Текст книги "Статус: студент. Дилогия (СИ)"
Автор книги: Андрей Федин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц)
Глава 19
Автобус вздрогнул, словно провалился колесом в яму. Его кузов задребезжал, точно ведро с болтами. Кресло подо мной скрипнуло. За окном уже светились рекламные вывески. Хотя солнце ещё не спустилось к горизонту.
Я тряхнул головой и ответил:
– Сержант – это воинское звание младшего командирского состава.
Студеникин ухмыльнулся.
– Это я и без тебя знаю, – сказал он. – Я тебя не про звание, а про человека спросил. Сержант – то ли его фамилия, то ли погоняло. Первокурсник. Во всяком случае, мне так сказали. Я первокурсников пока никого, кроме тебя толком не знаю. Потому я у тебя и спросил. Этот сержант у вас на шестом этаже живёт. В шестьсот восьмой комнате. Рядом с Серёгой.
Студеникин указал рукой на сидевшего ко мне спиной Корейца.
Я увидел, как вскинул брови Тучин. Он резко повернул лицо в мою сторону.
– Так это… – произнёс Тучин.
Он посмотрел на сидевшего в соседнем кресле Студеникина и спросил:
– Андрюха, так этого Сержанта в комнату с второкурсниками из Костомушки поселили? Я правильно тебя понял?
Андрей кивнул.
– Мне так сказали, – ответил он. – А что?
Тучин усмехнулся и неуверенно указал рукой на меня.
– Андрюха, так это ж… Макса к ним туда поселили, – сообщил он. – В шестьсот восьмую.
– В смысле? – переспросил Студеникин. – Какого ещё Макса?
Туча указал на меня.
– Вот… этого Макса, – сказал он. – Это… Максим в той комнате живёт. Его к костомукшским второкурсникам подселили… вроде бы.
Студеникин и Тучин скрестили на моём лице взгляды.
– Макс, – произнёс Студеникин, – это правда?
Я кивнул.
– Правда. Почти неделю назад меня туда поселили. В шестьсот восьмую комнату. Живу там вместе с Мичуриным и Дроздовым. Они из Костомукши. Перешли на второй курс.
Андрей сощурил глаза.
– Погоди, Макс, – сказал он. – Так это… ты и есть Сержант, что ли? Так, получается? Тот самый?
Я пожал плечами, ответил:
– Наверное, тот. Я сержант запаса. Так у меня в военнике записано.
Студеникин и Тучин переглянулись.
Автобус подпрыгнул – Студеникин и Тучин едва не стукнулись лбами.
– Хрена себе!.. – сказал Туча. – Вот это номер.
– Согласен с тобой, Ромыч, – ответил Студеникин. – Это точно… нихрена себе.
Он посмотрел на меня и спросил:
– Так это ты, что ли… с Ряхой и Харей вчера воевал?
Вопрос он задал громко.
Сидевшие неподалёку от нас студенты из первой и второй бригады грузчиком повернулись в мою сторону.
Посмотрел на меня и Кореец.
Я поправил на плече лямку сумки и ответил:
– С Константином Ряховым и с Захаром Прошиным у меня случилось некоторое недопонимание. Прошлой ночью. Поэтому мы слегка повздорили. Ничего особенного.
– Слегка?! – воскликнул Туча.
Он продемонстрировал мне свои желтоватые зубы и сообщил:
– У Ряхи нос всмятку! Я сам видел!
– Макс, ты знаешь, что они свалили из общаги? – спросил Студеникин. – Сегодня утром. Оба. Собрали свои шмотки и сделали ноги. Внезапно. Никому и ничего толком не объяснили.
Я покачал головой и заверил:
– Впервые об этом слышу.
– Это сегодня в общаге главная новость, – сказал Студеникин. – Ряхов и Прошин известные у нас в корпусе товарищи. Многие мечтали, чтобы их КАМАЗ переехал. Вчера мне сказали, что они очередного первокурсника прессуют. Некого Сержанта. Своих дружков для этого подтянули. А тут вдруг… раз, и свалили. За день до начала учёбы. Что у вас там случилось, Макс?
Я развёл руками.
– Приходили они прошлой ночью, – сказал я. – Мы поболтали немного и разбежались. Я ж тогда после разгрузки вагона только вернулся. Мне не до разговоров было.
