Текст книги "Статус: студент. Дилогия (СИ)"
Автор книги: Андрей Федин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 30 страниц)
Глава 13
Через приоткрытую форточку в комнату проникали звуки птичьего чириканья и приглушённых расстоянием человеческих голосов (около лавки у входа в общежитие собралась шумная компания студентов). Я стоял рядом со своей кроватью у окна, скрестив на груди руки. Смотрел на листву деревьев за окном. Прислушивался к тому, как тикал будильник на тумбочке у меня за спиной; и как изредка шуршала листами бумаги Наташа Зайцева – она складывала листы с прочитанным текстом в отдельную кучку, которая за прошедшие с начала Наташиного чтения полчаса заметно увеличилась (я изредка бросал на эту кучку взгляд – следил за её ростом).
Наташины слова не застали меня врасплох: пару минут назад я заметил, когда Зайцева приступила к чтению последней страницы второй главы.
Наташа пошелестела бумагой и произнесла:
– Я всё. Дочитала.
Я обернулся.
Зайцева сняла очки, потёрла руками уставшие от чтения глаза.
– Что скажешь? – спросил я.
Наташа подняла на меня взгляд, сощурилась и покачала головой.
– Максим, это… ужасно.
Я улыбнулся и сказал:
– Хорошее начало отзыва. Обнадёживающее.
Зайцева вздохнула.
– Максим, я…
– Стоп! – скомандовал я.
Наташа замолчала.
– Подожди немного, – попросил я.
Убрал со стола папку и бумаги (переложил их на кровать Мичурина). Вернул на столешницу бутылку (на время Наташиного чтения убрала её в морозилку). Расставил вокруг бутылки тарелки с закусками – разложил на них едва ли не всю найденную в холодильнике еду. Установил на стол открытые консервные банки со шпротами и с сардиной (вдохнул запах масла и пряностей). Наташа повертела головой: проследила за моими манипуляциями. Я уже выяснил, что сегодня она не ела: ни в Питере, ни в поезде, ни уже здесь, в Москве. Звякнул чисто вымытыми стаканами (на всякий случай убедился, что в тех никто не поселился). Тут же их наполовину заполнил.
Наташа вскинула руку и заявила:
– Максим, нет! Я пить не буду.
– Надо, Наташа, – сказал я. – Представь, что это прописанное доктором лекарство. Оно нам подлечит нервишки. Чтобы мы оба успокоились и настроились на общую волну. Выпьем… для взаимопонимания, так сказать. По чуть‑чуть.
Большим и указательным пальцем левой руки я продемонстрировал примерный размер этого «чуть‑чуть». Он оказался в полтора раза меньше, чем уровень жидкости в стаканах.
Наташа это заметила – нахмурилась, надела очки.
Я сдвинул ближе к Зайцевой один из стаканов и посоветовал:
– Ты, главное, закусывай хорошо. Закуска сейчас самое главное. Чтобы лекарство стало успокоительным, а не снотворным. Рыбку вон возьми. Или колбасу. Тот жёлтый сыр неплох. Я его вчера попробовал. Масло сливочное на хлеб намажь.
Зайцева тряхнула головой.
– Максим, я вообще не пью…
– Мы будем не пить, а лечиться, – заверил я. – В школу сегодня не пойдём. Родители нас сейчас не увидят. Так что не дрейфь. Пальцы‑то у тебя… вон, погляди… дрожат. Надо это дело исправить. Чтобы враги о наших слабостях не догадались.
Я взял из тарелки кусок батона, наспех смазал его маслом, украсил сыром и колбасой.
Наташа приняла из моих рук бутерброд, а затем и стакан.
Я отсалютовал стаканом и сказал:
– Первую пьём до дна. Давай.
– Максим, нет…
– Пей уже и не спорь! – сказал я. – Мы сейчас о литературе говорим. А не пререкаемся. Ну?
Я показал Наташе пример.
Стукнул опустевшей тарой о стол. Придержал Наташин стакан пальцем за донышко, чтобы Зайцева не убрала его от лица раньше времени. Увидел Наташин ошарашенный взгляд.
Скомандовал:
– Закусывай!
Наколол на вилку кусок скумбрии и сунул его Зайцевой в рот.
Наташа прожевала. Затем выдохнула и стёрла с глаз слёзы.
– Вот и молодец, – похвалил я. – Вот и умница.
