Текст книги "Меченый. Мир никогда не будет прежним (СИ)"

Автор книги: Андрей Савинков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Глава 11−3
Внутренние проблемы гегемона

Весна 1996 года; Северная Америка

ТРУД: Еще одна масштабная стройка 14-ой Пятилетки!

На Дальнем Востоке началась одна из крупнейших транспортных строек нынешней пятилетки – сооружение железнодорожного перехода на Сахалин. До установки первых мостовых опор еще далеко. Сегодня строители укладывают первые рельсы линии Селихино – Лазарев, которой предстоит вывести железную дорогу к западному берегу пролива Невельского.

Протяженность нового материкового участка составит около 350 километров. И специалисты подчеркивают: вопреки распространенному представлению, именно подходы к будущему мосту, а не сам переход через пролив, являются наиболее трудной частью всего проекта.

Трассу приходится прокладывать по практически неосвоенной территории, через горные участки и заболоченные долины, вдоль Амура, в районах распространения многолетнемерзлых грунтов. Предстоит возводить сотни малых мостов и водопропускных сооружений, вынимать скальные породы, укреплять откосы и создавать устойчивое земляное полотно там, где обычная насыпь через несколько сезонов может начать деформироваться.

Одновременно работы развернуты на Сахалине. От станции Ныш до мыса Погиби предстоит построить еще около 150 километров пути. Параллельно началась поэтапная перешивка сахалинской сети с унаследованной от Японии узкой колеи на общесоюзный стандарт. В конечном счете речь идет о реконструкции почти тысячи километров островных железных дорог.

Только на двух новых подходах предстоит уложить около 500 километров пути, или свыше 1100 километров рельсов с учетом станций и разъездов, установить почти миллион шпал и переместить порядка 60–70 миллионов кубометров грунта. На трассе будут сооружены десятки крупных и несколько сотен малых искусственных сооружений.

По плану подходы с обеих сторон пролива и основные подготовительные работы должны быть завершены к 2000 году. После этого начнется собственно сооружение мостового перехода, на которое отводится еще около трех лет.

Его масштабы беспрецедентны. Общая длина перехода составит примерно 15 километров, из которых около 10 километров пройдут непосредственно над водой. Железнодорожного моста такой протяженности в столь суровых ледовых, ветровых и сейсмических условиях еще не строил никто.

По предварительным расчетам, на мост потребуется до 1,3–1,5 млн кубометров бетона, около 100 тыс. тонн арматуры и до 300 тыс. тонн мостовых металлоконструкций. Отдельные опоры придется закладывать на десятки метров ниже дна пролива, рассчитав их на давление тяжелых ледовых полей.

В наиболее напряженный период на всем комплексе сооружений – от Селихино до Ныша – будет работать до 25–30 тысяч человек, тысячи единиц строительной и путевой техники.

Но значение стройки измеряется не только этими цифрами. Впервые Сахалин должен получить постоянную сухопутную связь с единой железнодорожной сетью страны. Там, где сегодня груз приходится дважды перегружать между поездом и судном, через несколько лет состав сможет пройти прямо с материка на остров.

Будущий мост еще не показался над водами пролива Невельского. Но дорога к нему уже началась.

Интересные события продолжали происходить в США. Понятное дело, что после осеннего обмена денег экономическое положение страны не остановило падение, а лишь немного замедлило. Если зелёный доллар за август-ноябрь подешевел примерно в шесть раз – там сложно точно подсчитать, да и смысла в таких калькуляциях уже не было – то красный доллар за следующие четыре месяца подешевел только в два с небольшим. Конечно для привыкших к трём-четырём процентам инфляции американцев такое изменение окружающей действительности иначе как бесконечным шоком назвать было невозможно, но на самом деле худшее было ещё впереди. И дело даже не в том, что от безнадеги ФРС устроило в феврале 1996 слияние двух гигантов банковского сектора JPMorgan и Citigroup, что выглядело как попрание устоев, проблемы были гораздо более приземлёнными.

Дело в том, что несмотря на все трудности, связанные с глубоким нокаутом – местами переходящим в кому, но правда только местами – финансового сектора, и жёсткими мерами на внешнем контуре, внутри страны администрация Дукакиса очень долго пыталась решать проблемы рыночными методами. Условно рыночными, конечно. То есть продовольственные карточки тут тоже появились, но охватили они не всё население, а только малоимущих, власти на местах сосредоточились на поддержке детей через питание в школах, создании фудбанков и прочих мерах, которые как бы не превращают капиталистическую экономику в социалистическую.

