Текст книги "Статус: студент. Дилогия (СИ)"
Автор книги: Андрей Федин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)
Глава 10
Едва заметно покачивалась плотная тёмная штора. Прямоугольник окна позади неё я не увидел, словно на улице уже стемнело. Тихо рычал притаившийся у стены холодильник. Монотонно гудел системный блок компьютера. Защита экрана пока не сработала – монитор по‑прежнему был единственным источником света в комнате. В спину мне давили прятавшиеся внутри матраса плотные комки.
Подушка у меня под головой источала аромат женских духов и почти полностью заглушала кофейный запах, который я уловил, когда явился в эту комнату. Я сообразил, что здесь, в тысяча девятьсот девяносто пятом году ещё не выпил ни одной чашки кофе. Мои соседи по комнате недолюбливали этот напиток, предпочитали ему напитки покрепче.
Наташа остановилась в шаге от стола – в линзах её очков отразился украшенный строчками текста, будто орнаментом, экран монитора.
Зайцева выждала, пока я занял удобное положение на кровати, спросила:
– Максим, ты это серьёзно? Пришёл ко мне, чтобы поболтать? Сейчас?
Я кинул – насколько позволила принятая мной расслабленная поза.
Взглянул снизу вверх на Наташины очки (глаз я под ними не увидел) и ответил:
– Я серьёзен, как никогда. Литература – это очень серьёзная тема. Сейчас идеальное время для разговора о ней… я так считаю.
Зайцева подпёрла кулаками бока, расправила плечи.
– Так, Максим… – сказала она.
Я поднял вверх руку с оттопыренным указательным пальцем и произнёс:
– Не поверишь, Наташа, но я всерьёз заинтересовался этой темой. Литературной. После того, как пообещал себе… и тебе в том числе, что напишу книгу – совсем скоро. Я перебирал в памяти все прочитанные и просмотренные в… библиотеке статьи и книги. Вспомнил много чего интересного. Захотел поделиться этим с родственной душой.
Я улыбнулся и заявил:
– Наташа, в этом общежитии и в этом университете ты единственная, кто поймёт мой интерес. Поймёт и разделит его. Разве не так? Все остальные смотрят на литературу с точки зрения потребителей развлекательного контента. Технари, что с них возьмёшь. Меня же интересует взгляд с иной стороны: со стороны создателей историй. Понимаешь?
Зайцева дёрнула плечами – на секунду оголила участок ног над своими коленями.
– Не очень, – призналась она.
Чуть склонила набок голову.
Я улыбнулся. Потому что заметил: Зайцева проглотила брошенный мною крючок.
Градус моего настроение поднялся и по причине того, что время шло – игра безмолвствовала. Штраф за проигноренный мною секс с Улицкой пока не прилетел. Уже не прилетит?
«Могли бы тогда поощрить пятью очками опыта, – подумал я, – раз уж я сделал всё правильно. Зажали…»
Я хмыкнул и вслух сказал:
– Наташа, знаешь, с чем сравнил процесс написания книги небезызвестный нам с тобой Стивен Кинг?
Я снова оттопырил палец.
Зайцева послушно задержала на нём свой взгляд.
Наташин халат снова подпрыгнул и слегка оголил ноги.
– С чем? – спросила Зайцева.
Я улыбнулся и сообщил:
– Кинг сравнил его с телепатией. Догадываешься, почему?
Я посмотрел на линзы очков.
Наташа покачала головой.
– Нет.
– Телепатия – это способность мозга передавать мысли и образы другому мозгу на расстоянии. Улавливаешь мою мысль? Что, по‑твоему, делают писатели? Писатели передают свои мысли, чувства и эмоции читателям. Что это, если не телепатия?
Я указал пальцем в сторону стола, на монитор, сказал:
– Сегодня ты написала текст. Чуть позже его прочтут другие люди. Они увидят заложенные тобой в слова мысли и образы. Сделают это у себя дома или в вагоне метро: в другом районе Москвы, в другом городе или даже в другой стране. Но это ещё не всё.
Я буквально почувствовал: в Наташином взгляде растаяла настороженность, сменилась интересом.
– Читатели прочтут твой текст не сегодня и не завтра. Не в тот миг, когда ты его написала. Это значит, что твои мысли преодолеют не только расстояние – они пройдут сквозь время, окажутся в будущем. Найдут адресата и после твоей смерти.