Я за три секунды проглотил две маленькие пропитанные маслом копчёные рыбки. Прижал ладони к столу, встретился взглядом с Наташиными глазами. Отметил, что у Зайцевой на скулах и на щеках вспыхнул румянец.
Сказал:
– Всё. Рассказывай. Я готов. Что тебя в моей книге так ужаснуло?
Наташа растерянно моргнула. Но всё же настроилась на новую волну.
Она укоризненно покачала головой и сообщила:
– Максим. Я никогда не видела, чтобы взрослый человек допускал столько орфографических и пунктуационных ошибок. Это…
Наташа указала рукой на кровать, где лежали распечатанные главы.
– … Мне показалось, что этот текст написал школьник, двоечник, – сказала она. – Там же ошибка на ошибке и ошибку погоняет! Максим! Как ты умудрился написать так безграмотно? Я сейчас не говорю о содержании текста. Его содержание мне, к слову, понравилось. Но исполнение просто ужасное! Там нет ни одной строки, где бы я не нашла ошибку или опечатку. А как ты расставил запятые⁈ У меня сложилось ощущение, что ты их просто швырнул в текст – они встали туда, куда случайно приземлились.
Я усмехнулся, махнул рукой и ответил:
– Фиг с ними, с запятыми. Орфография и пунктуация – это забота корректоров. Я потому и сделал за ночь двадцать тысяч знаков: не отвлекался на ерунду. Иначе бы погряз в редактировании и в поисках нужных правил. Помнишь, как говорил Кинг? Первый черновик не предназначен для чужих глаз. В нём мы записываем историю. Как можно быстрее, чтобы та не прокисла и не протухла. В первом черновике важно содержание, а не оформление. Ты мне лучше об этом содержании скажи. Как оно тебе?
Зайцева кивнула.
– Интересно, – сказала она.
Я вскинул руки и заявил:
– Ты меня не поняла. Интересно или интересно – это решит для себя каждый читатель, самостоятельно. Это вкусовщина. Я тебя не об этом спросил. Меня интересует взгляд опытного писателя на мой текст. Хочу, что бы ты ткнула меня носом в те моменты, которые тебе показались плохо проработанными или вообще плохими. Я имею в виду: стиль и прочие писательские заморочки. Что ты скажешь о… длине предложений и о величине абзацев? О всяких там… экспозициях, о прорисовке персонажей, о…
Я сделал паузу: задумался.
Почувствовал, что «лекарство» на меня уже подействовало.
– Скажешь тоже… опытный писатель, – произнесла Зайцева.
Её глаза блеснули, мочки Наташиных ушей чуть припухли и потемнели.
– Ты сочиняешь истории не первый день и даже не первый месяц, – напомнил я. – У тебя есть несколько публикаций. Плохие тексты в газетах и в журналах бы не напечатали. Это значит, что ты выполняешь работу профессионально. Мне есть чему у тебя поучиться. Потому что я ничего сложнее сообщений в телеге… то есть, длиннее коротких записочек давно не писал – со времён школьных сочинений, которые чаще всего списывал. Вот эти две главы по количеству знаков больше всех моих школьных сочинений вместе взятых.
Я кивнул в сторону Васиной кровати.
Наташа смущённо опустила взгляд, повела плечом.
– Ну, если с этой точки зрения… – произнесла она.
– С этой, – подтвердил я. – Рази моё сердце иглой профессиональной критики. Не стесняйся.
Уже во второй раз за сегодняшний день я увидел на Наташиных щеках ямочки.
Зайцева тряхнула головой и сказала:
– Ладно. Тогда слушай. Я считаю, что…
* * *
– … Костяк любого предложения, – сказала Зайцева, – это подлежащее и сказуемое. Бывают неполные предложения. Это те, в которых пропущен один или несколько членов. Но… Максим. Предложения не рубят на куски просто по желанию автора! Это неправильно! Это не часть авторского стиля. Это… это настоящий бардак в тексте! Вот, смотри.
Наташа поправила очки. Взяла в руки лист с текстом из второй главы, пробежалась по нему взглядом. Произнесла: «Ага!». Плотно сжала губы, подобно строгому учителю. Подняла на меня глаза и ткнула в страницу пальцем.
– Вот, погляди, как ты написал, – произнесла Зайцева.
Она посмотрела в текст и прочла вслух:
– В склепе пахло мокрыми камнями. И плесенью.
Наташа шумно вздохнула, покачала головой.