В принципе, у США всё было для того, чтобы даже закрывшись от остального мира, сохранить государство, политическую систему и даже экономику. Пусть она бы стала не первой в мире а… Ну второй наверное или даже третьей, но в таких условиях – это всё равно успех.

США обеспечивали себя почти полностью удобрениями, что не производили сами, то закупали в Канаде, добывали большое количество нефти, которой конечно на докризисный уровень потребления бы не хватило – Америка потребляла примерно 18 миллионов баррелей в день, а добывала сама около 7 – но с учётом сокращений и опять же импорта из Канады и Мексики…

Остальную промышленность ржавого пояса опять же можно было бы перезапустить, отказаться – пусть и вынужденно – от импорта, срезать частично уровень жизни американцев, заставить их вновь поменять белые воротнички на синие, однако…

Однако имелась в США такая маленькая неприятность, которая делала их уязвимыми для кризиса, как деление на Штаты. Дело в том, что еду растили одни штаты, нефть добывали вторые, тяжёлая промышленность была в третьих, а самыми населёнными были те, которые раньше занимались финансами и сейчас остались ни с чем. Весь северо-восток: Мэн, Массачусетс, Вермонт, Коннектикут, Нью-Йорк, Филадельфия, Мэриленд, Вирджиния. Штаты, которые ещё и ко всему прочему являлись едва ли не самым главным оплотом демократической партии, а ведь о том, что 1996 год – год выборов, тоже забывать нельзя.

И вот условный фермер – на самом деле независимых фермеров там уже почти не было, все пригодные для земледелия земли были давно скуплены или взяты в аренду крупными агрохолдингами, но это не важно в данном случае – из Канзаса, который вырастил зерно, который на последние деньги купил удобрения и топливо, собрал урожай, сидит и смотрит, как деньги дешевеют каждый день. Как в магазинах цены переписывают не два раза в сутки конечно, но тоже часто.

И вот сидит он и думает, а зачем мне – такие мысли кстати многим приходили по всему миру, уж точно условный Джон Смит из Канзаса тут был не одинок – продавать зерно? Не лучше ли его придержать? Продавать понемногу, по мере необходимости или вообще менять на что-то полезное в хозяйстве, чтобы по возможности к богопротивным красным бумажкам, дешевеющим на глазах, вообще не прикасаться. А там в районе городов Нью-Йорка и Вашингтона меж тем кормить людей нужно уже сейчас, иначе они просто вымрут. В Советской России в 1918 году вот именно эта проблема привела к началу жёсткой продразвёрстки и переходу к военному коммунизму, очевидно что просто так даже президент США, даже в таких критических условиях позволить себе подобные меры просто не мог.

Тут нужно ещё сделать отступление, что согласно конституции США всё, что не отнесено к полномочиям центра, автоматически считается в зоне ответственности штатов. И вот введение продразвёрстки совершенно точно к компетенции Вашингтона по законам Америки не относилось. Ну потому что никому бы никогда не пришло в голову прописывать в законодательстве страны механизм продразвёрстки.

Сначала администрация Дукакиса попыталась договориться. Процесс этот не шатко ни валко и с переменным успехом шёл всю зиму. Пока запасы еды имелись, по топливу опять же всё было не так уж плохо, правительство США после 1991 года, когда цена на нефть вывалилась из 30 долларов, успело поднакопить стратегический запас до уровня 400 миллионов баррелей, так что даже революция в Венесуэле и отказ монархий залива от нефтедоллара не ударил по доступности топлива так уж сильно. Вернее не так – по доступности всё это вкупе ударило очень сильно, но сам бензин на заправках имелся, пусть и по завышенным ценам. Впрочем при таких уровнях инфляции понятие «завышенная цена» – достаточно условное.