– Славно поговорили, – сказал Туча. – Нос Ряхову ты сломал?
– Мы помахались немного: так, вполсилы…
– По твоему лицу этого не заметно, – заявил Студеникин. – А вот костяшки на руках сбиты.
Я дёрнул плечом, взглянул на свои кулаки.
– Говорю же: спать хотел, – сказал я. – Поэтому не до разговоров мне было.
– Хорошо дерёшься? – поинтересовался Туча.
– Нормально дерусь, – ответил я.
– Боксёр? – спросил Студеникин.
Я кивнул.
– Какой разряд?
– Любитель, – сказал я. – Так… в школе немного позанимался. И в армии… чуть-чуть.
Студеникин покачал головой.
– Макс, ты у нас в общежитии новенький, многое не знаешь и не понимаешь, – сказал он. – Ты… поосторожнее с этими слабоумными бычарами. Я про Ряху и Харю говорю. Они злопамятные. И злобные. Могут и толпой навалиться. Как на Марка Камнева в прошлом году. Он им морды сначала набил. Потом они его хорошо железками отделали. Марк почти месяц в больнице пролежал.
– Хорошо, что вообще живой остался, – произнёс Туча.
– Вот именно, – поддакнул Студеникин. – Макс, ты… если вдруг что… к нам в комнату приходи. На третий этаж. У нас там дружная компания собралась. Нас уже почти не трогают. Потому что мы и сами кого хочешь… тронем. Вся эта Ряховская свора с нами теперь даже здоровается. Чувствуют, что мы их и без зубов можем оставить. Но всё равно, Макс. Лучше… стороною их обходи.
Я тряхнул головой и пообещал:
– В следующий раз так и сделаю.
– Это не трусость, Макс, – сказал Андрей. – Это благоразумие.
– С дураками лучше не связываться, – поддакнул Туча.
Он хмыкнул и сказал:
– Только я не понял: а Ряха с Харей-то куда свалили? Да ещё и с вещичками. Может, они всё же допрыгались? Может, натворили чего? А, пацаны? Может, они теперь вообще… в розыске?
– Неплохо было бы, – сказал Студеникин.
– Точно.
* * *
Разгрузка вагона на этот раз показалась мне увеселительным приключением – после сегодняшней прогулки по крыше общежития. Я носил ящики с бутылками из вагона в тентовый прицеп фуры. Чувствовал, что земля недалеко: примерно в метре у меня под ногами. Поэтому голова не кружилась, ноги не дрожали. Я будто бы прогуливался по проспекту. Думал о том, что лучше сойдусь в кулачном бою с чемпионом мира по боксу, чем снова полезу на высоту. Пообещал себе, что теперь меня не заманят на крышу никакими коврижками. Вдохнул без особого отвращения ароматы креозота и водки. Прислушался к рассказу Студеникина.
Андрей сегодня во время разгрузки снова заменил нам радиоприёмник. Он болтал без умолку. Сыпал байками и шутками, на ходу сочинял стихи. Главной темой его сегодняшних шуток стали Ряхов, Прошин… и я. Студеникин описал в стихах мою стычку с Ряхой и Харей в общежитии. Величал меня в своём творении «грозным» Сержантом. Пятикурсников назвал «салагами-переростками». Поэма страдала от отсутствия рифм. Но возмещала этот недостаток избытком юмора. Получился у него эдакий средненький рэп. О чём я Студеникину и сказал. Тот пошутил, что однажды «бросит» нас и вагоны с водкой, подастся на эстраду.
Уже после загрузки первой фуры я почувствовал себя невероятно уставшим. Болевшие ещё с прошлого раза мышцы потребовали отдыха. Но притихли, едва только я им пригрозил, что снова полезу на крышу. Я с безразличием понаблюдал за тем, как Туча загрузил мне в сумку бутылки с водкой. Не нашёл в себе физических сил для того, чтобы отказаться от его «помощи». Вторую фуру мы заполнили едва ли не быстрее, чем первую. Словно первая была разминочной. Я почувствовал себя по окончании работы бесчувственным зомби. Не улыбался в ответ на подколки Студеникина, возвращался в общежитие словно на автопилоте.
