Текст книги "Там, где крадут сердца"

Автор книги: Андреа Имз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

– А меня Фосс. Откуда ты родом?

Еще одна долгая пауза.

– Не помню.

К тому времени я успела бы заварить не одну, а несколько чашек, но продолжала действовать с нарочитой неуклюжестью.

– А как ты тогда попал на службу к волшебнице? – Я старалась болтать, как щебетуньи-домохозяйки, которым продавала мясо в лавке.

Колин моргнул. Моргал он медленно, как ящерица. Будто спал на ходу. Я покрылась гусиной кожей. Неужели и со мной так будет, если у меня заберут почти все сердце?

Налив чай в черную чашку тончайшего, как надкрылья жука, фарфора, я понесла ее слуге. Я подошла так близко, что разглядела веснушки на его носу.

– Тебе нужна помощь? – прошептала я.

Глаза Колина вспыхнули уже совсем не по-ящеричному. Он что-то невнятно забормотал и принял чашку – неуклюже, словно в стеганых варежках; чашка еда не полетела на пол.

Больше я ничего не успела сказать: Колин повернулся и побежал назад, к тронному залу. Я кинулась за ним, чтобы вытянуть из него кое-что, но остановилась как вкопанная: из зала вышла волшебница.

Она щелкнула пальцами, и слуга заспешил к ней, чуть не путаясь в собственных ногах. Кларисса скользнула мимо него и пошла ко мне.

Она уставила на меня зеленые глаза, и мне показалось, что мне в лицо плеснули холодной водой. Я, оцепенев, ждала, когда она приблизится. Кларисса взяла меня за подбородок.

Я взглянула на нее, и на меня против воли нахлынули обожание и восторг, а еще стыд, потому что ее великолепные безжалостные глаза многократно увеличили каждый дюйм моего тела, и я увидела в ее блестящих глазах свое отражение; никогда в жизни мне не было так стыдно за себя – даже больше, чем когда Арон изобразил меня в виде лягушки на своих бутылях.

– Осторожнее, милочка, – предупредила Кларисса.

Потом волшебница опустила руку, оставив меня с раскрытым ртом, и, зашуршав шелком, пошла назад. Слуга, все еще с чашкой в руках, последовал за своей хозяйкой, не спуская с нее глаз.

На меня он даже не взглянул. Колин явно был ослеплен Клариссой, как я – волшебником: отчаянно, безнадежно. Я надеялась, что выгляжу не так по-дурацки, как он, ковылявший за своей повелительницей, как новорожденный ягненок за маткой.

***

Я пряталась на кухне до самого ужина, строгая овощи и срезая с мяса хрящи, словно в самый обычный день. Приготовив ужин, я поставила миску с мясом и подливкой на пол – для Корнелия, – взяла серебряный поднос и с некоторым трепетом понесла его в тронный зал.

Если волшебник прислушался к тому, что говорила сестра, то этот проход по темным коридорам вполне мог стать моей последней прогулкой.

Толкнув дверь тронного зала, я сразу поняла: что-то изменилось. Сильвестр в кои-то веки не валялся поперек трона, а стоял. Меня снова поразило, какой он высокий.

Однако еще больше меня поразило то, что стоял он в окружении сотни маленьких костров, от которых в комнате стало светло как днем; у меня на лбу даже выступил пот. Увидев меня, волшебник замер, как мальчик, которого застигли с банкой печенья в руках.

– Вы что делаете? – спросила я.

– Ничего, – ответил Сильвестр, и я, честное слово, чуть не рассмеялась.

– У вас ползала в огне, – напомнила я.

– Мне было скучно.

Волшебник щелкнул пальцами, костры погасли, и тронный зал обрел свой обычный тусклый вид. Я со стуком поставила поднос и собралась уходить.

– Постой!

Я остановилась и повернулась к волшебнику.

– Постой минутку, – попросил он и сжал переносицу.

Выждав минуту, я спросила:

– Я могу идти?

– Зачем ты пришла сюда?

– Принесла ужин.

– Нет, сюда. В Дом.

– Чтобы вести хозяйство.

– Нет. Почему ты пришла?

