Текст книги "Меченый. Мир никогда не будет прежним (СИ)"

Автор книги: Андрей Савинков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Глава 11−2
Весна нового мира

8 апреля 1996 года; с. Привольное, СССР

NIHON KEIZAI SHIMBUN: Автомобильная отрасль Японии умирает на глазах

Еще недавно автомобиль считался одним из символов японского экономического могущества. Сегодня отрасль, на которой десятилетиями держалась значительная часть промышленного экспорта страны, буквально разваливается на глазах.

В марте Европейский союз вслед за США и Китаем полностью запретил импорт иностранных автомобилей, защищая собственные заводы и рабочие места от мирового кризиса. Для Toyota, Nissan, Mitsubishi, Mazda и Honda это означает потерю почти всех крупнейших рынков одновременно.

Но самое страшное происходит дома. Продажи новых автомобилей в Японии в 1995 году рухнули примерно с 6,5 до 1,2 млн машин. Экспорт в остающиеся открытыми страны также практически остановился. На заводских площадках, портовых терминалах и дилерских стоянках скопилось уже около 3 млн непроданных автомобилей.

Неожиданным конкурентом стала даже советская промышленность. Москва все чаще связывает поставки нефти, топлива, удобрений и металлов с обязательными закупками советской продукции. «Лады», «Нивы», «Алеко» и другие еще недавно экзотические названия благодаря низкой цене и межгосударственным расчетам вытесняют японские автомобили с рынков, где Toyota и Nissan прежде почти не встречали сопротивления.

Одновременно кризис морских перевозок ударил по самим японским заводам. Страна зависит от ввоза топлива, металлов, химического сырья и ряда комплектующих. В прошлом году перебои поставок останавливали отдельные конвейеры на дни и даже недели.

1996 год обещает быть значительно хуже. Продажи продолжают падать. Заводы сокращают смены, тысячи рабочих отправляются в неоплачиваемые отпуска. Ходят почти невероятные слухи: часть уже произведенных автомобилей могут отправить в СССР практически по цене металлолома – лишь бы зачесть их в счет поставок нефтепродуктов. Но в нынешней Японии подобные слухи уже не кажутся абсурдом. Зачем стране миллионы новых машин, если заправочные станции массово стоят без топлива?

Правительство срочно готовит создание объединенной автомобильной корпорации с крупным государственным участием. Предполагается объединить мощности, закрыть наиболее убыточные заводы и любой ценой сохранить инженерные кадры. Однако государство может спасти предприятие – но не способно создать рынки сбыта.

Даже при сохранении рынков Юго-Восточной Азии и Южной Америки Япония в перспективе вряд ли сможет производить более 2 млн автомобилей в год. Без них речь может идти о миллионе – или еще меньше. Обедневшие японские семьи просто будут пользоваться старыми машинами десять и пятнадцать лет.

Падение отрасли означает не только закрытие автозаводов. За ними последуют металлургия, электроника, химия, стекло, резина, станкостроение, порты и тысячи поставщиков. Это сотни тысяч безработных, обвал промышленного производства, исчезновение налоговых поступлений и новое сокращение внутреннего спроса.

Еще недавно произошедшее в 1995 год назвали бы тотальным ужасом. Завтра эти события могут назвать «старыми добрыми временами». И, возможно, автомобильная промышленность окажется лишь первой ласточкой. Кризис сейчас разрушает всю модель японской экономики, десятилетиями существовавшую благодаря способности страны продавать миру гораздо больше, чем она могла потребить сама. Что будет завтра? Никто не знает.

– И с чем связаны такие оптимистические прогнозы? – Я с чавканьем вытащил «одолженный» мне местными колхозниками сапог из размякшей после прошедшего прошлой ночью обильного дождя почвы.

– Целый ряд факторов, товарищ генеральный секретарь, – председатель колхоза «Хлебороб» невысокий коренастый мужик лет сорока пяти, по фамилии Сергиенко, не торопясь топал рядом, его видимо раскисшая от очередного весеннего дождя полевая дорога совершенно не смущала. – Но в первую очередь их два. Нам наверное впервые за все время на 100% удовлетворили заявку на химию. Удобрения, весь комплекс, плюс гербициды самые новые.

Еще бы. Внешний рынок удобрений схлопнулся больше чем на половину, а производство-то внутри страны никто останавливать не собирался, так что этого добра получилось отсыпать хлеборобам полной меркой, вообще не скупясь.

– А второй?

