные немцы, которые как будто 60 лет участвовали в безостановочном празднике жизни, он неожиданно закончился и больше ничего не осталось. Раньше Берлин сравнивали с концлагерем наоборот, но теперь вид горящих окон по ту сторону колючей проволоки, когда у тебя дома темно и холодно, вызывал строго обратные ассоциации.

Люди просто начали разбегаться. Кто-то побежал на запад – тысяч примерно триста к концу зимы уехало «на материк», что кстати сделало положение оставшихся еще хуже – в надежде «пережить» плохие времена и вернуться, кто-то побежал на восток. И вот эти 55 тысяч человек, которые запросили убежища в ГДР, стали символом того, что мир поменялся.

Всего же за зиму 1995–1996 на территорию СЭВ – мы этот тренд подхватили и при всех консульских учреждениях начали открывать вербовочно-переселенческие конторы – из стран Европы въехало около 400 тысяч человек. Только из Западного Берлина за «железный занавес» – в смысле не только в ГДР, а во все страны суммарно – перешло около 100 тысяч. Это был еще не всесметающий вал переселения народов – и я в общем-то сомневался, что в итоге в Европе будет настолько плохо, по крайней мере пока им было чем платить Союзу за энергоносители и продовольствие – но часть квалифицированных рабочих, инженеров, медиков, других специалистов мы «подмели», что приятно. Научные сотрудники опять же – ресурсов на науку у стран Европы естественно в моменте не имелось, было бы глупо упускать такой шанс.

Март 1996 года в Советском Союзе прошел под знаком очередного – юбилейного на секундочку, большое дело – тридцатого съезда КПСС. Общее настроение было приподнятым, разгорающийся мировой пожар за границами СЭВ начал реально – и я даже не знаю, это наша пропаганда хорошо постаралась или действительно так оно выглядело для стороннего человека – восприниматься как разгорающийся пожар мировой революции. Наверное не нужно говорить, что политики, люди сумевшие добраться в своей деятельности до определенных высот, прошедшие по головам неудачников, в массе своей тотальные циники. Это не хорошо и не плохо, это так просто есть. И вот тут на Съезде я едва ли не впервые увидел, что вот эти самые люди начали демонстрировать признаки веры. Той самой, которая с большой буквы.

В самом деле можно такую аналогию представить: собрались кардиналы на выборы нового папы, там про политику что-то трут, клановые интересы обсуждают, денежные потоки, влияние… И тут к ним архангел Михаил спускается и говорит, что оказывается все написанное в Библии – правда и они вообще молодцы, что все 2000 лет занимались распространением христианского учения. Иначе как фрустрацией реакцию на такой перфоманс наверное назвать было бы просто нельзя.

– Добрый день, Валентин Сергеевич, как настроение? – Павлов в этой истории не стал главой совета министров, пока во всяком случае, но зато показал себя весьма крепким и адекватным профессионалом на посту главы ГосКомЦен. Учитывая нашу стратегию с ползучей управляемой инфляцией, данная позиция была тоже максимально ответственной.

– Отлично, Михаил Сергеевич. Просто прекрасно, – Павлов в своих темных очках просто светился от радости. Еще бы, его на этом Съезде предполагалось утвердить кандидатом в члены Политбюро. Что характерно, это было даже не моя идея, а «группы товарищей» от финансового блока.

– Это хорошо, увидимся в Президиуме, – я пожал экономисту руку и пошел «общаться с народом» дальше.

Старая гвардия потихоньку уходила. Ушел Лигачев – на пенсию к счастью, – Никонов умер, Зайков поймал инфаркт и был вынужден подать в отставку… На их место приходили новые люди: Черномырдин, Павлов. Легасов вот полноценным членом Политбюро стал в качестве куратора всей советской науки. Стародубцев – это все еще оглядывался на членов ГКЧП моего мира – получил пост секретаря ЦК и куратора сельского хозяйства вместо Никонова. С одной стороны немного грустно, а с другой – это нормальный порядок вещей, когда люди не сидят в правительстве до талого, до полного разрушения личности, а вовремя уходят, давая дорогу более молодым. Вот Кириенко опять же, проработав три года на посту секретаря Харьковской области, был выдернут обратно в Москву и назначен на должность секретаря ЦК по кадрам. Фактически прямая замена Лигачеву, открывающая дорогу в Политбюро. Не сейчас конечно, все же тридцать шесть лет – это маловато, но лет через пять – вполне.