Взглянула на меня и заявила:
– Максим, это неправильно! Так не пишут! Ты просто взял… и разорвал предложение. Это… это… ужасно! Что это за предложение: «И плесенью»? Почему ты раскромсал предложение на клочки? Правильно было бы сказать: «В склепе пахло мокрыми камнями и плесенью». Слышишь, как хорошо звучит? Без этой точки, и даже без запятой. Понимаешь?
– Короткие предложения лучше звучат, – возразил я. – Они меняют ритм…
– Они выглядят ужасно! – заверила Наташа.
Она потрясла над столом листом бумаги.
– Правда, так считаешь?
Я посмотрел с прятавшиеся за линзами очков Наташины глаза. С ловкостью профессионального бармена плеснул в стаканы «лекарство». Отметил, что теперь уже точно бутылка опустела больше, чем наполовину.
Сдвинул один из стаканов в Наташину сторону.
Зайцева опустила на него взгляд и неуверенно произнесла:
– Максим, я больше не буду…
Я прикоснулся своим стаканом к Наташиному и произнёс:
– Выпьем за Великую русскую литературу. Однажды и мы с тобой станем её частью. Если будем усердно трудиться, следить за стилем письма, не рвать предложения на клочки и выучим правила русского языка.
Зайцева моргнула, и заявила:
– Я правила знаю…
– Тогда ты уже на шаг ближе к нашей общей цели, чем я. Нет, на два шага ближе!
– Правда?
Наташа пьяно улыбнулась.
Я взглянул на ямочки, которые появились на Наташиных щеках. Поймал себя на желании прикоснуться к ним пальцем. Чтобы понять, каковы они на ощупь.
– Конечно, правда! – заверил я. – Однажды и твои книги станут классикой. Наши потомки поставят их на одну полку с сочинениями Пушкина, Гоголя, Достоевского, Набокова…
Зайцева капризно скривила губы.
– Набоков мне не нравится!
– Тогда Набокова мы туда не поставим. Заменим его романы на книги Лермонтова. Как тебе Лермонтов?
Наташа тряхнула головой.
– Лермонтов… хорошо, – сказала она.
Чуть покачнулась.
Встретилась взглядом с моими глазами и виновато улыбнулась.
– Решено, – сказал я. – Набокова заменим Лермонтовым.
Я отсалютовал Наташе стаканом и произнёс:
– За Великую русскую литературу!
– Без Набокова, – уточнила Наташа. – Его «Лолита» – мерзость.
– Нафиг Набокова, – согласился я. – «Лолиту» – в печку.
– В печку! – повторила Зайцева.
Она взяла в руку стакан и с серьёзным видом сказала:
– За нашу литературу!
* * *
– … Свою первую книгу я сразу же отправлю маме, – сказала Наташа. – Сделаю в ней дарственную надпись, короткую: «Маме от дочери. С любовью». Один экземпляр поставлю у нас в комнате. На самом видном месте. Чтобы девчонки на него постоянно смотрели. Старцева и Лесонен. Чтобы поняли: это они странные и «прибабахнутые», а не я. «Прибабахнутая». Ненавижу это слово!
Наташа нахмурилась.
В стёклах её очков отразилась светившаяся под потолком лампочка.
– Что значит, прибабахнутая? – поинтересовался я.
Подцепил вилкой копчёную рыбку из консервной банки, отправил её в рот.
Зайцева нервно дёрнула плечами.
– Сам у них спроси. У своих нынешних одногруппников. Они меня ещё в школе так называли. Другие одноклассники – тоже. За спиной. Я знаю. А ещё: «тормознутая». Как будто я умственно отсталая. Хотя я просто часто была задумчивой. Потому что придумывала сюжеты рассказов. Идеи иногда приходили неожиданно. Я просто их обдумывала! Но разве они такое поймут?
– Не поймут, – сказал я.
Покачал головой.
Наташа шмыгнула носом.
– Наверное… я, действительно, «прибабахнутая», – сказала она. – Потому что он меня тоже бросил.
За линзами очков блеснули слёзы. Они резво выкатились из глаз. Наперегонки побежали по Наташиным раскрасневшимся щекам. Зайцева положила очки на стол, шмыгнула носом. Достала из кармана халата два белых носовых платка. В один платок она высморкалась – другим вытерла слёзы. Я разлил по стаканам остатки «лекарства», поставил пустую бутылку на пол около ножки стола. Протянул Наташе стакан. Та будто бы автоматически приняла его из моих рук, всхлипнула.
– За взаимопонимание, – сказал я.