– Семена. Новые семена импортные. О них еще в прошлом году судачили активно, но нам тогда не досталось. А в этом году опять же привезли столько, что хватило засеять вообще все поля. Рисковано конечно, но если верить отзывам тех, кто их еще в прошлом году попробовал, дело точно стоящее. Ну а так… – Сергиенко пожал плечами и почесал коротко стриженный затылок под традиционным «картузом». – Как природа даст, так и будет.

С сельскохозяйственным сектором у нас по-прежнему было… Сложно. Нет, тенденции в целом скорее радовали, по отдельным направлениям и вовсе похвастаться было не стыдно, те же теплицы например или животноводческий сектор. А вот с производством зерновых так же резко улучшить статистику оказалось гораздо сложнее.

Пиковым у нас стал 1990-й год, когда урожайность пшеницы по Союзу составила 21,7 ц/га, после этого пошла небольшая просадка, но в целом средняя урожайность зерновых болталась на уровне 18–19 ц/га, что в целом само по себе виделось вполне приличным результатом. Для понимания в первой половине 1980-х мы ни разу даже больше 15 ц/га не показали, так что рост за десять лет составил, считай, процентов 25–30.

1996 же обещал стать прорывным. Мы очень хорошо закупились на западе, выкупили целый пул критически важных технологий и патентов у Monsanto – американцы были признанными лидерами в сельскохозяйственных биотехнологиях, без преувеличения обгоняя нас лет на 15 как минимум – и вообще в будущее можно было смотреть с оптимизмом. Руководители отрасли были вполне решительно настроены обойтись в этом году без импорта пшеницы, тем более что даже при желании сделать этого все равно вероятно не получилось бы.

Ну и куча других факторов там конечно играла: переход от яровых к озимым, выведение из оборота части северных земель, которые плохо подходят для выращивания зерна, новые продвинутые комбайны и другие машины – в этой сфере мы кстати тоже несколько весьма вкусных лицензий выкупили у того же Джона Дира, хотя конечно эффект от этого будет виден позже, – ну и климат тоже вложил свою долю. Глобальное потепление – это не только страшилка для западных обывателей, но еще и вполне ощутимая прибавка к срокам вегетации растений на большей части Великого и Могучего.

Но главное даже не это. В 1995 году закончилась рассчитанная на две пятилетки программа по улучшению сельскохозяйственной инфраструктуры, разработанная еще Никоновым до моего сюда попадания. Сам Виктор Петрович умер еще в 1993 году – прямо что называется «на боевом посту», из Кремля на кладбище, грустно это конечно, заставляет задуматься – однако дело его успешно продолжили последователи. И вот теперь у нас – опять же если верить попадающим мне статданным – хватало элеваторов для хранения планируемого урожая с 10% запасом сверху. А благодаря внедряемой системе – с огромным скрипом она внедрялась, нужно признать, саботаж шел на всех уровнях, но мы с ним боролись как могли – цифрового контроля перемещаемых ТМЦ, удалось снизить потери зерновых с 20–25% в начале 1980-х до куда более приемлемых 12–13%.

– А что по технике? Как у вас переход на обслуживание МТС был воспринят.

– Да в целом спокойно, – пожал плечами Сергиенко. – Людям что главное? Чтобы жить год от года лучше и легче становилось. А кому там трактора и комбайны формально принадлежат, простому работяге не так важно.

Это был еще один аспект проводимой реформы. Мы вновь выводили технику с балансов совхозов и колхозов и создавали специализированные эксплуатирующие организации. Ну и конечно их все по привычке МТС назвали, впрочем какая разница, главное чтобы толк был.

– А с практической точки зрения как? Лучше стало? – Я подошел к растущему на меже абрикосу как раз одевшемуся в белый цвет и с удовольствием вдохнул аромат. У меня этот запах всегда с весной ассоциировался.

– У нас раньше порядок с техникой был, товарищ Горбачев. У нас механики справные, руки откуда надо растут…

– А если честно?

Проблема с плохим обслуживанием техники в СССР была хронической в течение десятилетий. На местах никто особо за принадлежащие государству тракторы и комбайны душой не болел, наблюдалась вечная нехватка запчастей, ну и с чисто социалистическим упорством плановые органы предпочитали увеличивать количество техники вместо улучшения качества ее ремонта и обслуживания. Потому что лишняя тысяча тракторов в статистике выглядит солидно, за это можно премию себе выписать, а то, что дешевле было бы держать в порядке уже произведенные машины, хоть всегда уходило на второй план. Перевод же техники под ведение МТС, создание при заводах специальных структур, которые ориентированы на поддержание техники в рабочем состоянии, был изменен подход к зачету выполнения плана, заводу считали не только сколько условных тракторов он произвел, но и сколько из них реально работают и какова длина их жизненного цикла. Работников МТС начали пачками отправлять на заводы для прохождения стажировок и соответствующих «допусков», расширили сеть складов с запчастями и вообще сформировали определенный запас по ним, что позволяло доставлять агрегаты быстрее и быстрее вводить технику обратно в строй.

