Текст книги "Там, где крадут сердца"

Автор книги: Андреа Имз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

– Это, наверное, потому, что ты убил собственного отца, – без выражения сказал волшебник. – Отсюда все твои трудности с сыновьями.

– Думаешь, меня мучают угрызения совести? – с улыбкой спросил король.

Сильвестр пожал плечами:

– Не исключено.

– Ах да, да. Значит, они там все еще гневаются по этому поводу?

– По-моему, гораздо больший гнев у них вызывают твои ежегодные вторжения в их королевство.

– Значит, тебе все известно о днях моей юности, – сказал король. – Тебе и твоей служаночке. И вы, вооружившись этим знанием, явились сюда, чтобы… чтобы что, собственно?

– Чтобы остановить тебя.

– Ты и правда думаешь, что я сотворил бы дитя, способное одолеть меня? Я создал тебя. Я точно знаю, на что ты способен.

– Нет, не знаешь. Это тебя во мне всегда и пугало. Я и теперь вижу твой страх.

– Пугало? – Король оскалился. – У тебя и правда очень странные фантазии, Сильвестр. Кстати, о фантазиях. Мне нужна эта девица, чтобы пресечь разложение. Ты ведь тоже этого хочешь, разве не так?

– Что? Нет, не так.

– Ты меня удивляешь. Я думал, твоя новая, склонная к самопожертвованию натура увидит благо в том, чтобы отдать служаночку, – и тем спасти тысячи людей. Перестанут гнить сердца, и нам больше не понадобится собирать урожай.

– Нет.

– Может быть, это поможет?

Король сделал знак одному из лакеев. Тот открыл дверь королевского экипажа и выволок оттуда Па. Я невольно подалась вперед, но Сильвестр удержал меня. У Па были связаны руки, но, кажется, он остался невредимым. Отец попытался улыбнуться мне, и остатки моего сердца сжались.

– Отпустите его! – закричала я.

– С удовольствием, – ответил король. – Меняю отца на дочь. Честная сделка. Точнее, на дочь я меняю отца и всех этих прекрасных людей. То есть сделка еще выгоднее, хотя такие, как эта девица, редкость.

– Отец, – сказал Сильвестр, – ты не можешь сорвать всех этих людей, не можешь забрать Фосс. Может быть, и хорошо, что сердца поражены гниением. Пора искать другой способ.

Король фыркнул:

– Ты пришел в возраст всего несколько месяцев назад. Ты ничего не понимаешь.

– Понимаю. Тебе не нужна волшебная сила сердец. Теперь я это знаю.

– Чтобы коровы доились, а куры неслись? Нет, не нужна. Она нужна для вещей посерьезнее. Как ты думаешь, долго ли продержится это королевство, если не защищать его границы волшебной силой? Если не сдерживать вражескую армию?

– Единственная вражеская армия здесь – это вы сами, – тихо ответил Сильвестр.

– Это они вам так сказали? А тебе не кажется, что они просто зарятся на наши богатства? Наше благополучие? Наши поля колосятся, наши стада становятся тучными под моей защитой, все в королевстве счастливы и процветают. Сто лет оно не видело ни войн, ни голода. Младенцы рождаются крепкими и здоровыми.

– Не все.

– И по чьей же милости? – спросил король. – Всякая беда, которая приходит в наше королевство, приходит извне. До того, как сердца начали гнить, мы собирали урожай умеренно. Щепотку там, щепотку здесь. Мы очень редко забирали сердца целиком. Малая жертва. А в сборе, что происходит сейчас, надо винить только твоих приятелей из Другого королевства.

– Даже если вы брали понемногу, это все равно неправильно, – сказал Сильвестр. – Это я тоже узнал.

– У тебя очень смутное понятие о силе сердец – и о том, на что я способен, имея ее в своем распоряжении.

– Тебе все равно, счастливы ли твои подданные, живут ли они в мире. Все, чего тебе хочется, – это присвоить силу их сердец и расширять свое королевство до бесконечности. Тебе хочется больше, больше. И еще больше. – Сильвестр покачал головой.