А вот когда пришла весна, старые запасы подъели, сбор весенних озимых уже упал на 7–12 процентов, а перспективы осеннего урожая стали выглядеть совсем туманными, в Вашингтоне неожиданно поняли, что нужно либо сейчас начинать закручивать гайки, либо ближе к выборам будет уже поздно. 18 марта 1996 года Белый дом – к этому моменту в Нью-Йорке и Бостоне очереди за продуктовыми карточками растягивались на 6–8 часов, некоторым людям в них приходилось буквально жить, а улицы городов опустели из-за того, что бензин для частных автомобилей стал многим просто не по карману – выпустил указ о госрегулировании оборота продуктов питания и энергетических ресурсов. Это была не национализация… Или нет, не так, это фактически была национализация, потому что выплата компенсаций обесценивающимися долларами была никому не интересна. Но других вариантов вхожие в Овальный кабинет эксперты придумать просто не смогли.

В Конгрессе – напомню, в нижней палате там сидели республиканцы – ответили отказом голосовать за продление очередной временной бюджетной резолюции, что привело к очередному шатдауну, уже третьему за последние полгода. Против выступили губернаторы, пригрозив использовать Национальную Гвардию против федеральных агентов, которых тут же окрестили «красными комиссарами».

В ответ Дукакис пригрозил федерализовать Нацгвардию и перевести её под управление Пентагона, то есть своё. Проблема тут была в том, что без денег – то есть без принятого бюджета – сделать это было бы сложно. Потому что призывая гвардейцев, губернатор платит им из кармана штата даже во время шатдауна, а вот у президента такой возможности нет, тем более когда ассигнования на военку в 1996 были срезаны сразу на 60 процентов и денег фактически хватало только на зарплаты – и то с задержками – и еду. Как уж тут взять на себя дополнительные обязательства и вообще отправить военных стрелять по соотечественникам. При том, что ещё и ко всему прочему большая часть рядового состава набиралась из южных штатов, такой приказ мог просто стоить президенту… Жизни? Может и преувеличение, но в такой ситуации никто бы наверное не удивился.

А ведь нужно ещё помнить, что нацгвардии южных штатов прямо сейчас были задействованы в обороне южной границы США, через которую валом шли, ехали, плыли, летели мигранты. Число их было неизвестно, но только в специальные «центры временного содержания» по имеющейся статистике на конец марта – то есть примерно за полгода, серьёзный наплыв начался где-то с начала осени 1995 года – было помещено около 600 тысяч нелегалов. Сколько при этом тихо закопали на границе и сколько смогло прорваться, вообще никто не знал.

01 мая – тоже дата символичная как ни крути – в США пролилась первая кровь. Ну как первая. Конечно не первая, половина крупных городов страны к этому моменту была охвачена беспорядками. В Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Чикаго, Детройте, других городах был введён комендантский час, нацгвардия патрулировала улицы на броневиках, но даже этих мер не хватало. Перестрелки, грабежи, изнасилования, поджоги – всё это стало за полгода практически повседневной картиной окружающей действительности.

В США всегда были высокие уровни преступности, но теперь, когда местами есть действительно стало нечего, а полиция от бескормицы – индексация зарплат на фоне шатдаунов просто не успевала за ценами в магазинах – начала разбегаться или пытаться кормиться от места самостоятельно – неизвестно, что хуже – система общественного порядка и вовсе полетела под откос. А ведь сюда ещё стоит добавить тех самых нелегалов, которые прорвались на территорию США – они естественным образом становились топливом для банд.

Для понимания уровня проблемы достаточно сказать, что в 1994 году в США было зафиксировано 11 миллионов преступлений, связанных с насилием, и чуть больше 23 тысяч убийств. Для сравнения в СССР при большем населении количество убийств было в два раза меньше.

В 1995 количество преступлений, связанных с насилием, выросло до 14,5 миллионов, а убийств – до 32 тысяч. А только за первый квартал 1996 было совершено 4,5 миллиона насильственных преступлений и 9 тысяч убийств. И это ещё самая жесть не наступила, государство ещё худо-бедно поддерживало порядок если не в центре городов – с этим у американцев всегда были проблемы – то на окраинах, держа логистику и узловые точки.

Богатые кучковались в закрытых районах, нанимали собственную охрану, начали возводить стены, чтобы усложнить доступ бандитам, в Сиэтле вовсе образовалась зона, свободная от государства, куда полиция просто не желала заходить. Прямо как в фильме «Побег из Нью-Йорка»: «можешь войти, но без гарантий безопасности». Участились нападения на тюрьмы, 23 апреля случилось резонансное нападение на мигрантский лагерь, когда бандиты – Вашингтон обвинил в этом наркокартели, но какая в общем-то разница – расстреляли охрану и выпустили из-за забора более 50 тысяч человек в штате Аризона. Это потом вылилось в ещё один всплеск насилия. Короче говоря, было весело.