Короче говоря – целая пачка мер была предпринята, но пока если честно результаты от данной реформы еще были не особо видны. Если в 1985 году коэффициент готовности машин по стране составлял 0.7 – ужасная цифра на самом деле, получается что в Союзе фактически простаивал каждый третий трактор и комбайн – то сейчас удалось ее дотянуть до 0,78. Но правда не понятно, это благодаря реформе или благодаря росту общетехнического уровня.

– Честно? Так даже легче. Приходится конечно теперь выбивать технику, чтобы она именно к тебе в страду ехала, а не к соседу, но зато голова не болит насчет обслуживания. Ну и тут у нас есть преимущество, мы все же родной колхоз Генсека, – Сергиенко ухмыльнулся в густые пшеничные усы, стало понятно, что данный аргумент ему приходится использовать во внутренних спорах регулярно.

А вообще конечно повод для моего визита на малую родину Горби был не шибко веселый. Умерла мама генсека и хотя я по понятным причинам никакой особой утраты не ощущал, все равно посчитал правильным найти время и приехать сюда, чтобы почтить память усопшей и лично побывать на похоронах. Ну как минимум с воспитательной точки зрения это будет полезно, глядишь и мои дети не поленятся ко мне приехать, когда я в последний путь засобираюсь.

Весна же 1996 года принесла новую напасть и новый виток кризиса, впрочем тут опять же нужны пояснения. Сложившаяся в мире за последние 60 лет финансовая система она была не только про доллары, про кредит, про финансовые механизмы. Важной частью капиталистического мира был механизм легитимизации собственности. Для понимания спустимся на уровень ниже: вот есть у вас квартира, предположим, живете вы в ней, документы оформлены соответствующим образом, и тут бах – революция. Приходят матросы, перемотанные пулеметными лентами, и говорят – слезай мол с бочки, теперь мы будем тут жить. И ты без возможности защитить свою собственность фактически теряешь право ею владеть. То есть без государства, без его бюрократического и насильственного аппарата на уровне страны не будет и как таковой силы права, будет только право силы.

В международных отношениях оно по сути то же самое. Вот есть корпорация Фольксваген, имеется у нее завод в Индонезии, кто мешает в произвольный момент времени его отжать? Раньше мешала выстроенная система. Ты отжал завод, завтра на тебя подали в международный суд, начали арестовывать твои суда и самолеты, закрыли доступ к кредитам, санкции повесили и так далее – имелся механизм принуждения, основанный на общем консенсусе. А теперь он исчез. Вместе с консенсусом. Остались только те страны, которые могут подогнать авианосец к берегам другой страны и защитить свое силой, и те, кто не может. Причем реально защитить свои активы силой могли только США и СССР – только эти две страны имели достаточно военной силы для проецирования ее на весь мир – и при этом Америка, у которой конфисковывать имущество стали массово – глупо было бы думать, что фактически кидок с долларами все просто молча проглотят, – оказалась на растяжке. Либо воевать со всем миром, либо «отпустить» ситуацию и сосредоточиться на обороне своего дома. Вашингтон выбрал второе.

И в общем к чему я это подвожу – в какой-то момент идея того, что конфисковывать заводы и собственность глобально можно не только у янки, а у всех подряд, все равно ни инвестиций, ни кредитов в обозримом будущем не ожидалось, а часть производств и так стояли без работы из-за разорванных логистических цепочек, начала овладевать правительствами «третьих стран» в массовом порядке. Там где вообще сохранились какие-то правительства.

Первыми двери в бездну открыли венесуэльцы с неугомонным Уго Чавесом. В этой истории из-за более дорогой нефти во второй половине 1980-х Венесуэла жила сильно богаче, поэтому революционная ситуация там не сложилась. Чавес – вот бывают же люди с такой натурой, что в любой ситуации не смогут сидеть тихо – все равно пытался мутить воду, даже успел отсидеть пару лет за подготовку переворота, а когда вышел из тюрьмы, поехал на Кубу, начал налаживать отношения с Кастро. В общем – не успокоился.