Меня вдруг одолела странная застенчивость, и я призналась:

– Вы приезжали к нам в деревню.

Волшебник принялся тереть виски.

– Я помню, что заезжал в какую-то деревню. Я тебя не помню.

Мне ужасно хотелось деть куда-нибудь собственные руки. Зря я поставила поднос. Пришлось взяться за фартук; я теребила ткань так, будто сворачивала голову молодой курице.

– Вы купили у травницы какие-то травы – не знаю какие – и вернулись в карету. А перед этим оглядели нас всех, всю толпу. И взглянули на меня.

– Не помню.

Теперь Сильвестр смотрел мне в лицо. «Небось удивлялся: „Неужели я и правда мог забыть такое пугало?“», – подумала я.

– И вы… зацепили меня, – закончила я, вспомнив слова волшебницы.

– Вот как. – Он, к моему удивлению, порозовел. Видимо, смутился не меньше, чем я. – Я не хотел.

Что ж, я так и думала. Все произошло, как когда выходишь из отхожего места с приставшей к ноге тряпкой. Очень лестно.

– Почему ты сразу не сказала, кто ты? Не сказала, почему пришла?

Я еще не слышала, чтобы Сильвестр говорил так возбужденно. Интересно, что его так взволновало. В конце концов, он ведь сам сказал – его создали, чтобы забирать сердца. Почему же он в таком ужасе?

– Я и правда не хочу оставаться здесь, – выпалила я. – Но у меня не было выбора. Вы что-то со мной сделали. Пока я не пришла сюда, я мучилась от страшной боли.

В тусклом свете скулы волшебника казались острыми, словно сложенными из бумаги, а глаза оставались в тени и производили впечатление скорее черных, чем серо-голубых. Было ужасно трудно не смотреть на его губы, когда он говорил, и я презирала себя за это.

– И тебя… зацепило?

– Вам лучше знать! – резко ответила я.

– Почему ты мне не сказала? – повторил Сильвестр.

– Мне нужно было время… чтобы во всем разобраться. Чтобы найти свое сердце.

– Все это время ты искала свое сердце?

– Да! А вы что думали? Конечно искала!

– Даже когда… – Он спохватился, снова сжал переносицу и глубоко вздохнул. – Значит, с тех пор как ты сюда пришла, ты пытаешься найти свое сердце. Ты решила, что я его забрал.

– Да!

– И каждый раз, когда мы говорили, ты… Пыталась вычислить, где оно? Поэтому и задавала столько вопросов?

Неужели он и правда задет? По его лицу ничего нельзя было понять.

– Вы не знаете, что я чувствую, – сказала я. – Это пытка. Ясное дело, я хотела освободиться.

– Освободиться, – повторил он и после некоторого молчания уже мягче прибавил: – Я не хотел забирать тебя. Честное слово, не хотел. Должно быть, это получилось нечаянно. Я так давно этого не делал.

Словно он один из отцовских подмастерьев, который так усердно размахивал секачом, что отрубил кончик пальца. Забрал случайно кусок человека – и даже не заметил.

– Где оно? – требовательно спросила я. – Где мое сердце, которое вы нечаянно забрали? Где вы его держите?

– Я ничего у тебя не забирал! Если ты… привязана ко мне – значит, заклинание сработало не так, как я рассчитывал.

– Какое заклинание?

– Заклинание, которым забирают сердца. Оно очень мощное. Сначала я собрался применить его, но потом передумал. А заклинания этого не любят. Все равно, что бросить палку собаке и запретить приносить ее. Подозреваю, что часть… заклинания каким-то образом дотянулась до тебя, хотя я этого и не хотел.

– А почему вы передумали?

Сильвестру как будто стало неуютно. Ему наверняка ужасно хотелось сотворить какую-нибудь игрушку, которую можно вертеть в руках.

– Просто передумал, и все.

– Значит, моего сердца у вас нет? И вы не держите его в какой-нибудь шкатулке?

Все мои поиски были зря. Столько времени потрачено впустую. Мне нечего принести Зацепленным. И я не смогу освободиться.

– Нет. Ты привязана ко мне мощными чарами, только и всего. У меня нет части тебя.