Так вот именно 1 мая группа федеральных агентов с оружием в руках попыталась взять под контроль один из больших элеваторов в штате Арканзас. Элеватор охраняла Национальная Гвардия и конечно местные жители совсем не горели желанием отдать свой хлеб каким-то приезжим, которые вывезут зерно, чтобы кормить бездельников на северо-западе, а их дети будут в этот момент голодать. Потому что северянам всегда плевать на южан. Как водится в таких случаях: слово за слово, известно чем по столу. В результате: убито двое нацгвардейцев и трое федералов. Последним пришлось отступить, потому что перевес в силах был точно не на их стороне.

Вашингтон в ответ на этот инцидент как и обещал федерализировал нацгвардию Арканзаса, – для этого президенту не нужно согласие конгресса – и… Ничего не произошло. Денег на то, чтобы обеспечивать взятых под командование арканзасцев, не было, очередной временный бюджет на три месяца ещё сильнее срезал ассигнования на армию, нацгвардейцы на местах фактически отказывались выполнять приказы центра, а где отказаться не могли – дезертировали. Тупик.

Отдельная веселуха творилась в Канаде, а именно во франкоязычном Квебеке. Там после успешного референдума об отделении – впрочем 50,5 на 49,5 процентов виделось не слишком уверенным перевесом, на чём во многом и строилась дальнейшая уверенность центрального правительства в своём моральном праве – события понеслись вскачь. Люсьен Бушар как глава квебекских националистов попытался провозгласить в местном парламенте независимость, этому помешали прилетевшие на вертушках военные, охранявшие центр Квебек-Сити местные ополченцы такой шутки не поняли и открыли огонь, началась перестрелка, вояки без особых раздумий применили тяжёлое вооружение, несколько ракет попали в толпу собравшихся на торжественное мероприятие горожан, пролилась кровь.

Это вызвало возмущение уже просто всех вокруг, даже президент Франции Жак Ширак выступил с заявлением, мол мы не позволим убивать наших братьев и если понадобится будем помогать Квебеку силой. Звучало грозно, но не слишком страшно, потому как особых средств у Парижа не было, а за спиной Оттавы молчаливо стояли США, американцам развал соседа в такой ситуации был совершенно не нужен.

С другой стороны если над крупнейшими городами – Квебеком и Монреалем – центральные власти смогли установить контроль относительно просто, то вот над всей территорией провинции – уже сложнее. На огромной слабо заселённой территории в течение весны 1996 года развернулись настоящие партизанские бои. Более того квебекцы – чёрт его знает, может на ирландцев насмотревшись – на оккупацию ответили асимметрично. В Оттаве начали взрываться бомбы, ответственность за теракты взял на себя свежесформированный «Фронт Освобождения Квебека», и честно говоря с этого берега Атлантического океана всё происходящее на том конце шарика выглядело чертовски странно.

Интерлюдия 3
1 мая в Риме

1 мая 1996 года; Рим, Италия

TIMES: Последний полет мечты

Сегодня утром из Нью-Йорка в Лондон вылетел последний регулярный рейс «Конкорда». Машина, некогда считавшаяся символом технического могущества Европы и предметом особой гордости Британии и Франции, по всей видимости, больше никогда не поднимется в воздух с платными пассажирами.

Сверхзвуковой лайнер всегда был скорее демонстрацией возможностей, чем разумным коммерческим предприятием. Перелёт через Атлантику занимал около трёх с половиной часов, но за скорость приходилось платить. Билет туда и обратно в последние докризисные годы стоил примерно 8–10 тысяч долларов – в несколько раз дороже первого класса на обычном самолёте.

Даже при таких тарифах экономику «Конкорда» трудно было назвать убедительной. Самолёт перевозил около ста пассажиров, потреблял огромные объёмы топлива и требовал исключительно дорогого обслуживания. В лучшие годы British Airways могла получать с полностью заполненного рейса около миллиона долларов валовой выручки, но после расходов реальная прибыль была невелика, а на части маршрутов эксплуатация фактически субсидировалась ради престижа.