И когда все полетело в тартарары, все же сумел вылезти наверх и на фоне общей растерянности взять власть, причем почти легально. Впрочем, это не важно, кого в такой ситуации интересует легальность. Важно то, что именно тотальная национализация всех иностранных компаний, объявленная Чавесом 13 марта 1996 года, стала тем триггером, который запустил подобные процессы по всему миру. Латинская Америка, Юго-Восточная Азия, Африка – все бывшие «полуколонии», являвшиеся фундаментом капитализма, чей дешевый труд и бесплатные ресурсы позволяли золотому миллиарду жить припеваючи очень – быстро поняли, что дядя полицейский на авианосце к ним больше не приплывет.

Заводы, инфраструктурные объекты, недвижимость, земля, добычные предприятия – далеко не полный список того, чего в течение каких-то трех месяцев лишились западные инвесторы. Если говорить о цифрах, то на 1994 год общие инвестиции «глобального запада» в «третий мир» составляли около 2,5 триллиона долларов. Большая часть из них представляли собой кредиты, акции, облигации, другие ценные бумаги – это уже все превратилось в тыкву осенью и не стоило ничего. А вот чисто имущественная часть, которую можно было потрогать руками, стоила примерно 600–700 миллиардов долларов в докризисных ценах. Ну или примерно 600–700 миллионов СР, если в нынешние цены переводить.

Часть конфискованного реально не стоила ничего. Что стоит доля в недостроенном небоскребе, который никто и никогда не достроит? Ничего. Что стоит земля, которую никто не собирается обрабатывать? Не много. А завод, который собирал машины из запчастей, привезенных с другого конца шарика? Этот объект скорее вообще убыток генерить будет. Но имелись и реально ликвидные объекты: железные дороги, порты, возделываемые поля, жилая недвижимость. Ах да – нефтедобыча и например добыча урановой руды.

Когда в Нигере национализировали урановые рудники, с которых Франция добывала себе топливо для своей 75% атомной генерации, где-то в Париже в Елисейском дворце кому-то точно поплохело. Вообще-то мы давно предлагали правительству Нигера национализировать урановую добычу, создать совместное предприятие с СССР, а в качестве своего взноса – мы бы им АЭС построили, работающую фактически на местном топливе. Однако нигерийцы даже видя уже сформировавшуюся просоветскую ось Бенин-Буркина-Фасо-Мали, – даже с учетом пришедшего летом к власти относительно лояльного нам правительства – ссориться с Францией все равно не хотели. До этого момента.

Впрочем, сейчас не о проблемах французов, а о том, что данный процесс привел к изъятию с балансов западных компаний относительно ликвидного имущества на сумму в полтриллиона докризисных долларов. Это много. Это много было год назад, а с тех пор общее количество имущества в мире резко сократилось и такой удар вызвал очередную – какую уже по счету: пятую, седьмую, десятую? – волну кризиса.

Во-первых, начали падать банки. Опять. Уже не просто маленькие или большие, а системообразующие. Например 14 апреля 1996 года о «временном» прекращении исполнения своих обязательств объявила Credit Suisse, у которой было много инвестиций в африканские сырьевые активы и потери еще лишних 1,2 миллиарда долларов – в докризисных ценах понятное дело – или около 3 миллиардов швейцарских франков с учетом инфляции и перехода на учет в нацвалюте, банк не пережил. 18 апреля было срочно объявлено о слиянии Credit Suisse и UBS и выделении получившемуся монстру дополнительной ликвидности.

И подобные процессы шли повсеместно: шатались банки такого уровня, банкротство которых государства уже не могли себе позволить, поэтому началась новая волна слияний и поглощений. С нашей стороны железного занавеса это смотрелось особенно смешно, потому что выглядело как будто в каждой стране в итоге останется только один банк. Госбанк. Как в Союзе. Интересный такой способ перехода от капитализма к коммунизму, вряд ли кто-то из классиков марксизма-ленинизма его рассматривал.

Во-вторых, процесс массовой национализации активов привел к новому сбою цепочек поставок. Нужно понимать, что несмотря на весь логистический ужас, суда с товарами худо-бедно как-то все равно плавали. Государства договаривались о взаимных гарантиях и бартере, выстраивались новые связи, спешно и во многом хаотично образовывались клиринговые союзы, валютные зоны. 1 апреля 1996 года Китай объявил о выпуске «Сырьевого юаня» с явным намерением подмять под себя ЮВА – короче говоря, процесс шел.

И вот в момент, когда проблему «погрузить уже добытое сырье на судно, провести платеж и доставить заказчику» если еще не решили глобально, то хотя бы поняли, в какую сторону двигаться для ее решения, появилась новая. Как добыть сырье с рудника, ранее принадлежавшего французской компании, и как его погрузить в порту, ранее принадлежавшем английской компании, если и первое и второе национализировали?