– Мы за него уже пили.
– Это важная вещь. Можно выпить за неё и второй раз.
Зайцева вздохнула и ответила:
– Ладно.
* * *
– … Он был умным и добрым, – говорила Наташа. – Красивым. В школе учился хорошо. Медали получал на лыжных гонках. У него дома знаешь сколько медалей? Несколько десятков! И кубки всякие. Он их на полке расставил над письменным столом – я видела. Наверное, и в Питер их с собой потом увёз. Хвастался, наверное, перед девчонками.
Наташа заглянула в стакан, сощурилась. Вскинула брови. Словно удивилась, что её стакан всё ещё пуст.
Я исправил это недоразумение.
Зайцева кивнула и сказала:
– Он мне сразу понравился. Высокий, стройный. Почти такого же роста, как и ты, Максим. У него тогда были такие забавные кучеряшки на висках. Как у барашка. Мы с ним потанцевали. Он погладил меня по спине, пошептал всякие глупости. Теперь он эти глупости шепчет другой девчонке. Рассказывает, какая она умница и красавица. Чем она лучше меня?
Зайцева вскинула на меня взгляд. Я дернул ногой – уронил стоявшую на полу бутылку. Та покатилась под мою кровать, уткнулась в стоявшую там сумку. Я краем глаза увидел своё отражение в оконном стекле. Только сейчас заметил, что за окном уже стемнело. Птицы замолчали – им на смену пришли голоса студентов и бренчание гитары.
– Максим, почему он выбрал её, а не меня? – спросила Наташа.
Она встряхнула стакан, едва не расплескала на столешницу его содержимое.
Зайцева нахмурилась и сказала:
– Чем она лучше меня?
Наташа решительно покачала головой.
– Она не красавица. Я знаю, какие девчонки вам нравятся. Та барышня совсем не такая. Совершенно точно. Она… она…
Зайцева взглянула поверх моей головы, точно в поисках подсказки. Щёлкнула пальцем.
– … Она… невзрачная. Такая… самая обыкновенная.
Наташа пожала плечами.
Опустила взгляд на моё лицо и сообщила:
– Я сегодня в поезде думала: чем она лучше? Почему он выбрал её, а не меня? Просто потому что она была рядом? Я ведь тоже приехала! Сразу же, как только смогла. Мы не виделись две недели. Я бы приезжала часто. Устроилась бы на работу, чтобы тратить деньги на билеты. Продавцом на рынке. Или официанткой. Я ведь говорила об этом. Ему. Почему он немножко не потерпел? Чем она его завлекла? Я бы потом в Питер перевелась – уговорила бы маму… и отчима, наверное.
Наташа задумчиво взглянула на столешницу. Сделала глоток из стакана, брезгливо скривила губы.
– Он ведь меня любил. Раньше. Я точно знаю.
Зайцева покачала головой.
Снова вскинула на меня глаза и спросила:
– Может… она лучше целуется?
Наташа замерла, в ожидании моего ответа.
Я развёл руками и сказал:
– Понятия не имею. Ни разу с ней не целовался. Честное слово.
– А с другими девчонками? Целовался?
Наташа не сводила с меня глаз.
Я кивнул.
– Бывало.
– Было такое, что девчонка целовалась отвратительно? – спросила Зайцева.
– Конечно.
– Ты ей об этом сказал?
– Нет, конечно.
– Почему?
Наташа указала на меня стаканом.
Я усмехнулся.
– Она бы расстроилась.
– Но ты же её всё равно бросил?
Я покачал оттопыренным вверх указательным пальцем.
Уточнил:
– Не бросил. Просто… не стал с ней встречаться.
– Она так и не узнала… почему это случилось?
– Ну… то была не единственная причина, – ответил я.
Наташа выпрямила спину, словно по команде «смирно». Снова отхлебнула из стакана, будто пила воду – не поморщилась. Сощурила глаза и посмотрела поверх моего плеча на окно.
– Вот вы какие… мальчишки, – произнесла она. – Молчаливые.
Наташа снова сфокусировала взгляд на моём лице и спросила:
– Как ты понял, что она целовалась плохо? Что она сделала не так?
Зайцева чуть склонила на бок голову.
Я пожал плечами.
– Хорошие или плохие поцелуи – это понятие относительное. Вкусовщина. Так же, как и книги. Они лично тебе либо нравятся, либо нет. Могут быть скучными или неприятными. Но опять же – для тебя.