– Опять-таки, что в этом такого? Что с того, что мне от моих подданных нужны только их сердца? Большинство из них проживет всю жизнь нетронутыми. Они никогда не узнают о мире, который лежит за пределами королевства.

– Они словно скот.

– Может быть. – Король пожал плечами. – Но если скот всем доволен…

Я оглядела собравшуюся толпу, зачарованную, оцепеневшую. Матери семейств, зеленщики, аптекари, врачи, трактирщики, служанки, законники, дети, крестьяне, рабочие, пьяницы, школьные учителя, кузнецы, красотки, дурнушки.

Я вдруг ощутила такую ненависть к королю, что словно сама стала волшебницей, способной изничтожить и превратить в горстку пепла кого угодно.

– Камилла, – обратился король к одной из волшебниц, и даже в разгар этого ужаса я подумала: «Разумеется, ее должны звать Камиллой». – Покажи нам, сколь мы милосердны. Покажи им, что они не умрут. Надо просто отдать нечто малое, очень малое, в обмен на мир и процветание. Покажи.

Волшебница выбрала, подумать только, Арона. Арона Жабье Вино. Сколько раз я воображала, как отомщу человеку, который унизил меня. Но такого я ему никогда не желала.

Стоило волшебнице улыбнуться Арону, как он сам двинулся к ней, как во сне; я понимала, что он испытывает. Когда он приблизился, Камилла позволила себе по-сестрински погладить его по щеке и взъерошить волосы, и он качнулся от этих прикосновений.

Потом, на глазах у всей деревни, она сунула руку Арону в грудь. Он выгнулся назад, голова запрокинулась, рот открылся – болвану и положено ходить раскрыв рот, – а ноги словно зависли над землей. Потом волшебница отпустила его, и Арон рухнул на землю, но ненадолго. Он тут же поднялся, взгляд стал оцепенелым, мертвым. Камилла вытянула руку, демонстрируя толпе ярко-красное блестящее сердце, а потом опустила его в банку, висевшую у нее на поясе.

– Видели? – спросил король. – Никто не умер.

После этого жуткого представления никто, кажется, не обратил внимания на его слова. Арона опустошили, обрекли на смерть. По толпе прошла физически ощутимая волна страха, хотя люди и были под властью чар. Никто из деревенских еще не видел, чтобы сердце извлекали целиком.

– Ты даже не представляешь, сколько времени мне пришлось изучать предмет, сколько опытов провести, – непринужденно продолжил король. – Начал я, конечно, с животных. Мелких животных. Потом, совершенствуясь, обрел могущество, о котором мой отец не мог даже мечтать.

– Тогда твоя волшебная сила против моей волшебной силы, – с вызовом сказал Сильвестр. – Без сердец.

– С чего это я должен соглашаться? Мы ведь не в сказке.

Сильвестр сделал было внезапное движение, словно желая запустить в отца шаровой молнией, но пошатнулся. Он начал слабеть, и я подхватила его, не обращая внимания на привкус волшебства в воздухе и запах раскаленного металла, который всегда появлялся там, где происходило что-то магическое. Глаза Сильвестра утратили неестественный светлый блеск и потускнели до обычного серо-голубого.

– Прости, – сказал волшебник, тяжело опираясь на меня.

– Тебе не за что просить прощения, – сказала я. – Ты пытался.

Сильвестр поднял взгляд на отца, который так и стоял, подняв руки.

– Отпусти Па! – закричала я хриплым от ненависти голосом. – Ладно, забирай мое сердце. Я сама тебе его отдам. Отпусти Па и не убивай Сильвестра.

– Фосс… – запротестовал волшебник, но даже слова давались ему с трудом.

– Сначала отпусти его, – потребовала я.

– С удовольствием. – Король сделал движение запястьем, и веревки, связывавшие руки Па, исчезли – на это я и надеялась.

Он бросился к нам, видя, как я сгибаюсь под тяжестью волшебника, и обхватил Сильвестра за плечи. Мы оба были настолько ниже его, что даже в этот трудный момент я не могла не думать, как смешно мы выглядим, – два колышка, подпирающие иву.