На вторые заработанные мной сто тысяч рублей игра не среагировала. Я отметил этот факт с безразличием уже на подходе к общежитию. Особенно не расстроился – лишь апатично вздохнул. Кореец ещё в метро нам напомнил, что на вахте снова дежурила Мымра. Поэтому к входу в общагу мы не пошли – сразу же направились к пожарной лестнице. Уже взбираясь на второй этаж, я вспомнил о случае с Тучей: когда Тучин уронил сумку с водкой. Поэтому свою сумку благоразумно придержал за ручки. На этот раз мы обошлись без аварий. На третьем этаже я пожал своим сегодняшним соратникам руки на прощанье.
Около лестницы встретил большую и шумную группу студентов. В которой заметил знакомые лица. Навстречу мне шагнул Персиков. Назвал меня… Сержантом, обменялся со мной рукопожатиями. Протянули мне руки все парни из его компании. Они смотрели на меня едва ли восторженно, заискивающе заглядывали мне в глаза. Сержантом меня обозвали почти с десяток человек, пока я отвечал на приветствия. С нескрываемым интересом меня рассматривали и девчонки. В том числе и Люся Кротова (сегодня она была без Гарика – тот работал в «Ноте»). Я поинтересовался у Персикова, где сейчас Дроздов и Мичурин.
Персик указал пальцем на потолок и сообщил:
– Домой пошли. Колян пошёл. А Васю понесли.
Я нахмурил брови.
Спросил:
– Что случилось?
Персик примирительно вскинул руки.
– Всё нормально, – заявил он.
– Мичурин нажрался, как свинья, – сообщила Кротова.
Люся кривовато улыбнулась – я сообразил, что она тоже далеко не трезвая.
– Понятно, – произнёс я.
Поправил на плече лямку сумки и зашагал по ступеням на четвёртый этаж.
– Сержант! – окликнул меня Персик.
Я повернул в его сторону лицо.
– Сержант, может… ты присоединишься к нам? – спросил Персиков.
Он развёл руки, будто решил меня обнять.
– С нами весело! – заверила меня Кротова.
Она хитро прищурилась и приосанилась.
– Вижу, что вы уже весёлые, – сказал я.
Покачал головой и громко добавил:
– Не сегодня! Устал. Желаю вам весело погулять.
Заметил разочарование в Люсином взгляде. Такое же разочарование промелькнуло и в глазах трёх других девчонок, что стояли в компании Персикова (ни одна из них не выглядела трезвой). Я взмахнул рукой – отогнал от своего лица табачный дым и взгляды студентов. Звякнул бутылками с водкой и пошёл на шестой этаж. По пути к своей комнате я на каждом из этажей замечал следы подготовки студентов Московского физико-механического университета к начинавшимся с завтрашнего (точнее, уже с сегодняшнего) дня занятиям. Переступал через пустые бутылки, обходил пахучие лужицы.
На шестом этаже встретил второкурсника (судя по его возрасту). Он меня не узнал – окинул меня подозрительным взглядом и прошёл мимо. Дверь в свою комнату я увидел приоткрытой. Перешагнул порог и сразу же услышал, как Мичурин «крикнул» в стоявший около его кровати красный пластмассовый таз (тот самый, в котором несколько дней плавала моя джинсовка). Увидел, что Колян придерживал Василия за плечо и наблюдал, как тот выбрасывал в таз сегодняшнюю закуску. Я поздоровался с ухмылявшимся Дроздовым, поставил около холодильника сумку с водкой, прошёл через комнату и открыл нараспашку окно.
Повернулся к вновь закричавшему в таз Василию.
Встретился взглядом с глазами Дроздова и сказал:
– Вижу, что неплохо вы погуляли.
Колян кивнул, пьяно улыбнулся (я задумался: пьяный Том Круз улыбался так же?).
– Ага, – произнёс Колян. – Весело было.
Я указал на Василия и заявил:
– Веселье только началось.
Дроздов хмыкнул.
– Ага. Васёк перебрал. Слегонца.
Я приподнял брови.
– Слегонца?
Колян кивнул и пояснил:
– «Барбаросса» – дерьмо. Полное.
Я бросил в пакет набор для душа, повесил на плечо полотенце (невольно вспомнил про пожарный рукав и нахмурился).
Пожелал:
– Удачи вам. Я в душ. Скоро вернусь.