– Та девчонка целовалась скучно или неприятно? – спросила Зайцева.
Я не заметил в Наташиных словах иронию.
Задумался.
– То был… неприятный поцелуй, – сообщил я. – Мне он совершенно не понравился. Я тогда сразу понял, что повторение не хочу.
– Но были и такие поцелуи, от которых у тебя срывало крышу? – спросила Зайцева.
Я хмыкнул и заверил:
– Крышу от поцелуев мне никогда не срывало.
– Что, ни один поцелуй не понравился?
Наташа недоверчиво повела бровями.
– Ну, почему же, – ответил я. – Были и неплохие. Так сказать… приятные и нескучные.
– Хм…
Зайцева заглянула в свой стакан, затем решительно опустошила его двумя большими глотками. Откашлялась. Тыльной стороной ладони провела по губам.
Посмотрела на меня и сказала:
– Максим, я, знаешь, о чем подумала?
Я покачал головой.
– Может, я тоже целуюсь скучно и неприятно? – спросила Зайцева. – Может… он не сразу это понял? Не с чем было сравнить. Но сообразил, когда случайно поцеловался с той девицей. Поэтому он меня и бросил? Я плохо целуюсь?
Наташа поставила стакан на столешницу.
Шмыгнула носом и сказала:
– Может ведь такое быть? Да?
Наташа склонилась над столешницей, точно попыталась лучше рассмотреть моё лицо.
Я выиграл себе время на обдумывание ответа поеданием задержавшегося на тарелке куска уже посохшей колбасы.
Зайцева настойчиво переспросила:
– Максим, такое может быть? Скажи.
– Может, конечно, – ответил я. – Но маловероятно.
– Может, – повторила Наташа. – Я так и подумала.
Она заглянула в свой стакан. Самостоятельно плеснула в него из бутылки «лекарство» и тут же выпила налитое: залпом.
Покачала головой.
Решительно посмотрела мне в глаза и заявила:
– Я должна знать точно! На будущее. Чтобы…
Наташа не договорила, вздохнула.
– Максим, – сказала она, – ты мне поможешь? Пожалуйста.
Я дёрнул плечами.
– Не вопрос. Что тебе от меня нужно?
Положил вилку на блюдце.
– Нужно, что бы ты меня поцеловал, – сказала Зайцева.
– Ты серьёзно?
Я не сдержал улыбку.
Наташа потрясла головой.
– Я… не так выразилась, – сказала она. – Нет. Это я тебя поцелую. Если ты разрешишь. А ты, Максим, мне ответишь: насколько это будет скучно и неприятно. Для меня это важно! Очень! Поможешь?
Зайцева склонилась над столом, накрыла тёплой ладонью мою руку.
Приблизила глаза к моему лицу и сказала:
– Максим, пожалуйста. Мне срочно необходима твоя консультация. Как профессионала. Ведь у тебя наверняка было много девчонок. Ты целовался тысячу раз! Больше мне обратиться не к кому.
Я посмотрел на крохотную родинку, которая притаилась у Зайцевой над верхней губой – раньше я её не замечал.
Наташа жалобно изогнула губы и повторила:
– Максим, пожалуйста!
Я почувствовал: ирония будет сейчас некстати. Закусил губу – скрыл усмешку. Кивнул.
Ответил:
– Ладно. Давай протестирую. Только… сразу договоримся, Наташа: без обид. Врать я не стану. Что подумаю, то и скажу. Согласна?
– Конечно! – воскликнула Зайцева.
Она радостно вскочила из‑за стола, едва не опрокинула стул. Шагнула ко мне, но тут же замерла в нерешительности. Взяла со стола очки… повертела их в руке и положила обратно на столешницу. Поправила на груди халат. Посмотрела на моё лицо, близоруко сощурилась. Я заметил, что Наташа покачнулась, но устояла на ногах.
Зайцева решительно сжала кулаки и предложила:
– Максим, давай… сделаем это стоя? Так у меня лучше получится. Я уверена.
Она чуть расставила ноги, словно остановилась на палубе во время качки. Нервно облизнула губы.
– Здравая мысль, – ответил я. – Мне она нравится. Стоя.
Я встал, отсалютовал Наташе стаканом и сказал:
– За здрава…во…мыслие!