Я развёл руками и заявил:
– Писательство – это сверхспособность. Да. Оно делает тебя, Наташа, сверхчеловеком. Ты влияешь на других людей сквозь расстояние и время. Читатели посмеются и поплачут вместе с тобой. Но не сейчас, а когда твой смех уже стихнет, а слёзы высохнут.
Я заметил на Наташином лице мечтательную улыбку.
Добавил:
– Писательство – это не просто телепатия, это… настоящая магия.
Зайцева покачала головой – светлые пятна‑мониторы пробежались по стёклам её очков из стороны в сторону.
– Честно говоря… с этой точки зрения я на свою работу ещё не смотрела, – призналась Наташа.
Она снова поправила очки.
– Зато я об этом много размышлял. Интересовался этой темой. Откопал много чего интересного и познавательного. Поделюсь с тобою добытой информацией. Если хочешь, конечно.
Улыбнулся и тихо спросил:
– Хочешь?
Зайцева кивнула.
– Хочу.
Я взглянул на часы и сказал:
– Тогда присаживайся рядом со мной на стул. Слушай.
* * *
– … Кинг обычно пишет первый черновик за несколько месяцев, – говорил я, – не отвлекается на его редактуру. Спешит, пока история в его голове ещё свежа и не прокисла. Он говорит, что свежесть восприятия истории самим автором очень важна. Когда история тебе нравится, ты заложишь в неё больше эмоций, которые ты прочувствовала вместе с воображаемыми персонажами книги. Пока история жива для тебя – ты оживишь её и для читателей. Она наполнится красками и ароматами, не запахнет плесенью и гнилью скуки. Ведь что такое слова? Слова – это… первичная информация. Помнишь, что сказано в Библии? «Сначала было слово». При работе над книгой все слова принадлежат тебе, писателю. Это ты при помощи слов оживляешь картинки, строишь новый мир.
Я взял с придвинутого к кровати стула чашку с уже остывшим кофе, сделал глоток – смочил горло.
Кофе сладкий, горьковатый. Растворимый.
Я поднял взгляд на сидевшую спиной к столу Зайцеву. Наташины глаза под очками я сейчас почти не видел.
Настольная лампа светила Зайцевой в затылок, прятала её лицо в тени.
Я поёрзал на кровати – уселся поудобнее.
Продолжил:
– Именно поэтому важно с рассказом не затягивать. Редактура и прочие причёсывания текста будут потом. Важно рассказать историю до того, как тебе самой она надоест. Ведь ты всё равно от неё устанешь, рано или поздно. Лучше, чтобы такое случилось ближе к финалу, когда твои персонажи завершат свои дела почти без твоей помощи. К тому времени они заживут своей жизнью. Это Кинг так говорил. Он пишет первый черновик максимально быстро. Как я тебе уже рассказывал. Прячет этот жутко черновой вариант книги в ящик стола на один‑два месяца. Чтобы тот отлежался. Чтобы рассказанная тобой в книге история подзабылась. Чтобы ты через время взглянула на неё будто бы со стороны, словно читатель. Только после такой паузы он пишет второй черновик на основе первого черновика.
Я выдержал паузу. Не дождался Наташиных вопросов.
Зайцева буквально заглядывала мне в рот: доверчиво, заинтригованно.
– При работе над вторым черновиком он проделывает всё то, – сказал я, – что ты, наверняка, проделываешь со своими текстами сразу. Он убирает повторяющиеся слова, пропалывает ненавистные ему наречия. Кинг поставил себе правило: второй черновик должен быть по объёму на десять процентов меньше, чем первый. Поэтому сокращает оказавшиеся лишними описания и диалоги. Снимает со стен развешанные в начале истории, но так и не выстрелившие ружья. Про которые позабыл или счёл их ненужными. В некоторых сценах он заостряет внимание читателей на оказавшихся в итоге важными моментах. В общем, дорабатывает историю, ускоряет действие. Только после этого он показывает свою книгу первым читателям. Их отзывы учитывает при доработке романа в «чистовом» варианте.
– Максим, получается: не нужно никому показывать свою книгу, пока её не напишешь до конца? – спросила Зайцева.
Она дёрнула плечом и сообщила:
– Ну… я раньше так и делала. Показывала рассказы… уже потом. А это…
Наташа указала на монитор, где светилась в темноте яркая точка‑лампочка.