Король снова повернулся к дочерям и оживленно потер руки, как человек, радующийся тому, что завершил тяжелую работу.

– Ну же, – сказал он мне через плечо. – У нас сделка.

– Дайте хоть попрощаться, – огрызнулась я. – Одна минута погоды не сделает.

Сильвестр отпустил меня и, слегка пошатываясь, распрямился. Па положил ему руку на плечо, чтобы поддержать.

– Давай попробуем, должен же найтись какой-то способ, – настойчиво зашептал он.

Сильвестр покачал головой:

– У меня совсем нет сил. Простите меня. Даже если бы я и мог застать его врасплох и сразится с ним… У меня осталась всего горсть сердец, да и те полугнилые. А у него сердца почти половины королевства. Глупо надеяться, но мы должны были попытаться. Без хорошего сердца я не могущественнее какой-нибудь гадалки, которая предсказывает будущее.

Я крепко зажмурилась. Несмотря на растерзанное сердце, боль и усталость, я прошла через два королевства, убила волшебную делательницу, как напомнил Корнелий, завоевала сердце волшебника. Я и не думала, что на такое способна… И все-таки в последний решающий момент всех этих подвигов оказалось недостаточно.

– Сильвестр, – умоляюще сказала я, – мы обязаны попытаться. Ну пожалуйста. Всего один раз. Употреби все сердца, которые у нас есть. Раньше нам ведь удавалось невозможное.

– У меня не осталось сил.

– Нет, остались! – резко сказала я и схватила его за руки. – Ты говорил, что между нами есть мощная связь. Используй ее. Пусти в ход все, что у нас еще есть. Мы должны сделать хоть одну попытку.

Волшебник посмотрел на меня своими странными светлыми глазами и кивнул.

– Что вы там затеяли? – спросил король, но было поздно.

Сильвестр уже начал творить заклинание. Оно плющом обвилось вокруг нас. Я почувствовала, как сила всех сердец, которые мы забрали, раскалялась во мне, обжигая вены. Я взглянула на Сильвестра, и он ответил мне обычным взглядом холодных светлых глаз.

– Я… Я люблю тебя.

– И я тебя люблю.

Он с улыбкой потянулся ко мне, обнял, и я ощутила, как магия, извиваясь, стала перетекать из меня в него. Все, что тянуло и дергало, используя оставшиеся в моем несчастном сердце силы, повернуло вспять и устремилось назад, к волшебнику. Я попыталась вцепиться в этот поток, как цепляются в выскальзывающую из пальцев веревку, но он изогнулся и вырвался у меня из рук.

– Сильвестр! Нет! – Мы так не договаривались. – Что ты делаешь?

– Мы не должны существовать, Фосс. Ни один из нас. А ты – должна.

Слова замерли у меня на губах. Я никогда еще не видела, чтобы глаза Сильвестра были раскрыты так широко и так потемнели.

Он страстно поцеловал меня, и «прощай» прозвучало в каждой секунде этого поцелуя. Когда Сильвестр отстранился, я увидела, что он сжимает что-то в кулаке. Сначала я решила, что это одна из его волшебных игрушек, но предмет был слишком маленьким.

Меня охватил ужас. Я сунула руку в карман, чтобы нащупать печать, знакомые гладкие округлости, резную поверхность. Ее не было.

– Идиот! – взвыла я.

Сильвестр улыбнулся широкой, надрывающей душу улыбкой – улыбнулся мне и только мне.

– Я слышал, о чем вы говорили с Уточной Ведьмой. Я знаю, что это за печать. И знаю, что должен сделать.

– Нет! Нет, я не собиралась ее распечатывать! Сильвестр! Не смей!

– Я знал, что ты никогда ее не распечатаешь. Поэтому сделаю это сам.

Мы стояли совсем рядом. Сильвестр взглянул на меня, и я, как во время нашей первой встречи, ощутила, как его взгляд пронзает меня, словно шип, и раскрывает, как цветок.

Я понимала, что опоздала. Он нашептал печати свою волю, и началось ее ужасное неумолимое действие. Волшебная сила Уточной Ведьмы била жестко и безотказно. Воздух вокруг нас сжался, небо почернело, как синяк. Возмездие Другого королевства обрушилось со всей мощью.