Глава 14
Зайцева проснулась по сигналу будильника. Я почувствовал, как она пошевелилась. В щель между веками понаблюдал за тем, как Наташа подняла голову и огляделась. Закрыл глаза, когда Зайцева взглянула на меня. Всхрапнул, засопел. Скрипнули пружины кровати – Наташа высвободилась из моих объятий и встала с кровати. Я услышал, как скрипнул паркет. Подглядел, как Зайцева надела наверняка ещё влажный халат. Снова закрыл глаза, когда Наташа отыскала на столе очки. Почувствовал на себе пристальный Наташин взгляд. Увидел сквозь ресницы, как Зайцева замерла около зеркала и ощупала свои губы. Хорошо представил, что именно она сейчас разглядывала. Потому что Наташины губы опухли ещё ночью – я обратил на это внимание, когда прятал таз.
Стиснул зубы, сдержал улыбку.
Щёлкнул замок, тихо простонали дверные петли.
Я соскочил с кровати и метнулся к двери. Поднёс к ней ухо и прислушался. Поначалу различил лишь гулкую пульсацию в висках. Потом услышал и торопливые Наташины шаги – эти звуки отдалялись в направлении шестьсот тринадцатой комнаты. Шаги стихли – хлопнула дверь. А вот пульсация не исчезла. Я прижал к вискам ладони, увидел в зеркале своё ухмылявшееся сейчас отражение. Невольно отметил, что выглядел посвежее, чем Зайцева. Сам себе напомнил, что я и «лекарства» принял вчера поменьше: сбавил обороты, когда оно подействовало (не на меня – на Наташу). Но всё же почувствовал сухость во рту. Я выпил кружку воды, неспешно расставил на полке вымытую мной четыре часа назад посуду. Услышал, как в коридоре снова хлопнула дверь. Различил шарканье шагов.
Выжидающе замер у стола.
В комнату вошёл Мичурин – он остановился у порога и настороженно огляделся.
– Проходи, Василий, не стесняйся, – сказал я. – Будь, как дома.
Мичурин кивнул.
– Наташка вернулась, – сказал он. – Прогнала меня. Я спал сегодня на её кровати.
Мичурин заметил стоявшую около мусорной корзины бутылку и ухмыльнулся.
– Неплохо вы вчера посидели, – сказал он. – Вдвоём.
Василий заметил лежавшие на его кровати бумаги. Перевёл взгляд на брюки Дроздова, которые по‑прежнему лежали поверх Колиного покрывала. Взглянул на мою смятую постель.
Спросил:
– Макс, так вы это… с Наташкой вместе теперь, что ли?
Мичурин дёрнул головой – отбросил с глаз чёлку.
– Мы не трахались сегодня ночью, – сказал я, – если ты на это намекаешь. Наклюкались вчера конкретно – это да. Утопили все её мысли о том придурке из Питера. Потом Зайцева полночи кричала в таз.
Я покачал головой.
– До утра присматривал за ней одним глазом. На всякий случай. Сам ещё не протрезвел полностью.
Я прижал ладонь ко лбу и спросил:
– Как она там, кстати?
– Злая, как мегера, – ответил Василий. – Опухшая вся. Ругается.
Мичурин покачал головой.
Сообщил:
– Ворвалась в комнату. Накричала на всех – я спросонья не понял, что произошло. Опомниться не успел, как она выставила меня за дверь.
Василий вздохнул.
Он снова взглянул на мою кровать.
– Злая – это хорошо, – сказал я. – Похмелье бывает полезным. Иногда.
– Думаешь, Наташка на крышу теперь не полезет? – поинтересовался Мичурин.
Он посмотрел мне в глаза.
Я прокачал головой и ответил:
– Надеюсь на это. Потому всё это и провернул.
Я указал Василию на пустую бутылку.
Вспомнил, что вторая (наполовину опустевшая) бутылка сейчас стояла в холодильнике. Невольно подивился тому, как мы с Зайцевой вчера осилили столько «лекарства».
Невольно отшатнулся, когда на фоне Васиного лица засветилась золотистая надпись:
Выполнено скрытое задание «Помочь Наташе Зайцевой, 3 часть»
Вы получили 5 очков опыта
Улыбнулся посмотрел на Мичурина и заявил:
– На крышу не полезет. Теперь уже точно. Но… до завтра помучается с похмелья – это тоже наверняка. Это нестрашно. Головная боль бывает полезной: выметает из головы дурь. Дури Наташа привезла из Питера много.
– Зайцева привезла дурь? – переспросил Василий.
– Дурь… идиотские мысли, я имею в виду.
– Понял.
Мичурин тряхнул головой.