– Эту книгу я показывала только тебе… пока, – сказала Зайцева.
Я покачал головой.
– Ничего подобного я не говорил. Я лишь пересказал тебе слова Стивена Кинга. Он описал свои методы работы. Но у каждого писателя они индивидуальны. Не равняйся в этом на авторитеты – вырабатывай собственные привычки. Да, попробовать советы Кинга тебе никто не помешает. Только не смотри на них, как на обязательную инструкцию. Я читал про писателей, которые выкладывали на суд читателей свои произведения кусками, по мере их написания…
– Так делал Александр Дюма, – сказала Наташа. – Я об этом читала. Он публиковался в газетах.
Я кивнул, произнёс:
– Вот тебе и пример. Применить советы мэтров литературы можно. Но не обязательно. Потому что таких советов много. Некоторые из них противоречат друг другу. Сам Кинг писал, что не нужно копировать других. Правда, при этом он имел в виду стиль письма. Но я уверен: на прочие аспекты писательской работы этот совет тоже применим. Не будь Стивеном Кингом – будь Натальей Зайцевой. Покажи читателям свою индивидуальность, заинтересуй их собой и своей работой.
Я развёл руками.
– Станешь сравнимой с Пушкиным или Гоголем. Только Зайцевой.
Наташа улыбнулась.
– Сам‑то ты, Максим, Гоголем когда станешь? – спросила она.
Я развёл руками.
– Мечтать не вредно. Чтобы стать писателем – нужно написать книгу или, хотя бы, рассказ. Я пока теоретик, а не практик. Но практикой я тоже займусь. Обязательно. Как говорится, в жизни нужно попробовать всё.
– Когда ты попробуешь? – спросила Наташа.
Она не сводила с моего лица глаз.
– Написать книгу? – уточнил я.
– Да.
– Ну…
Я замолчал.
Потому что щёлкнул замок, резко распахнулась входная дверь.
Я повернул голову, увидел силуэт шагнувшего на порог человека.
Вспыхнул верхний свет. Мы с Наташей почти синхронно вскинули руки и прикрыли глаза. Из‑под ладони‑козырька я посмотрел на шагнувшую в комнату Оксану Плотникову.
Ксюша всплеснула руками, прижала их к своей груди. Ойкнула. Взглянула сперва на меня, затем на Зайцеву.
– Это… да… – пролепетала Оксана. – Прошу прощения. Я… не знала. Я вам помешала?
Я заметил, как Ксюшин взгляд пошарил по мне, по кровати, по халату Зайцевой.
Зайцева нахмурилась.
– Ксюша! – произнесла она (выделив ударением последнюю в слове гласную). – Не выдумывай того, чего не было. Ты нам не помешала. Мы с Максимом просто разговаривали. О книгах. Потому что в свою комнату Максим вернуться не смог.
Я свесил с кровати ноги, отыскал на полу свои тапки.
Сказал:
– Зато теперь могу. Задержался я тут. Спокойной ночи, девчонки.
* * *
Явился в свою комнату – застал там не только Василия, похожего на объевшегося сметаной кота, но и вернувшегося с празднования дня рождения Дроздова. Невольно взглянул на часы. Обнаружил, что просидел в шестьсот тринадцатой комнате почти пять часов. Сам подивился этому факту. Потому что за это время я прерывал свои лекции о литературе только для того, чтобы прочесть написанную Наташей новую главу её романа. Эту главу мы с Зайцевой подробно обсудили – с точки зрения двух коллег‑ремесленников и с точки зрения читателей. Я подбросил Наташе несколько советов для построения дальнейшего сюжета, который по её признанию слегка «забуксовал» (я нагло спёр для этого идеи из романа Стефани Майер «Сумерки»).
Василий встретил меня довольной улыбкой. Я отметил, что его постель аккуратно заправлена – в таком идеальном виде я Васину кровать ещё не видел. Заметил расставленные на полке тщательно вымытые стаканы. Увидел около урны пустую бутылку. Показал Васе поднятый вверх большой палец. Отвлёкся на разговор с Дроздовым: Колян забросал меня вопросами и упрёками. Он выяснил, куда я внезапно исчез. Удивился, когда услышал: я сменил общество Цветаны Улицкой на беседы с Наташей Зайцевой. Заявил, что мой неожиданный уход расстроил Цветану – «Цветка даже поплакала». Я хмыкнул и ответил, что «поплачет – меньше пописает». Поинтересовался, знал ли Колян о том, что Улицкая – подружка Андрея Студеникина.