Люди, сколько их ни было, пригнулись, как початки кукурузы. Король пошатнулся; на его лице застыла гримаса гнева и удивления.

Сильвестр чуть парил над землей, плащ вздымался вокруг него, а на раскрытой ладони расцветала черной розой печать, заключая всех нас в кольцо губительного волшебства.

Я должна была испытывать ужас, но чувствовала только, как нарастала досада из-за его нелепого желания пожертвовать собой.

Она ширилась во мне, переплетаясь с любовью, и наведенной заклятием, и настоящей, и, в свою

очередь, сплеталась с волшебной силой печати и соб-

ственной необузданной, непредсказуемой силой Сильвестра. Мы снова оказались связаны, еще крепче прежнего.

Я тоже понемногу воспаряла над землей; наконец я смогла взглянуть на его идеальное лицо и изумленные глаза.

– Фосс?.. Что ты…

На этот раз уже я поцеловала волшебника, вложив в поцелуй смесь мощи, гнева и желания, одновременно чувствуя, как заклинание Другого королевства начало вытягивать из него силы, разрушать изнутри.

«Живи, дурак, живи», – бешено думала я. У меня получилось. У меня должно было получиться. Я его не отпущу. Наконец Сильвестр ответил мне поцелуем, и я почувствовала, что он улыбается. Когда наши губы разъединилась, я оторвала взгляд от волшебника и посмотрела вниз. Заклятие Другого королевства совершало свою опустошительную работу над волшебными делателями.

Сестры Сильвестра одна за другой падали на камни, будто костяшки прелестного домино, и оставались лежать, прекрасно бледные и растрепанные. Наведенный королем ядовитый туман сдуло, как какой-нибудь легкий, безобидный одуванчик.

Король согнулся пополам и смешно, как марионетка, задергался. Он хотел распрямиться, но тут же тяжело рухнул на землю, словно его прихлопнула громадная ладонь.

Я представила себе, как где-то в королевстве съеживается огромное Хранилище, полное сердец, или, может быть, плесень пожирает оставшиеся экземпляры: опадают последние защитные заклинания, наложенные королем. Я надеялась, что ядовитый туман тает, мало-помалу открывая наши границы и возвращая нас в большой мир, отпуская на свободу все заключенные в нем души.

Похоже, печать действовала как чары, и никто, кроме нас с Сильвестром, – и Па – не знал, что происходит. Мы снова опустились на землю; магические силы разматывались вокруг нас, и ветер уносил их обрывки, как листья с деревьев.

Я чуть не рассмеялась от облегчения и ждала, что волшебник рассмеется вместе со мной, но в тот же миг поняла, что он умер: его губы, прижатые к моим, застыли и стали безжизненными, восковыми. Он вдруг осел на землю. Па бросился к нему, а я ощутила, как заклятие волшебника развеялось, – на этот раз навсегда, только без тех радости и легкости, которые я испытала в лесу Уточной Ведьмы. Сильвестр сделал это – благородный, бесивший меня нелепый дурак, – обменял собственное сердце на остатки моего.

Осадок, оставшийся от заклинания, обжег меня, как приступ лихорадки. Я уже подумала, что обделаюсь, но все прошло, оставив после себя слабость и пустоту.

Я была свободна – но не чувствовала себя свободной.

– Сильвестр, скотина такая! – заорала я – или попыталась заорать, глотку саднило.

Тут, заглушая мой хриплый срывающийся голос, кто-то крикнул:

– Они умерли! Они все умерли!

Толпа, освободившись от чар, ринулась вперед, обтекая нас с Па, стоявших на коленях у тела Сильвестра, словно мы были камнем в бурном потоке.

Люди не обращали внимания на короля, который в смерти казался еще более ссохшимся и бледным – он скрючился, как кукурузный початок, оставленный на солнце. Все бросились к телам женщин.

Когда рассеялись последние чары, мои односельчане кинулись прикасаться к гладким щекам волшебниц, закрывать веки их все еще сиявших глаз. Они играли с шелковистыми волосами, текучими, как вода; опасливо щупали тонкую материю одежд, благоговейно притихнув при виде лифов и юбок, которые стоили больше, чем вся наша деревня, вместе взятая.