– Зайцева помается сегодня в универе от недосыпа, от сушняка и от головной боли, – сказал я. – Да и на меня позлится, скорее всего. Если Наташа вообще на учёбу явится. Я бы в таком состоянии на её месте никуда не поехал.
Василий ухмыльнулся.
– А ты, Макс… как себя чувствуешь? – спросил он.
– Пока ещё паршиво, – признался я. – Но это ненадолго. Сейчас приму душ и приду в норму.
* * *
Зайцева сегодня всё же отправилась в университет. Вместе с Плотниковой. Без нас. Ксюша по пути заглянула в нашу комнату. Стрельнула в меня осуждающим взглядом. Виновато сообщила Василию, что поедет на учёбу без него – с Наташей.
Я активировал способность «Второе дыхание». Оно избавило меня не только от усталости, но и от похмелья. Я в очередной раз порадовался, что игра наградила меня такой полезной «фичей». Прикинул, что вместе с наградой за Наташино «лечение», набрал уже двадцать очков для получения следующего уровня. Второй уровень я получил за пятьдесят очков. Поэтому для третьего необходимо ещё минимум тридцать. Наверняка: гораздо больше. Пять я получу за книгу. Где возьму остальные – пока не представлял.
Утром около комнаты вахтёрши я столкнулся со своим новым бригадиром круглолицым Ваней Молчановым («Иван Иванович Молчанов, 21 год, текущий статус: студент»). Узнал, что сегодня вечером работаю. Покупка новых кроссовок станет ближе.
С соседями по комнате я расстался на первом этаже университета. В лекционную аудиторию вошёл за минуту до звонка. Не обнаружил Зайцеву на привычном месте. Увидел, что сегодня Наташа взобралась на самый верх. Она склонила голову, словно спрятала от меня лицо. Но золотистые надписи её выдали. Я усмехнулся и прошёл на привычное место. Поздоровался со старостой моей группы, подмигнул следившим за мной девчонкам. Стрельнул у сидевшего рядом выше Паши Уварова лист бумаги и ручку.
На первой лекции (по правоведению) я от скуки составил план очередной главы. Отметил, что мой роман получался шаблонным… для сетевой литературы две тысячи двадцать шестого года. Вот только в нынешнем году те шаблоны ещё не появились.
* * *
На переменах сегодня я пару раз столкнулся с Зайцевой. Та со мной поздоровалась. Но от общения уклонилась. Я на том общении не настоял. Лишь улыбнулся. Подумал, что подкрашенное румянцем Наташино лицо сегодня будто бы иллюстрировало фразу «понедельник – день тяжёлый». Не заметил, чтобы Зайцева сегодня страдала от неразделённой любви. По собственному опыту знал, что физическая боль легко заглушала душевные муки. Голова у Зайцевой сегодня точно побаливала – в этом я не сомневался. Голова раскалывалась бы и у меня, если бы не «Второе дыхание». Я невольно удивился: как жил без этой способности раньше?
На лекции по физике я снова уселся в гордом одиночестве. Наташино место рядом со мной пустовало: Зайцева вновь забралась на галёрку. Она разместилась там вместе с бросавшей на меня сегодня укоризненные взгляды Плотниковой. Ксюша сверлила глазами мой затылок и сейчас: я почти не сомневался в этом. Я ухмыльнулся, развернул перед собой на столешнице исписанный моим почерком лист бумаги. К настоящему моменту я составил планы двух глав и приступил к третьему. Я зевнул, повертел головой. Заметил насмешку в глазах Аркаши Мамонтова (старосты группы ГТ‑1–95). Почувствовал любопытные взгляды девчонок.
Трипер явился в аудиторию за пару секунд до звонка. Провёл привычную перекличку. Приступил к чтению лекции. Звучавшие в его речи фразы мне напомнили: вчера я не использовал способность «Зубрила», напрочь о ней позабыл. Я пообещал себе, что активирую «Зубрилу» сегодня, до поездки на товарную станцию. Посмотрел за окно, откуда сквозь огромные запылённые окна в аудиторию проникал солнечный свет. Погода сегодня была прекрасная: тепло, солнечно. Я пробежался взглядом по кивавшим мне из‑за окна ветвям деревьям. Отметил, что жёлтых листьев на них ещё не было: осень в Москве пока наступила лишь календарная.