– Но ведь вы должны забирать сердца. За сердцем вы в нашу деревню и приехали.

Волшебник ожесточенно потер виски.

– Я ехал к вам, чтобы собрать урожай, – это верно. А когда оказался на месте, то… передумал. Уехал, ничего не забрав. Во всяком случае, мне так казалось. Я никогда бы не выбрал тебя.

«Я никогда бы не выбрал тебя». Разумеется. Никто не выцепил бы меня из толпы Холли и других уступчивых юных красоток – девушек, которые умели одеваться и улыбаться, умели бросить взгляд сквозь ресницы, вовремя рассмеяться. Девушек, которые не торчали всю жизнь за прилавком, затянутые в фартук. Девушек, которые не носили на себе проклятия с первого дня жизни.

– А вы можете отменить это заклинание? – Мой голос прозвучал жалобнее, чем хотелось. – Можете отпустить меня? Не используя? Не причиняя мне вреда?

Последовала пауза. Волшебник надул губы:

– Вряд ли.

– Может, попробуете?

Сильвестр подошел ко мне. Я заставила себя не попятиться.

– Можно? – спросил он.

– Что – можно? – выговорила я, хотя от вожделения у меня свело горло.

Волшебник жестом указал мне на грудь. Что за… Но я тут же выругала себя: я совсем потеряла голову от любви. Вряд ли он сейчас разорвет на мне лиф, если уж раньше этого не сделал. Он хочет забрать мое сердце.

– Это больно? – прошептала я.

– Что? – Сильвестр, кажется, удивился. – Нет. Я хочу взглянуть на заклятие. Иногда можно… Доверься мне, пожалуйста.

Я закрыла глаза. Услышала, как зашуршала дорогая материя, – это волшебник поднял руку – и почувствовала, как мне на ребра легла его ладонь. Я чуть не застонала, но успела сдержаться.

– Странно, – сказал волшебник совсем рядом, и его дыхание коснулось моей щеки. – Оно… запутано. Много нитей, и все перепутаны. И я не знаю, как их распутать.

Он отступил, и я открыла глаза:

– Значит, служить мне у вас в кухарках вечно. Или умереть. Я обречена, да?

Сильвестр шевельнул губами, но ничего не сказал.

– Я приду потом, заберу тарелки. – Я повернулась со всем достоинством, на какое только была способна.

– Постой, – сказал волшебник, и я остановилась. – Я не собираюсь срывать твое сердце. Сестра…

– Ваша сестра, когда явится снова, тут же поймет, что мое сердце все еще при мне, и сорвет его сама. Останусь – мне конец, уйду – мне тоже конец.

– Обещаю, я не стану забирать от твоего сердца сам и не позволю забрать своей сестре. – Волшебник снова сел на черный трон и сжал подлокотники. – Если бы я знал, как освободить тебя, я бы это сделал.

– Почему вы не можете этого сделать? Должен же быть какой-то способ.

– Нас ему не учили. Не было необходимости. – Сильвестр поднялся и снова пошел ко мне, словно чтобы удержать.

– Но это не значит, что способа нет! – уперлась я. – Можно же попробовать! Если можно наложить заклятие, то его и отменить можно! Разве нет? – Я взбесилась: неужели я никогда не освобожусь?

Волшебник остановился.

– В старых сказках чары может разрушить поцелуй, – не думая сказала я – и покраснела как свекла, когда до меня дошел смысл сказанного. Теперь волшебник наверняка решит, что я хочу, чтобы он меня поцеловал; да, я хотела, чтобы он меня поцеловал, но мне не хотелось, чтобы он знал о моих желаниях. Но было уже поздно.

Какое-то время он смотрел на меня, а потом придвинулся ближе. Я оцепенела.

– Вы не… – начала было я, но продолжить не успела: он с серьезным выражением наклонился ко мне и коснулся моих горящих губ своими, прохладными и сухими.

Мой первый поцелуй. Сравнивать было не с чем, но я могла представить себе, что поцелуй волшебника затмил бы все остальные.

Если до этого я покраснела, то теперь, наверное, моя краснота приняла малиновый оттенок. Сердце стучало на губах, которые стали неестественно чувствительными, словно под холодным ветром.