Я видела, как люди стаскивали кольца с мертвых пальцев, как отрезали пряди волос и отрывали лоскутья дорогой ткани. В их прикосновениях чувствовалось странное преклонение – и жадное, голодное, невыносимое желание завладеть красотой, безжизненно простершейся перед ними.

В движениях людей чувствовалось и горе, и я его понимала. Красивое всегда жаль, когда оно умирает, каким бы опасным оно ни было при жизни.

Но мое горе было особым, личным: умер мой собственный драгоценный волшебник. Я, рыча по-собачьи, заслонила Сильвестра ото всех, кто желал бы потыкать его пальцем, как тыкали его сестер. Па, как в детстве, погладил меня по голове своей большой рукой.

– Так лучше, солнышко, – сказал он. – Без них мир так или иначе пойдет на поправку, даже если придется немного тяжело.

Я поняла, что Корнелий сидел у меня на плече, только когда он стал слизывать слезы с моих щек. Кот неистово, исступленно терся мне о шею, утешая по мере своих кошачьих сил. Я потянулась погладить его.

– Соболезную тебе, Фосс, – сказал Корнелий.

– Так ты разговариваешь! – Я ощутила удивление и радость. Если заклятие Дома все еще держится, то…

– Да. Но он умер, Фосс. Мне очень жаль. Смотри – и кареты еще здесь, и лошади. Похоже, некоторые чары держатся, хотя те, кто их навел, умерли.

Увяла даже слабая надежда.

– А Милли? – хрипло спросила я.

– Жива. Спит, но жива. Наверное, она еще не успела превратиться в одну из них.

Слабое утешение, но я ухватилась и за такое, иначе горе поглотило бы меня окончательно.

Мало-помалу толпа рассеялась. Я потеряла счет времени, но прошло, наверное, больше часа, прежде чем ушли последние зеваки, бросив тела волшебных делателей лежать, где лежали.

Завтра начнутся разговоры и суета, но сегодняшний день выдался таким странным и настолько изменил наш мир, что большинство односельчан, казалось мне, засядут по гостиным, глядя в пространство, может быть, с чашкой успокаивающего чая в руках.

Деревня казалась посеревшей. Я смотрела, как родители Арона с заплаканными лицами помогли ему подняться и увели домой. Так, значит, Арону выпала сомнительная честь стать последним, кого сорвали.

Ах, если бы мы успели спасти сотни других, кого король успел сорвать в этот день. Если бы люди знали, чем нам пришлось пожертвовать. Я знала, что односельчане, ставшие свидетелями произошедшего, пережили потрясение и теперь радуются, что остались живы.

Наше королевство преобразилось, стало свободным, но его ждет хаос. Нас ждут смятение и взаимные упреки, и иные будут обращены ко мне. Мне придется говорить, говорить, пока меня не затошнит от объяснений.

Мне не хотелось столкнуться со всем этим в одиночку.

Пошел дождь.

– Фосс… – сказал Па, трогая меня за плечо.

Я знала, что дома он неохотно оставит меня один на один с моим горем. Знала, что разожжет огонь, поставит чайник и примется жарить что-нибудь на плите, благо хорошие обрезки у нас не переводились.

Я была к этому не готова. Я еще не готова была начать следующую главу своей жизни.

– Иди домой, Па, – сказала я. – Я тебя нагоню. Сядь в карету, отвези Милли домой. Пусть поспит в моей кровати.

– Фосс…

– И ты иди, Корнелий. Со мной все в порядке. Честное слово. Мне просто надо несколько минут побыть одной… с ним. Пока не уберут тело.

– Хорошо, – согласился Па. – Я скоро вернусь с тележкой. Похороним его как подобает. – Он оглядел кареты и прицепы, полные банок. – И этих тоже придется похоронить. Более или менее прилично.

Я проводила взглядом Па, ковылявшего домой с Корнелием на руках, и снова уставилась на тело Сильвестра.