А ведь есть еще в-третьих: западные страны начали в свою очередь конфисковывать имущество своих бывших «колоний». Условная урановая руда из Нигера, которую Нигер теперь считал своей, была конфискована в порту Марселя в качестве компенсации за отъем добычных предприятий. Естественно правительство Нигера не будет отгружать новую партию, пока не заплатят за предыдущую, а французы не будут платить, пока им не вернут национализированное имущество. Тупик.

В нашей истории подобное было с Кубой, которая национализировала американские предприятия после революции и вылилось это в 60 лет блокады и санкций, подобный результат, экстраполированный на весь мир, цивилизация могла и не пережить.

В дальнейшем – уже летом-осенью 1996 года – ситуация развивалась в логике распада мира на все меньшие и меньшие экономические кластеры. Суда начали уходить в «тень», появилась практика перегрузки товара прямо в море или в третьих портах для того, чтобы скрыть порт происхождения груза и порт назначения, потому что иначе его могли просто конфисковать. Местами желание конфисковать хоть что-то чужое перерастало в откровенное пиратство, в проливах, в узловых точках мировой торговли начали дежурить военные корабли разных государств, особо ценные грузы стали водить караванами под прикрытием флота. Все это естественно еще сильнее сказывалось на стоимости груза и соответственно – на уровне жизни конечного потребителя. Причем на обоих концах логистической цепочки.

Особую привлекательность в данной ситуации приобрели торговые маршруты, которые контролировались одним конкретным игроком, который мог бы взять ответственность за груз от начала и до конца. В частности получил пинок развития Северный Морской Путь, поток грузов по которому вырос лавинообразно. Просто потому что не нужно было проходить целую череду проливов таких как Малаккский, Баб-эль-Мандебский, Суэцкий канал – его разблокировали в середине года – Гибралтар. СМП был конечно не круглогодичной альтернативой, но у нас имелось в запасе 6 атомных ледоколов – и еще один достраивался у стенки, и еще один как раз заложили в конце 1995 года – так что в целом маршрут работал максимально активно.

Путь из условной Джакарты в Роттердам зачастую вовсе делался судами под советским флагом – его после одного случая, когда советские Су-33 с «Ульяновска» уронили пару бомб на дворец местного полевого командира, выбравшего для экспроприации не ту страну, начали уважать и обходить стороной – и по советским же сопроводительным документам. Тут как раз пригодилась массовая закупка торгового флота, совершенная весной 1995 года с использованием дорожавшего тогда доллара. Тогда советский флот рывком вырос с примерно 32 миллионов брутто тонн до 38 миллионов и вот теперь эти лишние тонны как раз и пригодились для использования на развалинах мировой логистики.

И конечно сильнее всего пострадали тут «страны безопасного флага» типа Панамы или Либерии, которые в сложившихся условиях никакой безопасности гарантировать не смогли, да еще и попали под наши ограничения, схожие с теми, которые упоминались в связи с офшорами. Мы хотели видеть, с кем работаем и чье это реально судно, поэтому обложили работу со странами «удобного флага» дополнительными условиями, необходимостью повышенной страховки, гарантий и прочего такого, что делало эти флаги куда менее «удобными».

Дошло до того, что нам начали предлагать сделки в формате «судно в обмен на логистику». То есть нам как бы бесплатно отдавали судно, а мы в ответ должны были «отработать» некоторое количество рейсов. Такой себе лизинг-наоборот фактически.

Отдельно в выигрыше оказались наши сухопутные коридоры Пусан-Новороссийск и Карачи-Ленинград. В Пакистане творился страх и ужас, государство фактически распалось на куски, но на кормящую всех железную дорогу никто – ну ладно никто, пару раз опять же пришлось настучать демонстративно по голове, но дальше «намек» был понят правильно – не посягал и поезда шли. Шли как кровь по сосудам мировой экономики, давая надежду, что она все же не умерла окончательно.

По тихоокеанскому маршруту в 1995 году – там фактически уже был достигнут максимум пропускной способности, мы форсировали строительство СевСиба и нескольких других участков, расширяющих узкие места, но это все равно было не быстро – прошло 1,5 млн TEU. По Индийскому – в два раза меньше, там система только налаживалась, ну нестабильность в Пакистане опять же роль свою играла.

Много это или мало? Ну для мира до кризиса – немного, для того в каком состоянии мир находился сейчас – вполне прилично. Если брать наш флот, контроль СМП и эти два ЖД коридора, то можно сказать, что мы контролировали около трети логистики по линии ЮВА-Европа. Не мировое господство, но и стыдиться нечего.