– Так они же со Студеникиным… всё, – ответил Колян, – расстались. Вроде бы.
– Это «всё» случилось пару дней назад, – сказал я. – Поэтому оно ещё не свершившийся факт.
Пожал плечами и заявил:
– Сегодня они в ссоре. Завтра снова помирятся. Найдут виноватого в своих неприятностях.
Колян покачал головой.
– Не помирятся, – сказал он. – Цветка сама сказала, что ты ей нравишься. Это все слышали. У кого хочешь спроси. Хоть у Персика.
– Тем более, мне это не нужно.
– Почему?
– Честно скажу: разок бы я с Цветаной переспал. Но ссориться ради этого «раза» со Студеникиным? Зачем? Да и не по‑пацански это. Это всё равно, что… если ты бы, Колян, переспал с Оксаной Плотниковой, когда она поссорится с Васей.
Дроздов стрельнул взглядом в следившего за нашим разговором Мичурина.
– Ну, ты, Макс, сравнил, – произнёс он.
Василий нахмурился и сказал:
– Я с Максом согласен. Это не по‑пацански.
– Да я бы ни за что!.. – сказал Колян.
– Вот и я не стал.
Мичурин тряхнул головой в поддержку моих слов, убрал в сторону прикрывшую правый глаз чёлку.
– Чтобы вы знали, пацаны, – сказал я, – девчонки по собственной инициативе от парней редко уходят. Они почти всегда перелетают на другой заранее подготовленный аэродром. Понимаете?
Понимания во взглядах Василия и Коляна я не заметил.
Поэтому пояснил:
– Цветана вообразила меня тем самым аэродромом. Очень может быть, что поэтому и поругалась со Студеникиным. Но она ошиблась. Потому что приземлилась бы только в мою кровать. Пару раз. Но не в мою жизнь.
Я развёл руками, спросил:
– Вот зачем мне эта головная боль, парни?
– Ну… Цветка красивая, – сказал Дроздов. – Её многие парни хотят.
– Пусть хотят, – разрешил я. – Мы, мужчины, хотим всех… или почти всех женщин. Вот только секс сомнительного качества не стоит ссоры с приятелем. Я считаю Андрея Студеникина хорошим парнем, достойным уважения.
Добавил:
– Как и тебя, Вася. Как и тебя, Колян.
Я поочерёдно указал рукой на Мичурина и на Дроздова.
– К вашим жёнам и подругам, пацаны, я и пальцем не прикоснусь, чего бы там они себе ни вообразили. Даже не сомневайтесь в этом.
Развёл руками и заявил:
– В мире полно красивых девчонок. А вот друзей у нас не так много.
Я зевнул и махнул рукой.
– Вырубайте свет, пацаны. Я ложусь спать.
* * *
Золотистые надписи вспыхнули в воздухе над моей кроватью до того, как я уснул.
При виде них я поначалу напрягся. Но потом усмехнулся.
Игра сообщила:
Выполнено скрытое задание «Мужская солидарность»
Вы получили 5 очков опыта
* * *
В пятницу во время лекций я снова вспомнил о желании посетить книжную ярмарку в спорткомплексе «Олимпийский». Потому что изнывал во время учёбы от скуки. В школьные годы и во время своего обитания в Питере я не выделил время на чтение классики фантастического и детективного жанра. Этот слой литературы оставался для меня непаханым полем, на обработку которого у меня теперь было предостаточно времени: на занятиях в университете. От скуки я сегодня набросал план сразу четырёх глав. Распланировал продолжение своего романа строго по канонам. Мой всезнающий и всеумеющий персонаж в ближайших главах принесёт новому миру добро и справедливость; накажет всех, кто этим его действиям воспротивится.
По возвращении в общежитие мы с Зайцевой снова задержались около лотка с хот‑догами (Ксюша Плотникова с нами не пошла: она заняла пост у стены около столовой, где уже привычно дожидалась Васиного появления).
– Максим, у меня есть к тебе просьба, – сказала Зайцева.
Я прожевал горячую сосиску и разрешил:
– Излагай.
– Я сегодня вечером уеду… в Санкт‑Петербург. Помнишь, я тебе об этом говорила?