Он не изменился. Я долго смотрела на него. Не знаю, сколько прошло времени. Дождь превратился в морось, капли, казалось, висели в воздухе. Дождевой туман окутывал мои плечи, как шаль. Он успокаивал.

Мы с волшебником были привязаны друг к другу не одну неделю, теснее, чем влюбленные. Кто еще мог сказать, что отдал любимому свое сердце, – отдал в буквальном смысле? Часть моего сердца жила в Сильвестре и каким-то образом изменила его. А он изменил меня.

Спустя какое-то время – час, наверное, хотя мне трудно было понять, сколько времени прошло, – Корнелий прибрел назад, пробираясь через мокрую траву и брезгливо отряхивая каждую лапу. Усевшись у моих ног, он принялся умываться – бессмысленное занятие под моросящим дождем.

– Домой пойдешь? – спросил он наконец.

– Потом. Сейчас я думаю.

– Мне кажется, ему не стоило этого делать.

– Он был очень храбрым.

– Ты тоже, – заметил маленький кот.

– Знаю. – Я вздохнула. – Да что толку.

Какое-то время мы оба не отрываясь смотрели на тело волшебника. На долю секунды мне показалось, что грудь у него поднялась и опала, но мне это лишь показалось – в воздухе мерцала морось.

– Ну, я домой, – сказал Корнелий. – С тобой тут ничего не случится?

– Ничего. Я скоро.

Он лизнул мне запястье – крохотный шершавый знак любви – и потрусил назад к дому. Я снова перевела взгляд на Сильвестра. Мне казалось, что какая-то часть меня умерла вместе с ним. Часть моего сердца лежала передо мной, ожидая погребения, а другая еще раньше рассыпалась в прах. Что же осталось?

Мысли вздувались в голове таким тонким пузырем, что я боялась всматриваться в него, опасаясь, что он лопнет. Пусть уплывает и где-нибудь осядет. В пузыре послышался вопросительный шепот: «Если мое сердце слилось с его сердцем, если наша связь изменила его так же, как меня, если мы, по его словам, сплелись, смешались друг с другом… Может, в нем осталось достаточно человеческого и оно оживит его?»

Да, теперь волшебные делатели уничтожены, и сотворенная королем часть Сильвестра уничтожена тоже. Но это не значит, что уничтожен он весь, целиком.

Я положила ладонь Сильвестру на грудь. Ощутила хрупкость моего бедного, обескровленного, рассеченного надвое сердца, раздробленного у меня в груди, в слишком глубокой для слез темноте. Что ж, мое сердце разбито, и носить мне его до конца моих дней. Если только…

Руку кольнуло, она стала горячей. Кожа Сильвестра под моей ладонью начала нагреваться, но он так и лежал неподвижно, и сердце не билось в ответ на мои прикосновения.

Припомнив, как несколько недель назад сама рассказывала ему, что в старых сказках поцелуй разрушает чары, я наклонилась и прижалась влажными от дождя губами к его губам. Они были такими теплыми и мягкими, что защемило сердце, но Сильвестр оставался неподвижным. Бездыханным.

– Оживай, черт тебя возьми! Оживай! – заорала я ему в лицо.

Вонзив ногти в землю, я вырвала несколько пучков травы и швырнула земляные комки, насколько хватило сил. Потом я снова осела – ноги в луже, глаза закрыты испачканными в земле руками. Я плакала так, что сопли текли не хуже слез. Ну и вид у меня, наверное, был.

И Сильвестр пошевелился.

И открыл глаза.

– Фосс, – сказал он.

Во мне в ту минуту не было ни капли романтического – мокрая, рот разинут, как у лягушки. Я утирала нос рукавом, но волшебник смотрел на меня так, будто я зажигала звезды. Он сел и причесал волосы пятерней.

Мне с трудом верилось, что он и правда вернулся. Кожа порозовела, и – может, мне это показалось? – лицо слегка потеряло в своем совершенстве. Оно оставалось прекрасным, но больше не было нечеловечески красивым.

Все сверхъестественное ушло. Нос был кривоват, как будто его много лет назад сломали и он неправильно сросся. На носу и щеках россыпь веснушек, которые я прежде не замечала, а ведь заклинание заставило меня запомнить его лицо в подробностях.