Наши губы разъединились. Волшебник смотрел мне в глаза; он явно не испытывал ни малейшего смущения.

– Не помогло, – констатировал он.

– Ну, я… – Тут я поняла, что понятия не имею, как закончить фразу. Надо убираться, пока я не выставила себя еще большей дурой. – Ну, я пошла спать, – сказала я наконец. – Если соберетесь поджечь что-нибудь еще, не стесняйтесь, щелкайте пальцами, только к утру приберитесь.

Сильвестр ничего не ответил, а по его лицу я ничего не поняла. Я оставила его в одиночестве, чуть не плюясь от злости.

Глава 13

В ту ночь я плакала, пока не уснула. Да и как было не плакать. Мой первый поцелуй оказался без любви, даже без малейшей душевной склонности – просто проверки ради. Для волшебника он ничего не значил, а для меня он значил все.

Я плакала над моим заколдованным сердцем, над несчастливым рождением, над Па; плакала, понимая, что заперта здесь, и нет для меня возможности вырваться, а все по вине волшебного делателя, которому я ни для чего не нужна.

Я, как всегда, оказалась случайностью. Меня не должно было зацепить, я не должна была оказаться здесь; да что там, я всегда считала, что вообще не должна жить. Я с таким пылом предавалась жалости к себе, что насквозь промочила слезами черную подушку. Дом тут же волшебным образом высушил ее, и ткань снова стала сухой и прохладной.

От этого мне стало еще паршивее: даже мои слезы ничего не значат, никак не действуют на пугающе пустую черноту Дома – и на сердце волшебника. Корнелий свернулся у меня над головой, и его хвост лежал на моей шее, как шарф; кот мурлыкал изо всех сил, чтобы отвлечь меня от слез.

Ночь я провела, сами понимаете, кое-как; мысли мельтешили, как муравьи. Может, сбежать? Вернуться домой, к Па. Но с чего мне должно полегчать, как только боль в сердце снова настигнет меня? И часа не пройдет, как я приползу назад, умоляя, чтобы мне снова позволили прислуживать волшебнику.

У меня оставалась одна надежда: что Сильвестр все же потрудится разобраться, как снять заклинание, и как-нибудь облегчит мое положение (в чем я сильно сомневалась).

А может, я надеялась, что он просто довершит начатое, заберет у меня сердце и положит конец моим страданиям раньше, чем до меня доберется его сестра. Но что, если Зацепленные правы? Вдруг они нашли действенное средство? Эти люди быстро становились в моих глазах единственной надеждой.

Еще я думала про слугу волшебницы. Колина. Под конец в нем все же мелькнули какие-то остатки человеческого. Может, он сумеет мне помочь? Или я смогу помочь ему, если найду средство. Ведь попробовать-то можно?

Проснулась я без какого бы то ни было разумного плана, зато с мучительной головной болью, отчего одевалась ворча и брюзжа; Корнелий мяукнул, и я бросила на него сердитый взгляд. Когда я топала на кухню, Дом постарался не путаться у меня под ногами: полы сделались исключительно гладкими, по дороге меня не подкарауливали никакие препятствия, а чайник на плите закипел с невиданной скоростью. Я заварила себе такой крепкий чай, что там могла бы раствориться ложка, и залпом выпила всю чашку, глядя в огонь.

– Ты чего злишься? – спросил Корнелий.

– Эта сиятельная девка в оборочках велела своему братцу сорвать мое сердце, и он послушается. Не сегодня-завтра. Или она сама это сделает.

– Не сорвет. Ты ему нравишься.

– Я его забавляю, – поправила я Корнелия, – да и то лишь иногда. Похоже, если она на него насядет, у него не останется выбора. Или король его заставит.

– Значит, ты уходишь. – Кот смотрел на меня круглыми глазами, в которых, как мне показалось, читалось слово «бекон».

– Не знаю. Но подумываю. Я даже не знаю, смогу ли уйти, но попробовать надо. Наверняка Дом после моего ухода будет снабжать тебя беконом, ты же его распробовал.

– Не в беконе дело. – Корнелий быстро вылизал грудку – как всегда в минуту смущения. – Может, возьмешь меня с собой?