* * *
Ночью с тридцать первого августа на первое сентября мы с Коляном по очереди следили за тем, чтобы Мичурин не улёгся на спину и не захлебнулся. Протрезвевший к утру Дроздов поклялся, что «в жизни» не нальёт больше Василию «ни капли».
Я провёл бессонную ночь (как мне показалось), но всё же увидел сон. В этом сне я дрался с Ряхой и Харей… на крыше общежития. Несколько раз я побывал в этом сне буквально «на краю». Но так и не свалился на тротуар.
Потому что в очередной раз «закричал» Мичурин. Колян спохватился раньше меня: он наклонил Василия над тазом. Я снова закрыл глаза… за пару секунд до сигнала будильника.
* * *
Чайник я утром вручил молчаливому зевающему Дроздову. Сам понуро побрёл в умывальню. По пути я встретил с десяток хмурых и опухших от хронического «недосыпания» студентов. Вернулся в комнату – отправил задремавшего на стуле около стола Василия сполоснуть таз. Вася печально вздохнул, но выполнил моё распоряжение.
Чай мы пили под аккомпанемент из жалобных Васиных стонов. Василий проклинал водку, плохую закуску, неудобную кровать, сентябрь, будильник и даже университет. Он устало вздыхал, кривил губы при виде бутербродов. Я настоял, чтобы он выпил две чашки сладкого чая. Мичурин пробубнил неразборчивый ответ, но повиновался.
Первому учебному дню не порадовалась даже погода. Небо затянули серые облака. Прохладный ветер тряс над нашими головами листвой. Слетевшиеся поглумиться над нами вороны провожали нас до метро громкими криками. Джинсовка ещё не высохла. Поэтому я прихватил с собой свитер. Не зря прихватил: погода напомнила, что сентябрь – это уже не лето.
В метро я снова напомнил себе, что нахожусь не в Питере. Схема Московского метрополитена показалась мне запутанной паутиной в сравнении с хорошо знакомыми питерскими ветками. На станции «Киевская» мы перешли на Кольцевую линию. По ней добрались до оранжевой ветки. Там я в компании второкурсников снова выбрался на свежий воздух.
Отметил, что пространство около станции метро «Октябрьская» походило на площадку молодёжного фестиваля. Сюда сегодня будто бы съехались все студенты Москвы. Вот только они не задерживались около выхода из метро, спешили к своим учебным заведениям. Я скользнул взглядом по скорбным лицам студентов, вдохнул запах варёных сосисок (около метро продавали хот-доги).
Уже по пути к зданию Московского физико-механического университета я узнал, что наш универ около станции метро «Октябрьская» не единственный. Дроздов и Мичурин мне сообщили, что здесь же находились два других ВУЗа: Московский государственный институт стали и сплавов и Московский горный университет. Потому-то тут и было не протолкнуться от студентов.
Мы прошли мимо МИСиСа и МГГУ до того, как подошли к нашему универу. Поток двигавшихся вместе с нами людей стал заметно меньше. Мы прошагали мимо окрашенного в чёрный цвет металлического забора. Прятавшиеся за забором клёны помахали нам листвой, словно поторапливали. Вместе с Дроздовым и Мичуриным я прошёл мимо гостеприимно распахнутых ворот.
– Макс, вон там ваших собирают, – сказал Колян.
Он указал рукой в направлении небольшой площади, за которой виднелся окружённый клумбами бюст Ленина. На площади толпились несколько групп студентов. В центре каждой из этих групп стоял человек с табличкой. Я пробежался взглядом по надписям на табличках, отыскал аббревиатуру «ГТ-1-95», которая значилась у меня в общажном пропуске.
Рядом с этой табличкой уже топтались примерно полтора десятка человек. Саму табличку держал в руке длинный тощий парень («Аркадий Сергеевич Мамонтов, 17 лет») – первокурсник, судя по возрасту. На лице тощего Мамонтова застыла глуповатая, но горделивая улыбка. Поэтому я сразу предположил, что именно этого парня назначили старостой моей группы.
Я пожелал удачи своим соседям по комнате. Побрёл к одногуппникам. Сообразил, что не помню свой первый день в Питерском горном. Это значило, что ничего интересного тогда не случилось. Поэтому от сегодняшнего дня я не ждал ничего хорошего, да и плохого – тоже. Хотя мысли о том, что я снова первокурсник меня совершенно не радовали.