Я кивнул, снова откромсал зубами кусок смазанной кетчупом, майонезом и горчицей булки.
Промычал:
– Ну?
Наташа взмахнула хот‑догом.
– Я переживаю за компьютер, – сообщила она.
Вздохнула и пояснила:
– Светлицкий и Олечкин, наверняка, снова припрутся. Пока меня не будет. Со своими дурацкими дискетами. Сомневаюсь, что девчонки их прогонят.
Наташа взглянула на меня сквозь стёкла очков и попросила:
– Максим, можно я оставлю компьютер у вас в комнате? До завтрашнего вечера?
Я дёрнул плечом, ответил:
– Не вопрос.
– Только…
Зайцева неуверенно улыбнулась.
– … Можно я скажу девчонкам, что это ты меня попросил. Ну… чтобы я оставила тебе компьютер. А то будут потом говорить, что я…
Наташа замолчала, опустила взгляд на хот‑дог.
Я прожевал и заявил:
– Не вопрос: скажи. Хочешь, сам тебя об этом попрошу? При твоих соседках?
Зайцева покачала головой.
– Не надо, – ответила она. – Они и так поверят. Наверное.
Наташа посмотрела на меня и попросила:
– Максим, только вы там… поосторожнее. Ладно? Я переживаю, что…
– Не переживай, – заявил я. – Играть на нём не будут. Обещаю.
Наташа улыбнулась.
Я полюбовался на её ямочки.
– Спасибо, Максим.
* * *
Мы договорились, что Наташин компьютер я перенесу в свою комнату сразу же по возвращении в общагу.
Но скорректировали этот план.
Потому что поднялись на шестой этаж общежития и увидели стоявшего в коридоре Корейца. Тот топтался около своей двери в брюках с наглаженными стрелками, в сером пиджаке и в пластмассовых синих шлёпках. Держал в руке полотенце.
Кореец заметил меня, радостно улыбнулся и сказал:
– Привет, Максим. Представляешь, опять оставил в комнате ключ. Поможешь?
Глава 11
Подробности произошедшего Кореец («Сергей Иванович Верещагин, 27 лет») рассказал Наташе, пока я переваривал его просьбу. Он сообщил Зайцевой, что вернулся в общежитие – прогулялся в умывальную комнату (показал нам свои чисто вымытые ладони). Потом «сунул руку в карман» и вспомнил, что бросил ключ на столе, куда положил и свою папку. Кореец виновато развёл руками, снова улыбнулся. Ответил на Наташин вопрос «что теперь делать»: описал ей уже известный мне способ попадания в комнату с крыши через окно – при помощи пожарного рукава. В ответ на слова Зайцевой о том, что такой способ опасен, Кореец заявил: он уже много раз проделывал этот трюк. Ещё он уточнил, что я ему однажды помог – поэтому «всё знаю».
Кореец поднял на меня глаза и спросил:
– Поможешь, Максим?
Я услышал голоса поднимавшихся на шестой этаж студентов. Уже представил, как сейчас делегирую им задание Верещагина. Сошлюсь на то, что обещал перенести в свою комнату Наташин компьютер…
Зайцева воскликнула:
– Ребята, но это же опасно! Вы с ума сошли⁈
Лучше бы она этого не говорила.
Я кивнул и ответил… Корейцу:
– Разумеется, помогу. Не вопрос.
Почувствовал, как сердце в груди ускорило ритм.
Кореец повесил на ручку двери полотенце и пиджак, отправился к пожарному щиту. Я понаблюдал за его действиями. Изобразил на лице спокойствие и безмятежность.
Кровь пульсировала у меня в висках: отсчитывала секунды до того, как я (добровольно!) полезу на крышу шестиэтажного здания. Словно прошлой прогулки по крыше мне не хватило.
– Ребята, не делайте этого! – сказала Зайцева. – Это же… сумасшествие! А если вы свалитесь вниз? Вы же разобьётесь!
Кореец улыбнулся и махнул рукой.
– Сейчас на крыше сухо, – сказал он. – Даже ветра нет. Это будет, как прогулка по тротуару. Идём с нами – сама в этом убедишься.
– С вами? – переспросила Зайцева. – На крышу?
– Ты там ещё не была? – удивился Кореец. – Там романтично. Ночью. Под звёздами.