– Ты хочешь уйти со мной? – изумилась я.

– Я не хочу оставаться здесь.

– Но ты же говорил, что здесь неплохо.

– Неплохо. Но и не хорошо.

– Путь неблизкий. И наш деревенский дом совсем не похож на это черное великолепие.

– Ну и что. Я хорошо ловлю мышей. Наверное. – Корнелий помолчал. – Честно сказать, не знаю, справлюсь ли я теперь с настоящей мышью. Давно не тренировался.

– У нас мясная лавка.

– Великолепно. – У кота засветились глаза. – Столько мяса!

– Это верно. – Я все еще не могла оправиться от удивления. – Что ж, если я соберусь уходить, то возьму тебя с собой. Но я и правда не знаю, смогу ли уйти. – Тут мне кое-что пришло в голову. – А вне Дома ты сохранишь дар речи?

– Вряд ли. Ужасно жаль, я ведь только-только разговорился. Думаю, этот дар дал мне Дом, и я не знаю, как его сохранить. – Во взгляде Корнелия появилась неуверенность. – Если я перестану разговаривать, если перестану отличаться от прочих кошек, я все еще буду тебе хорошим другом?

У меня кольнуло сердце.

– Ну конечно, – сказала я. – Ты всегда будешь мне хорошим другом, Корнелий.

– А. Хорошо, – сказал кот и отвернулся, словно задумавшись о чем-то другом, однако усы его удовлетворенно дрогнули.

Дом, наверное, все слышал и решил отвлечь меня: один из кухонных шкафчиков со скрипом открылся. К этому дню я уже привыкла к его попыткам вступить в разговор.

Я со вздохом принялась обшаривать шкафчик. Что на этот раз решил показать мне Дом? Моя рука нащупала что-то маленькое, словно покрытое мохнатым налетом. Плотное, но слегка податливое. Я вытащила находку. Ею оказался предмет, прикатившийся мне под ноги на рыночной площади.

Я почти забыла о нем, странном, похожем на половинку персика, из которой вынули косточку. В последнее время мне в голову лезло столько всего, что я бы о нем и не вспомнила.

– Что это? – спросил Корнелий.

– Да вот, нашла на улице. Два каких-то дурака подрались из-за него. Я из любопытства оставила эту штуку себе, но не знаю, что это… – Я поднесла находку к носу кота. Комок, лежавший на моей ладони, казался странно живым. – Понюхай-ка. Что думаешь?

Корнелий скривился, но понюхал и по-кошачьи деликатно кашлянул.

– Пыльное, – объявил он, после чего высунул самый кончик шершавого кошачьего язычка и бегло лизнул сморщенное нечто. Снова скривился. – Мясо. Было.

– Это сердце, – уверенно сказала я и убрала находку в карман юбки. Мне вспомнился мешочек со свиными сердцами, которыми тот человечек пытался расплатиться с Сильвестром. – Оно что, протухло? Заплесневело?

– Нет, это я бы за милю учуял. Оно просто… высохло.

– Можешь сказать, что это за мясо? Было.

Корнелий подумал, быстро умыл за ушком.

– Я бы рискнул предположить, что человеческое.

Сердце. Человеческое сердце. Неудивительно, что они так яростно дрались за него. Я могла только гадать, по какой цене идут на черном рынке человеческие сердца, хоть высохшие, хоть нет.

Я не решалась думать, каким именно способом его могли добыть, но раз уж оно у меня в руках, то может пригодиться. Я смогу отнести его Бэзилу и Зацепленным. Смогу дать им то, о чем они просили – цену их излечения. Смогу оставить в прошлом и волшебника, и его Дом, и его проклятый поцелуй.

Мне бы радоваться. Выбежать из дверей, не медля ни минуты. Но я никуда не убежала. Я стояла, держась за карман, и думала. Потом как в тумане приготовила завтрак и заварила еще чаю, не очень соображая, что делаю.

Я почти забыла, как разозлилась и смутилась от того поцелуя, но стоило войти в тронный зал, как на меня волной нахлынули злость и смущение.