Одногруппники встретили меня настороженными взглядами. Мамонтов оглядел меня с ног до головы, деловито открыл тонкую ученическую тетрадь и поставил карандашом «галочку» в списке напротив моей фамилии. Я пожал протянутые мне руки парней (всем исполнилось по семнадцать лет). Взглянул на двух затесавшихся в нашу компанию девиц.
Окинул взглядом темноволосую «Марию Ильиничну Воробьёву, 17 лет». Подумал о том, что у девицы очень знакомая внешность: длинные, словно нарощенные ресницы и пухлые, будто бы накачанные губы. Отметил, что для нынешнего времени Мария выглядела необычно. В отличие от своей «совершенно обычной» спутницы «Вероники Юрьевны Терентьевой, 17 лет».
Терентьевы взглянула на меня печальными глазами.
Я не удержался и сказал ей:
– Привет, Ника.
Терентьева растерянно моргнула.
– Мы знакомы? – спросила она.
В её вопросе я не заметил ни кокетства, ни негодования – услышал лишь нотки удивления.
– Знакомы. Теперь. Я ведь только что представился.
Я услышал позади себя знакомый смех, обернулся. Увидел шагавший в нашу сторону квартет девиц из шестьсот тринадцатой комнаты. Ольга Старцева и Валентина Лесонен шли чуть впереди своих подруг (это их смех привлёк моё внимание). Наташа Зайцева и Оксана Плотникова на шаг отстали от своих подруг. Они выглядели серьёзными, оглядывались по сторонам.
Зайцева взглянула на табличку в руках Мамонтова. Скользнула равнодушным взглядом по Аркашиному лицу. Затем она увидела меня. Я подмигнул Наташе – та вежливо улыбнулась. Аркадий Мамонтов при виде квартета из «иногородних» девиц важно приосанился, выпятил грудь. Он деловито поинтересовался именами девчонок. Те поочерёдно представились.
Мамонтов отметил девиц в тетради и с важным видом заявил, что назначен старостой нашей группы (подтвердил мою догадку). Сообщил нам, что списочный состав нашей группы двадцать пять человек. Из них девятнадцать парней и только шесть девчонок. Стоявшие рядом со мной парни печально вздохнули (словно за пределом нашей группы женщин для них не было).
А вот Маша Воробьёва отреагировала на сообщение старосты иначе. Она обронила: «Прекрасно». Кокетливо убрала за ухо локон чёрных явно совсем недавно завитых волос. Посмотрела на меня, улыбнулась. На меня взглянула и Ника Терентьева. Её взгляд скрестился на моём лице со взглядами Лесонен, Старцевой, Плотниковой и Зайцевой.
Обожгли меня недовольными взглядами и парни. Они будто бы заподозрили во мне главного конкурента за внимание со стороны наших одногруппниц. Я усмехнулся. Подумал о том, что здесь, в Москве, я прошлые ошибки точно не допущу. Клуб разбитых сердец мне здесь не нужен. Поэтому я не заговорил с девчонками – сделал вид, что разглядываю фасад университета.
В университетском дворе около бюста Ленина мы простояли до сигнала бородатого преподавателя. Тот жестом подозвал к себе нашего старосту, отдал ему распоряжение. Мамонтов сообщил нам, что «пора в аудиторию». Он возглавил нашу группу, которая пошла к входу в университет во главе других групп озиравшихся по сторонам первокурсников.
Мы поднялись по ступеням к массивным деревянным дверям, вошли в вестибюль главного здания Московского физико-механического университета. Я полюбовался на ходу на мозаичные панно, где застыли изображения рабочих и учёных. Взглянул на портреты неизвестных мне мужчин (золотистые буквы с именами над ними в воздухе не парили).
Прошёл по коридорам мимо высоченных окон с широкими похожими на лавки подоконниками. Полюбовался на старинный паркет и на окрашенные в зеленоватые тона стены. Проследовал вместе с другими первокурсниками на второй этаж. Прошёл мимо стендов кафедры Горного дела. Переступил порог рядом с гостеприимно распахнутыми двустворчатыми дверями.