Я скучающе понаблюдал за тем, как профессор Потапов уверенно выводил мелом на доске формулы. Сообразил, что конспект сегодняшней лекции уже хранился у меня в памяти. Я оставил Трипера в покое – вернулся к незавершённому плану очередной главы. Задумался над важной проблемой: не подбросить ли главному герою моего романа гарем? Или сделать его «правильным» однолюбом? Я взглянул за склонившиеся над страницами тетрадей головы сокурсниц и решил, что гаремы в книге мне не нужны: запутаюсь в женских интригах и напрочь запорю повествование. Хотя… вряд ли мою книгу прочтёт кто‑либо, кроме Зайцевой.
– … Сержант! – позвал меня Мамонтов.
Я оторвал взгляд от страницы, где расписывал принципы работы магии крови. Посмотрел на старосту.
Аркаша хитро улыбнулся.
Я вопросительно вскинул брови.
– … Господин Клыков! Молодой человек!
Я повернул голову в сторону преподавательского стола, встретился взглядом с глазами преподавателя.
Трипер взмахнул руками, направил на меня козлиную бородку и произнёс:
– Господин Клыков, снизойдите до нас.
По аудитории пробежался шум смешков.
Я тряхнул головой и сообщил:
– Всё, Павел Павлович. Снизошёл.
– Прекрасно, Максим Александрович, – сказал Потапов. – Не прошло и года.
Студенты на первых рядах вновь вежливо хихикнули, обернулись и отыскали моё лицо взглядами.
– Максим Александрович, – сказал Трипер, – вижу, что сегодня вы на лекции в гордом одиночестве. Но по‑прежнему витаете в облаках. Позвольте полюбопытствовать: как поживает ваш пресловутый метод ментальных карт Бьюзена? Ещё работает? Или вы перешли к иному способу стимуляции памяти? Составляете таблицы Шульте? Или перешли на метод Айвазовского?
Я улыбнулся и заверил:
– Метод ментальных карт Бьюзена пока не подводит, Павел Павлович. Работает чётко, без сбоев.
– Да неужели?
Трипер приподнял бородку – теперь она целила точно в мой лоб.
– Максим Александрович, – сказал Потапов, – простите за любопытство, но не просветите ли нас… что в физике называют количеством движения? Если это не составит для вас труда, разумеется.
В голосе преподавателя я услышал нотки злой иронии.
Я покачал головой и ответил:
– Разумеется, Павел Павлович. Количеством движения в физике называют векторную величину, которая равна произведению массы тела на скорость его движения. Если тело совершает свободное движение, то его количество движения не меняется. Если же на тело оказывают действие другие тела, то его величина меняется и поэтому изменение количества движения можно рассматривать как меру воздействия на данное тело других тел. Предположим, что…
Трипер вскинул руку и сказал:
– Хватит, Максим Александрович. Хватит. Прекрасно. Рад, что карты Бьюзена вас… и нас не подвели.
Потапов ухмыльнулся и покачал головой.
Он пробежался взглядом по лицам студентов и заявил:
– Что ж, не все разобрались в методе ментальных карт Бьюзена. Я, к примеру, так и не понял, как именно он применим для запоминания лекций. Хотя признаюсь честно: попытался понять. Мой разум спасовал перед этой проблемой. Рад, что в этом аспекте оказался силён Максим Александрович. Господин Клыков молодец. Надеюсь, он сохранит мои лекции в памяти хотя бы до конца полугодия, и они помогут ему при сдаче зачёта. Ну, а мы с вами продолжим…
Трипер вернулся к доске, написал там уравнение второго закона Ньютона.
Я проследил за его действиями: дожидался сообщения от игры.
Но игра меня очередными пятью очками опыта в этот раз не наградила.
* * *
В общежитие я отправился в одиночестве: Зайцева и Плотникова задержались в университете.
От привычного хот‑дога я не отказался.
Понаблюдал со стороны за тем, как явно прятавшиеся от меня Наташа и Ксюша вошли в метро.
* * *
Третья глава романа сегодня так и осталась лишь в виде подробно расписанного на лекциях в университете плана. Потому что вечером я отправился не за очками опыта, а за очередной новенькой купюрой в сто тысяч рублей. В салоне автобуса я снова выслушал болтовню Студеникина и Тучина. Но на товарной станции я с ними не пошёл: свернул следом за парнями из первой бригады. Вместо шуток и жалоб Студеникина я сегодня во время работы выслушал пошловатые рассказы Молчанова. В остальном же работа не изменилась: ящики с бутылками были «стандартными», работа монотонной, а в воздухе витали ароматы креозота и водки.