Сильвестр поднес ладони к лицу и стал рассматривать их.

– Ты живой, – глупо сказала я.

– Похоже на то. – Он повернул руки и изучил их с тыльной стороны. – Я… чувствую себя по-другому.

– Ты и выглядишь по-другому, – сказала я.

Сильвестр взял меня за руку, и даже кожа его показалась мне больше похожей на человеческую – теплая и слегка влажная.

– Они умерли? – спросил он.

– Да. Все получилось. – Я до боли широко улыбалась.

– Милли?

– Жива. У нас все получилось. Она невредима.

– Ты все еще во власти заклятия? – спросил Сильвестр.

– Нет. – На всякий случай я произвела быструю внутреннюю ревизию. – Нет. Оно как будто исчезло, когда ты… умер. Или что там с тобой произошло. Исчезло и не вернулось.

– И это значит…

Не договорив, Сильвестр неуверенно наклонился ко мне. Я придвинулась и поцеловала его. От него пахло дождем и простым человеческим потом, а еще он был горячее, чем прежде.

Когда мы оторвались друг от друга, Сильвестр улыбнулся мне. Передний зуб кривоват. Передо мной теперь сидел не волшебник – а просто…

– Сильвестр, – сказала я.

– Сколько времени я… спал?

Вспомнив его поступок, я изо всех сил ударила его по руке.

– Зачем ты это сделал? Мог бы сказать мне.

Он с удивлением схватился за руку, по которой я его ударила, – будто никогда прежде не чувствовал боли.

– Я не мог тебе ничего сказать. Ты бы тогда не позволила мне сделать то, что надо было сделать.

– Дурак ты, дурак. Без меня все равно бы не получилось.

– Да, теперь понимаю.

– Ты умер.

Я сердито уставилась на него и снова заплакала. Потом я почувствовала на плечах теплые ладони. Сильвестр привлек меня к себе.

Как хорошо, что он здесь, что я могу на него злиться. Сильвестр дал мне выплакаться и подождал, пока я самым неромантичным образом высморкалась.

– Каким теперь станет мир? – спросил он.

– Главное – это будет мир без короля, – сказала я. – Если только ты после смерти отца не захочешь сам стать королем. Хотя не знаю, одобрят ли люди, если у власти окажется еще один волшебный делатель.

– Я не хочу быть королем, – поспешно сказал Сильвестр. – К тому же я теперь вряд ли волшебный делатель.

Я увидела в луже знакомый силуэт. К нам направлялся Па с Корнелием на плече.

– Давай лучше скажем ему, что как ты ни старался – все равно остался жив, – предложила я.

– И что ты навеки со мной.

– Похоже на то, – согласилась я.

Сильвестр улыбнулся и снова поцеловал меня, и наш поцелуй длился долго.

***

Как и говорил Корнелий, многие заклинания не рассыпались после смерти волшебных делателей, которые их наложили, – так же как и картина не исчезает после смерти написавшего ее художника.

Преграда, сотворенная королем, все еще мерцает вокруг нашего королевства, но, оставшись без постоянной подпитки из сердец, она начала понемногу рассеиваться и исчезать. И каждый раз вместе с очередным слоем освобождается еще несколько томившихся в ней душ.

Настанет день, когда все они окажутся на свободе и уплывут туда, куда намеревались отправиться до того, как король поймал их в свою волшебную паутину. Меня утешает мысль о том, что Дэв, Колин и прочие Зацепленные наконец обретут покой.

Вскоре после смерти короля мы сумели передать новости Уточной Ведьме и жителям Другого королевства. А теперь, когда туман начал рассеиваться, дальние родственники хоть и через сто лет, но смогли наконец воссоединиться.

Может быть, два королевства снова станут одним еще при моей жизни. Я до сих пор испытываю некоторую неприязнь к Уточной Ведьме: она использовала Зацепленных – и меня – в своих интересах, но понимаю, почему она это делала.

Я обещала навестить ее. Пусть объяснит, что значит быть людьми вроде нас и как моя исключительная способность сопротивляться волшебству поможет нам, пока мы строим свою жизнь заново.