Шагнул в сторону преподавательского стола и кафедры, пропустил мимо себя поток первокурсников. Запрокинул голову и осмотрел лекционную аудиторию, похожую на зал в кинотеатре. Невольно взгрустнул. Потому что ещё недавно искренне понадеялся: больше не ступлю в подобные кабинеты. Почувствовал на себе взгляды. Женские.
С пятого ряда (со стороны окна) меня подзывали на «занятое» место костомукшанки: Ольга Старцева и Валентина Лесонен. Они улыбались мне, и сигналили, что место между ними «свободно». С противоположной части аудитории мне улыбались москвички: Маша Воробьёва и Ника Терентьева. Они тоже мне показывали на свободное место.
Я усмехнулся и шагнул вглубь аудитории.
Глава 20
Под моими ногами застонали деревянные ступени. Они будто бы возмутились моим выбором. Потому что я не пошёл ни к Старцевой и Лесонен, не двинулся и к моим одногруппницам москвичкам. Я отыскал взглядом в аудитории единственного более-менее знакомого мне человека. К нему и направился – под прицелом пропитанных недовольством и разочарованием женских взглядов. Поднялся по центральной лестнице, подошёл к сидевшей рядом с ней в восьмом ряду Наташе Зайцевой. Указал рукой на пустовавшее рядом с Наташей место и поинтересовался, не занято ли оно.
Зайцева вскинула на меня глаза, блеснула линзами очков. Секунду промедлила и всё же покачала головой. Она привстала. Я протиснулся мимо неё, вдохнул сладковатый запах духов. Чиркнул по Наташиной ноге коленом – мне почудилось, что мочки Наташиных ушей порозовели. Я уселся на свободное место. Отметил, что в паре метров дальше меня (в сторону окна) разместился Аркаша Мамонтов (староста группы ГТ-1-95) и ещё два моих одногруппника. Они явно не порадовались моему появлению. Словно испугались, что я помешаю им с аппетитом грызть гранит науки.
Я прижал к столешнице ладони и снова посмотрел по сторонам. Проигнорировал девичьи взгляды. Отметил, что состав других групп кафедры Горного дела примерно такой же, как и в нашей. Соотношение мужчин и женщин в них было примерно четыре к одному в пользу сильного пола. Невольно пожалел о том, что игра зачислила меня на кафедру Горного дела, а не в медицинский или педагогический факультеты того же МГУ. Всё же рассматривать во время скучных лекций заполненные девчонками аудитории было бы приятнее, чем видеть вокруг себя хмурые мужские лица.
За грязными стёклами огромных окон я рассмотрел окна соседнего учебного корпуса и затянутое облаками небо. Эта картина была такой же мрачной, как и моё настроение. Я увидел вокруг себя лица вчерашних школьников, воодушевлённых первым шагом во взрослую жизнь. Даже сидевшая рядом со мной Зайцева, никогда не мечтавшая (по её словам) стать горным инженером, выглядела бодрой и радостной. Я встретился взглядом с Наташиными глазами, натянуто улыбнулся. Сдержал желание громко выругаться и покинуть аудиторию. Скрестил на груди руки, посмотрел в сторону лекторской кафедры.
«Что я здесь делаю?» – промелькнула в голове мысль. Я снова подумал о том, что повторная учёба в университете – это не лучшая трата времени. Это походило на обман. Ведь я уже прошёл через все эти круги нудного ада – там, в Питере. Диплом инженера совсем недавно был у меня в руках. Уже тогда он не казался особенно желанным. Но он был той самой наградой, которая говорила: пять лет мучений прошли не зря. Теперь же эту награду у меня отняли. И вновь помахали ею у меня перед лицом, точно морковкой. Чтобы я снова погрузился в зубрёжку этих никому не нужных лекций.
Там, в «родном» две тысячи двадцать шестом году, я бы попросту махнул на эту повторную учёбу рукой и отправился домой. Вот только мой костомукшский дом пока не существовал (мои родители пока не переехали в Костомукшу и даже ещё не познакомились). Мой аватар приехал в Москву из города Апатиты… где сам я никогда не был. О своей нынешней «семье» я не имел никакого представления. В полученных на старте игры вещах я не нашёл никаких сведений о прошлом моего аватара. Кроме штампа в паспорте с информацией о предыдущем месте прописки и сведений из военного билета.