Он подмигнул Наташе, повесил на плечо пожарный рукав. Махнул мне рукой и направился к пожарной лестнице. Я бросил джинсовку на перила и последовал за ним: на прямых ногах, затаив дыхание.
Пульсация в ушах скрыла от меня Наташины шаги. Я сообразил, что Зайцева последовала за нами, только когда очутился на пожарной лестнице. Кореец к тому времени уже шагнул на покрытую металлом крышу.
– Наташа, ты‑то куда? – спросил я.
Прикинул: заметила ли Зайцева моё волнение?
Наташа решительно махнула рукой и сообщила:
– Я с вами.
– Высоты не боишься? – уточнил я.
Зайцева покачала головой.
– Боюсь только свалиться вниз, – сказал она. – Но ведь там… не опасно?
Наташа посмотрела на спину уже шагавшего по крыше Корейца.
Линзы её очков блеснули в солнечном свете.
– Сама‑то как думаешь? – спросил я. – Крыша шестиэтажного дома. Примерно восемнадцать метров до земли. Не успеешь сказать «мама», если полетишь вниз. На асфальте станешь похожа на отбивную. На некрасивую отбивную.
Зайцева бросила взгляд вниз, вцепилась руками в поручни.
Подняла на меня глаза.
– Но вы же… полезете, – сказала она.
– У нас там дело, – ответил я. – А у тебя что? Свидание?
Зайцева неуверенно усмехнулась и ответила:
– У меня свидание завтра, в Питере.
– Вот и не суйся на крышу, – сказал я. – Жди здесь. Мы скоро вернёмся.
Наташа на пару секунд задумалась и ответила:
– Хорошо, Максим. Я подожду.
Я улыбнулся и пошёл по ступеням. Неспешно и словно нехотя. Понадеялся, что мои движения снизу покажутся вальяжными, а не заторможенными от испуга. С досадой подумал о том, что на этот раз почти наверняка не получу очки игрового опыта за свой подвиг. Вряд ли игра отметит моё повторное восхождение на крышу наградой за очередное скрытое задание.
Добрался до крыши, не обернулся – потому что там, позади, осталась не только Зайцева, но и виднелся далеко внизу асфальт. Окинул взглядом густые кроны деревьев, похожие с нынешнего ракурса на кусты. Отметил, что в кроссовках идти по крыше удобнее, чем в шлёпках. Добрался до конька крыши; пошёл вдоль него – с показным безразличием поглядывал по сторонам.
Вспомнил слова Верещагина о свиданиях на крыше общежития. Сам себе пообещал, что на подобные свидания не пойду. Потому что вряд ли получу от такого свидания удовольствия. Я проводил взглядом стаю глубей. Всё же признал: с крыши общежития открывался неплохой вид на Москву. Но мне он не показался романтичным. Подобная «романтика» меня не привлекала.
На этот раз Кореец не пустился в объяснения. Он протянул мне украшенный металлическим замком конец пожарного рукава. Второй конец Сергей обернул вокруг своей поясницы. Я уселся на конёк крыши. Бросил взгляд через плечо – порадовался, что с пожарной лестницы меня сейчас не видно. Поэтому всё же прижался к крыше животом (на всякий пожарный случай).
Дальше всё прошло по уже известному мне сценарию. Кореец спустился вниз. Крикнул, что он «на месте». Натяжение рукава ослабло. Я свернул рукав. Пережил примерно полторы сотни пренеприятнейших секунд, когда спускался на пожарную лестницу. Остановился рядом с Наташей, вполне искренне улыбнулся (сердце уже успокаивалось).
Встретился взглядом с Наташиными глазами, сказал:
– Вот и всё. Ничего страшного.
Стряхнул с ладоней ржавчину.
Зайцева покачала головой.
– Мальчишки, вы сумасшедшие, – заявила она.
* * *
Я перенёс в свою комнату компьютер. Подключил его за пару минут до того, как в комнату вошли Василий и Колян. Парни компьютер заметили – поэтому не обратили внимания на сидевшую радом со мной на лавке Зайцеву.
Мичурин и Дроздов с порога синхронно выдохнули:
– Ух, ты!
– Нифига, – ответил я.
Покачал головой.
Положил поверх монитора руку и заявил:
– Это для работы, пацаны. Хотите игрушки – поезжайте в «Ноту». Тем более что завтра воскресенье.
Наташа Зайцева улыбнулась.
Колян и Василий вздохнули: разочарованно.