Сам Съезд на самом деле прошел достаточно спокойно. Зачитали отчеты, покритиковали кого надо, провели кадровые перестановки, подтвердили ранее утвержденные «магистральные курсы». Примерно в таком ключе собирались съезды при Брежневе, когда политический процесс был фактически остановлен и все катилось вперед само по инерции. Впрочем был и один дискуссионный вопрос, постановка которого на обсуждение вызвала некоторое удивление у товарищей.

– За последние годы миллионы советских граждан побывали за границей. Поездка по путевке или загранкомандировка перестали быть предметом вожделения и прочно вошли в жизнь многих людей. Выросло поколение, которое уже побывало «там», сравнило с «здесь» и сделало для себя правильные выводы. Посему хочу поставить на обсуждение вопрос о снятии ограничений или как минимум о значительном упрощении порядка выезда советских граждан за пределы СЭВ, – озвученное предложение вызвало в зале настоящий переполох. Это был тщательно заготовленный экспромт, имеющий на самом деле весьма глубокую подоплеку.

– Товарищи! Прошу соблюдать тишину! – Привлек к себе внимание Долгих, исполняющий обязанность секретаря заседания как самый старый действующий член политбюро. – Товарищ генеральный секретарь вероятно желает обосновать свое предложение.

– Я считаю, что невозможно вырастить настоящего советского человека и коммуниста, запрещая ему доступ в капиталистические страны. Сам Марксизм-Ленинизм формировался в капиталистическом окружении, каждый человек должен иметь возможность поехать туда и сравнить. Понять, почему именно мы строим здесь новое общество и почему капитализм не является ему альтернативой. Почему ранее имело смысл ограничивать поездки граждан СССР в капиталистическое окружение? Тут опять же напрашивается аналогия: родители запрещают ребенку читать «взрослые книги» и смотреть «взрослые фильмы» не потому, что им нравится запрещать. Это происходит из желания уберечь ребенка, понимания, что данные произведения на каком-то этапе могут быть поняты неправильно. Но приходит время, когда ребенок взрослеет и что-то запрещать ему уже нет смысла. Нужно не запрещать, а правильно объяснять, расставлять акценты в нужных местах.

Конечно правдивое объяснение было несколько более циничным. Когда у соседа горит дом, самое время отправить туда детей на экскурсию, чтобы показать, что «там хуже». Ну а если кто-то решит в такой ситуации тупо уехать… То скатертью ему дорога, я наоборот прогнозировал, что часть самых упоротых антисоветчиков – а они как ни крути все еще имелись у нас в обществе, причем местами в немалых количествах – несмотря ни на что спакуют чемоданы и свалят с той мыслью, что бежать нужно сейчас, пока есть возможность. И пусть едут, нормальные люди рыпаться в такой обстановке не будут, а идиотов не жалко, главное у них паспорта забрать, чтобы потом вернуться не смогли без проблем. А в том, что многие очень быстро захотят вернуться, сомнений в общем-то не было.

А был еще и экономический момент. С началом кризиса начала откровенно «страдать» наша авиационная сеть, в которую было вложено очень много средств и сил, и резать которую очень не хотелось. Надо понимать, что в моменте – несмотря на резко упавшую стоимость сырой нефти – авиационный керосин с началом кризиса подорожал просто неимоверно. Если в 1985 году тонна стоила примерно 260 долларов, на пике иранского кризиса цена доходила до 470 долларов, то сейчас – по причине разрыва торговых связей, нехватки химии и кучи других факторов тонна керосина болталась на уровне 500–550 докризисных долларов. Индустрия авиаперевозок за год сократилась на 70%, большая часть негосударственных авиакомпаний просто обанкротились, не выдержав роста издержек и падения прибыли. Конечно Аэрофлот тоже показывал стабильный минус, только в 1995 году его заграничная деятельность обошлась нам в чистый убыток на 800 тысяч СР.

Это было неприятно, хоть и не смертельно для такого государства как СССР, но вставал вопрос, что делать дальше? Занять оборонительную позицию или наступательную? Сократить рейсы или наоборот занять те маршруты, с которых ушли другие авиакомпании, активно демпингуя и выбивая конкурентов с этой «поляны».

Ну и конечно была выбрана агрессивная стратегия, мы фактически силой при перезаключении очередной пачки «сырьевых» контрактов включили в них право Аэрофлота работать на внутренних маршрутах ЕС. Хотя с другой стороны там не так уж и сопротивлялись, у самих желающих работать в объективный минус не сильно-то находилось. Уж точно очередь за забором не стояла. В такой ситуации выпуск советских граждан за границу был логичным способом поддержать работу Аэрофлота.

Тот случай, когда действие имело и идеологическую и экономическую подоплеку одновременно. Люблю такие.