В прошлый раз я тратил в Санкт-Петербурге родительские деньги. Подрабатывал нечасто и неохотно. Теперь же я понятия не имел, получу ли хоть рубль от своей «игровой» родни. Игра уже в первые дни моего пребывания в Москве намекнула, что халявными деньгами меня тут баловать не будут. Я заметил, что в аудиторию вошли трое мужчин, похожих на преподавателей. Два преподавателя выглядели похожими: невзрачные, невысокие, лысоватые, в серых костюмах. Третий выглядел представительно: широкоплечий пузатый мужчина с холёным лицом и слащавой улыбкой.
Один из «невзрачных» прошёл к лекционной кафедре («Михаил Витальевич Кононов, 54 года»), жестом призвал собравшихся в аудитории студентов к тишине. Первокурсники послушно замолчали, замерли на своих местах. Кононов бодрым голосом сообщил, что является деканом нашего факультета. Толкнул короткую вступительную речь (такую же скучную, как и его костюм), пожелал нам удачи в учёбе, представил явившихся вместе с ним «коллег»: заместителя декана нашего факультета «по учебной части» (Глеб Петрович Тихий, 45 лет') и заведующего кафедрой «Горное дело» («Олег Ильич Савин, 59 лет»).
После декана за кафедру встал «представительный» Савин, профессор и автор многих изобретений, как отрекомендовал его нам декан. Заведующий кафедрой поздравил нас с поступлением в университет. Вкратце пересказал нам историю университета. Пообещал светлое будущее дипломированным выпускникам. Похвастался своими научными достижениями. Говорил он тихим скрипучим голосом. Но не нудно. Я выслушал его стойко, ни разу не зевнул. Поймал себя на мысли, что позабуду содержание приветственных речей уже к вечеру. Как позабыл те речи, которые услышал на первом курсе в Питере.
После первой лекции, которую я мысленно окрестил «Разговоры о главном», заместитель декана представил нам кураторов групп. Нашей группе достался худой доцент с крысиным лицом («Фёдор Михайлович Толстой, 46 лет»). По окончании первой лекции Толстой отвёл нас в учебный класс, заставленный старыми (повидавшими ещё «застойные» советские времена) партами. Мы расселись там по двое. Я занял третью парту около окна. Ко мне нерешительно подсел большеглазый ушастый паренёк. Представился мне («Павел Романович Уваров, 17 лет»). Сообщил, что он местный: москвич.
Я оглядел класс: пробежался взглядом по застывшим над головами моих одногруппников золотистым надписям. Обнаружил, что все мои одногруппники вчерашние школьники (всем исполнилось только семнадцать лет). Почувствовал себя воспитателем детского сада: даже мой аватар был старше всех этих детишек на три года – реального же меня отделяла от них настоящая вечность (длинною в семь лет). Куратор устроил нам перекличку. Я к его словам не прислушивался: с именами и фамилиями своих одногруппников уже ознакомился. Лишь отметил, что наш староста окончил школу в Курске с золотой медалью.
– Моё имя запомнить легко, – сказал куратор. – Как и фамилию. Я дважды великий русский писатель. Наполовину Достоевский, наполовину граф Толстой.
Он выдержал паузу, чтобы мы оценили «шутку» – сидевшие за первой партой Старцева и Лесонен вежливо хихикнули.
– Я тоже окончил Горный факультет нашего Московского физико-механического университета, – сообщил Толстой. – Поэтому ответственно заявляю: всех выпускников нашего университета ждёт великое будущее. Всех вас. Если только вас не отчислят из университета за прогулы или за плохую успеваемость.
Фёдор Михайлович разъяснил нам организационные вопросы, разбавляя давно заученные «стандартные» фразы шутками в стиле второсортных стендап-комиков. Он молодецки улыбнулся девчонкам, отечески погрозил пальцем парням. Уже в начале его выступления я всё же зевнул. Заметил, что мой сосед по парте прилежно конспектировал едва ли не каждое слово куратора. Я сообразил, что не прихватил сегодня на занятия ни тетради, ни даже ручку. Словно сомневался, что меня тут действительно заставят учиться. Я вздохнул и посмотрел за окно на серое московское небо.