– Что за работа? – спросил Дроздов.
– Книгу напишу, – ответил я. – Бестселлер. Стану богатым и знаменитым. Мерин четырёхглазый на полученный гонорар куплю, новый. Чтобы вы, пацаны, мне позавидовали.
– Четырёхглазый? – переспросил Мичурин.
Он скривил губы.
– Или Гелендваген, – сказал я. – После решу. Когда допишу роман.
* * *
Наташа Зайцева уехала вечером.
Об её отъезде меня известила заглянувшая к нам в комнату Ксюша Плотникова. Оксана пристально посмотрела мне в глаза, словно считывала мою реакцию на это её сообщение. Я кивнул и в очередной раз подумал: есть ли смысл мне сегодня ехать в Средний Кисловский переулок (в редакцию музыкального журнала). Ведь всё необходимое для работы сейчас было у меня здесь и сейчас.
Всё, кроме тишины и одиночества.
Не помешал бы ещё и кофе, хотя бы растворимый.
Я посмотрел на часы – ларёк около шестого корпуса общежития ещё не закрылся.
* * *
В «Ноту» вечером отправились Василий и Колян.
Они прихватили с собой Ксюшу.
Дроздов и Мичурин шагнули за порог, заперли дверь. Я почти сразу же уселся за стол, включил компьютер. Поставил рядом с собой чашку с парящим пахучим кофе, открыл текстовой редактор и напечатал: «Глава 2».
Невольно вспомнил совсем недавно пересказанные Наташе слова Стивена Кинга: о том, что у писателя должна быть тихая комната и дверь, которая на время работы отгородит его от остального «шумного» мира.
Сегодня такая комната у меня была – самая настоящая, не воображаемая. А вот двери были на любой вкус: и реальная (запертая на замок) и придуманная (такую я воздвигал обычно, когда готовился к экзаменам).
Я усмехнулся, ударил пальцем по клавише «Enter» и продолжил: «В окно башни заглянула луна. Она тут же пугливо спряталась за облако, едва только увидела испачканный кровью наёмного убийцы ковёр…»
* * *
«…В склепе пахло мокрыми камнями. И плесенью. Пламя факела чуть вздрагивало и склонялось в сторону массивной обитой железом деревянной двери, которую я оставил приоткрытой. Пламя осветило таблички с записанными на древнем языке именами, за которыми поколись мощи усопших много веков назад представителей клана Беркутовых. Буквы заблестели и будто бы заплясали в дрожащем факельном свете. Или факел тут ни при чём? Ведь столетия назад Беркутовы были богатым и влиятельным кланом. В строительстве этого склепа наверняка принимали участие маги. Когда‑то их было в клане Беркутовых много. Значит ли это, что в старых надписях на табличках склепа ещё сохранилось заложенное в них волшебство, ставшее теперь запретным? Оно…»
Я невольно вздрогнул: услышал негромкий, но решительный стук. Возникший в моём воображении мрачный образ несуществующего в реальности склепа чуть померк. Сквозь эту будто бы призрачную картину (полностью не развеявшуюся) я увидел знакомую комнату в общежитии, чашку с остывшим кофе на столе. Убрал пальцы с клавиатуры, потёр подуставшие глаза.
Стук повторился. Я сообразил, что раздался он не в склепе – это постучали в дверь моей комнаты. Я посмотрел на экран Наташиного монитора, где события второй главы романа «Наследник древнего клана» прервались на слове «оно». Усмехнулся, когда подумал о том, что это «оно» не имеет никакого отношения к одноимённому роману Стивена Кинга. Это пока только моё «оно».
Я в три глотка допил кофе – взбодрился его горьковатым вкусом. Нехотя выбрался из‑за стола, где осталось незавершённым предложение, состоявшее пока из одного лишь слова. Бросил взгляд на часы – обнаружил, что уже просидел за компьютером полтора часа. Услышал приглушённый дверью мужской голос. Голос произнёс: «Сержант, открой! Ты не спишь?»
– Уснёшь тут с вами, – пробормотал я.
Распахнул дверь – увидел стоявшего в коридоре Андрея Студеникина. Сразу заметил: Студеникин выглядел нарядным (в чёрном костюме с вишнёвым галстуком) и явно нетрезвым (при виде меня пошатнулся, словно в грудь ему ударила мощная струя воздуха). Отметил, что руку мне Андрей не протянул – он нахмурился и будто бы настороженно посмотрел мне в глаза.