Франция сдалась первой: последний французский «Конкорд» был поставлен на прикол ещё в середине 1995 года, те перь очередь дошла до Британии.

При цене авиационного керосина около 450 докризисных долларов – или 0,45 сырьевого рубля за тонну – сама идея сверхзвукового пассажирского самолёта потеряла экономический смысл. Однако главная проблема даже не топливо, просто исчезли пассажиры.

Число людей, готовых заплатить несколько среднемесячных зарплат за три сэкономленных часа, стремительно приблизилось к нулю. Те же, кто по-прежнему способен позволить себе подобные расходы, сегодня всё чаще предпочитают собственный или корпоративный бизнес-джет.

Состояние самой British Airways едва ли лучше состояния их главного премиального продукта. 1995 год компания закрыла с рекордными убытками, сокращая маршруты, увольняя персонал и выводя самолёты из эксплуатации. На наиболее прибыльных когда-то трансатлантических линиях пассажиропоток упал более чем наполовину. BA пока спасает лишь то, что часть конкурентов – включая французских перевозчиков – уже покинула рынок.

Однако 1996 год обещает оказаться ещё хуже, и шепотки о возможном банкротстве – или принудительной национализации компании – звучат все громче.

Если кризис продлится ещё несколько лет, европейская гражданская авиация может практически исчезнуть в её нынешнем виде. Не исключено, что к концу десятилетия значительная часть международных перевозок окажется в руках советских и китайских компаний, а из западных гигантов выживут лишь несколько наиболее крупных американских перевозчиков.

«Конкорд» был в свое время красивой европейской сказкой, а сказки, как известно, имеют свойство заканчиваться.

– Мир! Труд! Май! Единая Италия! Коммунизм! Нет фашизму! – Огромная толпа под красными флагами неторопливо ползла по Остиевой дороге на север в сторону центра города, где была намечена конечная остановка. На территории бывшего большого цирка, который не пережил прошедшие тысячелетия и сейчас представлял собой фактически большой пустырь посреди Рима. Но зато он был достаточно большим, чтобы вместить всех желающих прийти сегодня на демонстрацию, являвшуюся одновременно и смотром сил объединенного левого блока перед грядущими очередными внеочередными парламентскими выборами.

– Единая Италия! Коммунизм! Нет фашизму! – Скандировали люди без устали. Кризис ударил по Италии едва ли не сильнее, чем по другим европейским странам. Потомки римлян сначала получили неожиданную войну почти на своей территории, потом это переросло в бесконечный политический кризис. Достаточно сказать, что между 1989 и 1994 годами досрочные выборы проходили три раза. Рецессия в экономике, растянувшаяся на четыре года, выросший до совсем неприличных ста пятидесяти процентов от ВВП госдолг. Вынужденное сокращение социальных выплат, масштабная распродажа госактивов, девальвация лиры, которая ухнула в штопор еще в конце 1991 года и даже до общего кризиса успела подешеветь к доллару в пять раз. В некотором смысле разразившийся глобальный шторм Риму даже немного помог, смыв старые долги и уравняв по позиции с соседями. Впрочем, конечно, это было похоже на борьбу с головной болью с помощью гильотины. Эффективно и эффектно, но лучше бы обойтись без крайних мер.

– Работу! Мы хотим работу! Хватит нас грабить! – Конечно, население от всего происходящего было… Ну как бы это сказать помягче… В шоке. То есть понятно, что Италия никогда не входила в благополучную половину Европы. Тут всегда были проблемы с преступностью, теневой экономикой, уровень жизни был ниже, чем во Франции или каких-нибудь Нидерландах, и вообще… Но с другой стороны, такой турбулентности, которая имела место последние десять лет, страна не знала очень давно, наверное, со времен Второй Мировой. Для понимания масштабов экономической задницы, в 1988 году ВВП Италии лишь немногим не дотягивал до триллиона долларов. К 1995 году после всех кризисов, войн и рецессий экономика страны только-только начала выходить на довоенный уровень. И то с трудом, взлеты стоимости энергоносителей этому совершенно не способствовали. Ну а с начала 1995 года за полтора года экономика Апеннинской страны по разным оценкам обвалилась на тридцать пять-сорок процентов, что было опять же едва ли не худшим показателем по Европейскому союзу. Не худшим, потому что там были еще как минимум испанцы и англичане, у которых ситуация была еще хуже, но по правде говоря, никого из идущих сейчас по дороге на Рим это конечно не утешало.