Урожаи стали не такими обильными, скот перестал радовать нас неизменным здоровьем, а ведь это изобилие и завело нас под власть волшебниц, но мы неплохо справлялись.

Дети рождались в основном здоровыми, но не все; иногда, очень редко, мать или ребенок умирали во время родов, и мы принимали эти трагедии. С тех пор как наше королевство вернулось к прежнему порядку вещей, я не слышала ни слова насчет того, что кто-то уродился неправильным или был проклят.

Милли живет с нами. Мы еще не знаем ее способностей, поскольку ее перерождение в волшебницу так и не завершилось, но не пристаем к ней с вопросами.

Она плохо помнит прежнюю жизнь – и слава богу. Сейчас Милли очень занята важными детскими делами. Живет она в доме с Па, в моей старой комнате. Милли – отрада его дней, однако Па то и дело намекает, что в будущем детишек станет побольше, и при этом подмигивает Сильвестру, заставляя меня краснеть.

Корнелий не утратил способности говорить и пользуется ею часто и громко. Когда ему дают рыбу, он все еще мяукает, как обычный кот, но в остальное время считает, что издавать обычные кошачьи звуки – ниже его достоинства. Корнелий гордится тем, как хорошо владеет человеческим языком: он говорит на нем почти без акцента.

Они с Па отлично поладили и часто дремлют вместе в кресле у камина: мурлыканье и храп смешиваются в одно громкое довольное урчание.

Я теперь все чаще работаю в лавке – Па поседел и сгорбился, – но и улыбаюсь я теперь чаще, чем прежде, и односельчане учтиво приседают передо мной и приподнимают шляпы, как перед благородной дамой, несмотря на мой фартук в кровавых пятнах и чепец на голове.

Сильвестр довольно долго отказывался опробовать свои силы, но наконец обнаружил, что все еще способен творить игрушки из огня и света. Он забавляет ими деревенских ребят, но это все, что он делает волшебного. И магия, кажется, понемногу возвращается в наше королевство, но уже настоящая, радостная.

Кое-какие младенцы уже подросли и обнаруживают способности к чародейству. Поначалу это бесконечно пугало их родителей, но вскоре все привыкли. Как выяснилось, мы поразительно быстро приспосабливаемся.

Банки с сердцами, которые успел собрать король, мы храним в большом сарае за нашим домом. Мы день и ночь ищем способ вернуть их прежним владельцам, в каком бы углу королевства они ни жили.

Каждый день к нам приезжают один или двое Зацепленных. После того ужасного дня, когда король явился за урожаем, о Зацепленных в деревне узнали все. Мои односельчане добры к этим людям и готовы предоставить им стол и кров, сколько понадобится.

Сильвестр придумал и соорудил нечто вроде маятника, содержащего частицу сердца, а еще измыслил заклинание, которое позволяет частице сердца отыскать прежнего владельца; получилось нечто вроде перерождения волшебных делателей, только наоборот. Этот маятник позволяет Зацепленным оставаться живыми и здоровыми, пока мы пытаемся найти средство излечить их.

Что касается нас с Сильвестром, то мы просыпаемся в новой комнате, которую Па пристроил на задах дома, за лавкой. В конце каждого дня мы падаем в путаницу жестких простынь, а Корнелий посапывает у нас в ногах.

Я смотрю на протянувшуюся передо мной в будущее дорогу, и она больше не кажется мне обезображенной, изрытой бесплодием и пустотой одиночества.

Напротив, моя жизнь лежит передо мной, богатая, сложная, как жизнь любой женщины и даже еще прекраснее, потому что теперь я знаю, на что способна и чего стою. Мне довелось пережить такое, что ничто в будущем меня уже не устрашит.

И настанет, может быть, день, когда я встану перед священником с корзинкой кукурузы и луговых цветов в руке и произнесу священные слова. И дети наши будут взрослеть, слушая сказки о прекрасных женщинах, которые срывали сердца, как яблоки, и обманом увозили их. Но это будут всего лишь сказки. Бояться их не стоит.