– Сержант, я… это… – произнёс Студеникин, – я с Цветкой помирился.
Я шагнул ему навстречу: переступил порог.
Сказал:
– Поздравляю.
Андрей кивнул.
– Спасибо.
Он опустил взгляд на мои ноги, точно заинтересовался шортами. Едва слышно кашлянул.
Пару секунд мы помолчали.
Затем Студеникин снова поднял глаза, взглянул не в лицо.
– Сержант, только… мы с тобой больше работать не будем… вместе, – сказал он.
Андрей пожал плечами.
Будто бы в ответ на мой вопрос он пояснил:
– Цветка… попросила.
Андрей снова кашлянул – на этот раз громче.
– Ладно, – сказал я.
Тряхнул головой.
Студеникин поправил галстук.
Лампа на потолке мигнула и тихо загудела.
– Я договорюсь с Молчановым, он тебя к себе возьмёт, – пообещал Андрей. – Тулеев из его бригады к нам перейдёт. Я уже Витька спросил. Он согласен. Поработаешь в первой бригаде. Там… нормальные пацаны. Ты их знаешь. Хорошо?
– Договорились.
– Только без обид, Сержант. Ладно?
Я покачал головой.
– Никаких обид, Андрей.
– Сам понимаешь… Так надо.
Андрей развёл руками.
– Понимаю, – сказал я. – Что‑то ещё?
Посмотрел Студеникину в глаза – сверху вниз.
Андрей неуверенно улыбнулся.
– Нет, это всё, – ответил он.
– Тогда я пошёл. Работаю. Ты меня отвлёк.
– Работаешь?
Андрей заглянул мне через плечо.
– За компом, что ли? – спросил он.
– За компом.
– Ладно, – сказал Студеникин. – Не буду тебе мешать.
Андрей дёрнулся: он будто бы потянулся ко мне рукой (для рукопожатия?), но тут же передумал – просто помахал мне.
– Удачи тебе, Сержант, – сказал Студеникин.
– И тебе, Андрей, не хворать.
Я вернулся в комнату. Запер дверь. Две секунды постоял у порога – пробежался взглядом по оклеенным обоями стенам. Подумал о том, что мне тоже не помешал бы солидный костюм и галстук. Усмехнулся, посмотрел на своё отражение в настенном зеркале. Представил себя наряженным в чёрный пиджак, какой только что увидел на Студеникине. Поправил воображаемый галстук.
Пробормотал:
– Красавец.
Покачал головой и прошёл к столу. Уселся на лавку, заглянул в пустую чашку – вздохнул. Сообразил, что чайник давно остыл – я отбросил мысль о кофе и посмотрел на экран монитора. Прочёл текст в нижней строке: «…Ещё сохранилось заложенное в них волшебство, ставшее теперь запретным? Оно…» Потёр переносицу. Не вспомнил, что хотел написать после слова «оно».
Хмыкнул и пробормотал:
– Соберись, Максим. Глава сама себя не напишет. Ты рано расслабился.
Я размял пальцы, опустил их на клавиатуру и напечатал: «…Оно будто бы сочилось из выбитых строителями на табличках букв, походило на…» Пальцы замерли. Я задумался. Тикал стоявший на тумбочке около кровати Дроздова будильник. Гудел системный блок. Потрескивали у меня за спиной оконные стёкла. Я зажмурился – представил освещённое огнём факела мрачное помещение склепа.
Надписи на воображаемых табличках не увидел.
Сам у себя спросил:
– На что это дурацкое волшебство походило?
* * *
Финальную точку во второй главе я поставил в начале седьмого утра. К этому времени герой моего романа обрёл магические способности, совершил пару подвигов и поцеловал девицу: провёл время с большей пользой, чем его создатель. Я сбросил главу на дискету; сообразил, что принтер остался в шестьсот тринадцатой комнате – до вечера я новую главу на бумаге не увижу.
Потёр уставшие глаза, сморгнул влажную пелену. Вспомнил о своём желании посетить книжную ярмарку в спорткомплексе «Олимпийский». На полминуты застыл за столом с дискетой в руке: размышлял. Но всё же пришёл к выводу: сегодня в спорткомплекс не поеду. Погуляю там в другой раз. Соседей по комнате с собой для компании прихвачу… или Наташу Зайцеву.