– Сколько народу пришло, подсчитали? – Олег стоял рядом с палаткой на площади ворот святого Петра и немного отстраненно смотрел на ползущую гусеницу из людей. У них, то есть у организаторов марша, тут было что-то вроде промежуточного штаба и пункта снабжения. Ну там флаги запасные раздать, воды налить страждущим, медицинскую помощь оказать, если что.

– Сложно сказать, – пожал плечами Джорджи. Парень был молод и напоминал советскому агенту его самого времен греческой революции. Такой же увлеченный и при этом уже считающий, что познал все тонкости мировой политики. – Новые все подходят и подходят. Больше миллиона наверное.

– Это хорошо. Миллион – это солидно, – хмыкнул мужчина, которого тут знали как Амиласа Харистеаса. Официально Олег был представителем коммунистической партии Греции и приехал в Рим для координации действий двух южноевропейских коммунистических движений. Вообще в Италии коммунисты были всегда сильны, традиционно, можно даже сказать. – Конкурентов видно не было?

Под конкурентами Олег, что логично, подразумевал оппонентов из объединенного правого блока. Едва начавшая расслаиваться на более узкие группы итальянская политика, в которой последние шесть лет доминировали центристы и правоцентристы, с наступлением кризиса вновь как по мановению волшебной палочки сепарировалась на две несмешивающиеся страты. Правых и левых. Деление было настолько жестким, что даже партия бывшего премьер-министра Берлускони, которая вообще-то была скорее правой, чем правоцентристской, не удержалась от раскола. Даже среди антикоммунистов неожиданно нашлись люди, которые осознали, что в сложившейся ситуации будет не ошибкой вовремя перекраситься и перейти на сторону левых. Особенно это касалось тех, кому претила идея отделения от Италии севера с созданием отдельного государства Падания.

– А как же? Шныряют сволочи. Но малыми пока группами. Лезть с такими силами на толпу – самоубийство. Даже без нас порвут, – хоть люди и шли под лозунгами мира, это не значит, что они не могли за себя постоять. Как и везде, среди симпатизантов социалистических и коммунистических идей было много рабочих и участников профсоюзов. Это были совсем не те люди, которые просто так дадут себя в обиду.

– Перебросьте вторую и третью группы к Колизею. Если они действительно решатся устроить бойню, то пойдут с той стороны… И думаю, что напоминать о бдительности не нужно… – За такими досужими разговорами скрывалась очевидная в такой ситуации нервозность. Вероятность провокаций была велика. Собственно, мелкие уколы следовали один за другим: то в толпу кто-то бутылку бросит, то на группу прикрытия такие же крепкие парни с платками на лицах нападут в подворотне, то полиция вдруг начнет докапываться до организаторов. К этому все относились как к фоновому жужжанию комара ночью в спальне. Неприятно, но не более того.

Популярность левых идей, согласно опросам, – не известно впрочем, насколько им можно было доверять, рейтинг объединенного левого блока находился на уровне примерно сорока восьми процентов и вероятность установления тотально красного правительства в Риме была отнюдь не нулевая, – росла в мире по целому комплексу причин. Это и успехи в экономике на фоне тотального армагеддона, и политическая сила, подкрепленная военной мощью, и, неожиданно, успехи в пропаганде.

В Италии неожиданно для многих началась трансляция советских телеканалов на итальянском языке. Сначала еще в начале десятилетия русские начали строить телевышки на восточном побережье Адриатики, которые легко добивали над морем до телевизоров восточного берега Апеннинского полуострова. Потом уже после начала кризиса транслировать каналы начали централизованно уже на самой территории Италии. Учитывая резкое обнищание населения, падение покупательской способности граждан, соответственно упали и доходы местных телевизионщиков от рекламы. Ее взамен стало больше, что, конечно же, раздражало зрителей просто неимоверно.

И как будто демонстрируя разницу, Советы на своих программах рекламу вообще почти не показывали и при этом демонстрировали целый набор крайне интересных, разносторонних и дорого сделанных передач, что быстро стало привлекать местного зрителя. Правые, конечно, пытались запретить вражеские голоса, сообщающие населению дезинформацию, но Москва пригрозила, что в таком случае на Италию могут наложить санкции, а это означало бы не только прекращение поставок энергоресурсов с востока, но и целую пачку других неприятных последствий. Таких последствий, что экономика измученной кризисами страны могла бы и не пережить вообще говоря, поэтому правительство Берлускони на резкие шаги тогда не решилось.