Куратор нам сообщил, что уже сегодня нас ждут «настоящие» лекции. Хотя я рассчитывал, что первого сентября нас учёбой не загрузят. Однако третьим занятием у нас сегодня значилась в расписании лекция по физике. Я невольно закатил глаза, когда услышал эту информацию. Потому что в прошлом сбился со счёта, сколько зачётов и экзаменов я сдал по всевозможным «физикам» там, в Санкт-Петербургском горном университете. Названия большинства этих связанных с физикой предметов я уже благополучно позабыл. Теперь с тоской подумал о том, что скоро мне их снова напомнят.
* * *
После общения с Толстым (который не граф и даже не писатель) наша группа в полном составе бодрым шагом отправилась в лекционную аудиторию (в ту самую, где мы недавно познакомились с университетским начальством). Там я снова уселся рядом с Зайцевой. Точнее, это она присела рядом со мной. Потому что я добрался до облюбованного мною двумя часами раньше места раньше Наташи. Увидел, как Зайцева разложила перед собой на столешнице школьный пенал и тетрадь со сменным блоком. Заметил, как Наташа скосила глаза в мою сторону: на пустовавшую передо мной парту, украшенную многочисленными надписями.
– Максим, ты лекции конспектировать не будешь? – спросила Зайцева.
Я пожал плечами и ответил:
– Думал, нас отпустят сразу после собрания.
Наташа щёлкнула металлической сердцевиной тетради и вынула из неё чистый лист. Сдвинула его в мою сторону. Достала из пенала шариковую ручку и тоже передала её мне.
– Вот, – сказала она. – Пиши.
Я поблагодарил её – в тот самую секунду, когда в аудиторию вошёл узкоплечий лысый мужичёк в сером костюме (я заподозрил, что подобные костюмы в этом универе считались спецодеждой для преподавателей). Мужчина подошёл к преподавательскому столу, чуть запрокинул голову – направил на сидевших в центре аудитории студентов свою ухоженную козлиную бороду. «Павел Павлович Потапов, 45 лет», – прочёл я надпись над его головой. Павел Павлович опустил взгляд на столешницу, где старосты сложили в стопку журналы посещаемости. Уселся за стол. В аудитории тут же воцарилась тишина.
Преподаватель представился, сообщил, что проведёт перекличку.
– Трипер, – шепнула Зайцева.
Я удивлённо вскинул брови и переспросил:
– Что?
– Трипер, – повторила Наташа. – Такое прозвище у нашего физика. Мне это девчонки со второго курса сказали. Павел Павлович Потапов. Три «П». Поэтому – Трипер.
Я усмехнулся.
– Повезло мужику с кликухой.
Наташа тоже улыбнулась (я увидел лишь одну ямочку), тряхнула головой.
– Да, уж, – сказала она. – Очень повезло.
Трипер приступил к перекличке. Начал с нашей группы. Я прилежно вскинул вверх руку, когда услышал свою фамилию. На секунду встретился взглядом с глазами преподавателя. Потапов опустил взгляд на страницу журнала и озвучил следующую фамилию. Я уподобился прочим студентам: отыскал глазами названного Трипером студента. Потапов озвучивал фамилии громко и чётко. Уже через пару минут он отложил наш журнал в сторону и открыл журнал группы ГТ-2-95. Я от скуки находил взглядом в аудитории поднятые вверх руки студентов. Задерживал взгляд на женских лицах – увидел два вполне милых личика.
Из знакомых в аудитории я увидел только костомукшан, которых встретил в день их заселения в общагу. Двое из этих парней оказались со мной в одной группе. Остальных зачислили в группу ГТ-3-95.
Трипер захлопнул журнал третьей группы, в очередной раз нацелился в средние ряды аудитории своей заострённой бородой. Он оповестил нас о том, что в первом полугодии у наших групп будет зачёт по физике. Но уже летом мы сдадим по этому предмету экзамен. Преподаватель нас заверил, что «поблажек никому не будет». Призвал нас сразу отнестись к занятиям серьёзно. Чтобы уже в следующем году никто из нас не отправился в армию, где нас «безусловно» ждали с распростёртыми объятиями. Трипер усмехнулся и поднялся из-за стола. Его гладкая на вид лысина блеснула в свете ламп, словно натёртая воском.