Вторым элементом пропаганды еще более неожиданно, чем телевидение, стала советская СовСеть. Нужно понимать, что с развалом глобального мира, а потом дополнительно еще и в связи с процессами, проходящими в США, которые были фактически ядром, владельцем и администратором свободного интернета, этот самый интернет сильно откатился в развитии. Только начавшие появляться сервисы умирали на глазах. Европейские аналоги практически не появлялись, потому что всем было не до того. Более-менее функционировала почтовая система, новостные сайты, чаты для общения… И в общем-то всё.

И тут в начале 1996 года на рынок Италии, не только Италии, но и других европейских стран, но это не так важно в данном случае, вышли представители советского интернета. Вернее, возможность доступа в СовСеть, ради справедливости, была у капиталистов и раньше. Через спутник. Но при наличии альтернативы это был не слишком популярный способ, требующий дорогого оборудования и сопровождающийся нередкими проблемами с доступом.

Плюс требования для доступа в Коммунистическую сеть были весьма специфические. Нужно было устанавливать отдельный браузер и зарегистрироваться по документу, подтверждающему личность, а потом еще и получить специальный пароль для доступа по почте из ближайшего советского консульства. Такая сложная процедура многих отпугивала. Вернее, большинство. Хотя, конечно, имелись и на западе энтузиасты, любящие заглянуть в СовСеть. В первую очередь это касалось профессиональных программистов или, например, журналистов, которые таким образом получали доступ к самым свежим новостям из стран соцблока.

Когда же западный интернет перестал быть таким глобальным, люди тут же начали искать альтернативу. И нашли. Оказалось, что коммунистическая СовСеть опережает западный аналог минимум на десятилетие. Тут можно было делать всё: покупать товары, заказывать услуги, бронировать билеты. Общаться, играть, узнавать новости. Читать, учиться, даже фильмы смотреть, что для жителей Италии было вообще невообразимо, ведь скорость интернета в этой стране все еще находилась на модемном уровне, какие к черту фильмы. И то, что в Союзе массово, миллионами километров в год, кладут оптику, проводя ее чуть ли не в каждую квартиру, местным обитателям сети просто взрывало мозг.

А еще разница в стоимости. Советы в конце 1995 года начали прокладывать свои оптоволоконные линии по дну Средиземного и Балтийского морей, чтобы иметь прямой контакт со странами Западной Европы и не зависеть от чужой инфраструктуры, и плата за использование их магистралей оказалась в разы меньше, чем за американские. Понятно, что расчет был на масштаб, охват и идеологическое влияние. Однако если до кризиса регулярное посещение интернета могли себе позволить очень ограниченное количество населения, то теперь доступ в СовСеть даже с учетом кризиса стал в целом доступен почти каждому. Пока другие операторы сетей меряли трафик мегабайтами, красные давали безлимит и максимальную скорость за фиксированную цену, на корню ломая рынок.

И конечно, сложно даже описать, какое идеологическое влияние имела такая интеграция западных пользователей в социалистическую сеть. Воистину крышесносное, по-другому и не скажешь. Особенно на молодежь, которая как раз во все эти компьютерные дела и была погружена сильнее всего. Очень сложно верить говорящим с экрана телевизора политикам, что мол Советы всё хотят твоей смерти, когда ты заходишь в СовСеть и спокойно начинаешь общаться с такими же людьми. Более того, ты чувствуешь их превосходство: у них нет кризиса, они спокойно живут, спокойно работают, и миф о том, что в СССР половина народа в лагерях сидит, а вторая половина голодает, начинает выглядеть несколько натянутым.

А еще среди европейской молодежи неожиданно стало модно начинать учить русский как главный язык общения в Совсети. В отличие от свободного интернета, в СовСети свой сайт мог создать далеко не каждый, поэтому гостям приходилось не создавать гетто, в частности итальяноязычное, но и к любым другим странам это относится, а пользоваться уже существующими. А там всё в девяноста процентах случаев писали на кириллице и на русском. Для страны, которая дала жизнь самому популярному в мире алфавиту, латинице, это был просто взрыв мозга.