К моему удивлению, Сильвестр стоял на черных плитах прямо за дверью, поправляя манжеты. Меня поразило уже то, что он стоял, – я ведь почти всегда обнаруживала его раскинувшимся на троне, словно в полусне.

Одет он был тоже иначе. Волосы аккуратно зачесаны назад, так что стал виден тонкий рисунок скул и подбородка; рубашку и штаны закрывал черный дорожный плащ с несколькими пелеринами, сшитый словно из густо расшитого бархата. Рисунок двигался под моим взглядом, и его невозможно было уловить. Плащ украшали дюжины пуговиц, больших и блестящих, как глаз ворона.

– Какой вы красивый, – невольно сказала я.

Волшебник без выражения взглянул на меня, словно понятие «красивый» было ему незнакомо. Кажется, события предыдущего вечера его никак не смутили.

Зато, увидев завтрак, он просиял. Живо вернувшись на трон, Сильвестр взялся за бекон руками, слизывая жир с пальцев. Когда дело доходило до бекона, он был хуже Корнелия.

Между нами завязался странный узел из неловкости и близости. Мне хотелось забросать волшебника вопросами – о заклятии, о том, что делать дальше, – но я колебалась, топчась у двери и наблюдая, как он ест. Сильвестр не испытывал по этому поводу никакой неловкости, зато я чувствовала себя дурой.

– Сегодня я хочу прогуляться, – объявил волшебник, покончив с едой. Он вдруг как-то… занервничал? Длинные белые пальцы сжались, словно ему хотелось повертеть в руках какую-нибудь игрушку.

– Куда вы собрались?

– Просто прогуляться.

– Вы же никогда не выходите. – Во мне разгоралось любопытство.

– А сейчас вот решил. Меня не будет день-два. – Он счистил с рукава воображаемую пылинку.

– Хорошо, – сказала я, хотя сердце у меня застучало быстрее.

Что со мной сделается, пока волшебника не будет? Вдруг меня настигнет самый жестокий припадок сердечной боли? При мысли об этом у меня свело желудок.

И как я доберусь до дома, на который указал Бэзил, если боль разлуки не даст мне ни двигаться, ни говорить?

– Можно с вами? – услышала я собственный голос и покраснела от стыда.

– Нет.

Волшебник старался не смотреть мне в глаза. Он встал и, отвернувшись, принялся суетливо поправлять воротник и манжеты.

Я начала убирать тарелки после завтрака. При мысли о том, какие мне предстоят страдания, когда Сильвестр уедет, меня охватила тревоги.

Если после его отъезда сердечная боль развернется в полную силу, я не смогу отнести сердце Зацепленным. Меня скрутит, как тогда, в деревне, даже рукой шевельнуть не получится.

Потом в моей затуманенной от любви голове немного прояснилось, и тревога сменилась внезапным знанием; в горле, как желчь, поднялся гнев. Я уронила тарелки, и они разлетелись у моих ног на осколки. Волшебник испуганно обернулся.

– Зачем ты это сделала? – спросил он, глядя на осколки.

– Вы едете в какую-нибудь деревню? – Я с трудом узнала собственный голос. – В деревню, да? Собирать урожай?

На секунду красивое лицо Сильвестра сделалось беззащитным; волшебник стал похож на мальчика, который разбил мячом окно. Потом непроницаемая, жуткая красота вернулась.

– Нет! – выкрикнула я.

То, что случилось со мной, наверняка произойдет с кем-нибудь еще, даже хуже, потому что жертву не просто зацепят. Волшебник заберет человека целиком, заберет все сердце.

Одновременно пришлось бороться еще и с разозлившей меня саму ревностью. Чье бы сердце волшебник ни сорвал, это будет человек, которого он выберет. А не какая-нибудь досадная случайность вроде меня.

– Нет, – повторила я. – Так нельзя.

Сильвестр молчал.

– Почему вы вчера не сказали, что собираетесь за урожаем? – спросила я, понимая всю глупость своего вопроса. Как будто он обязан отчитываться передо мной о своих планах. И все же мне казалось, что меня предали.

Волшебник вздохнул:

– Я думал не только о сборе урожая. Я всю ночь изучал заклятие, которое связало нас. Но как я ни пытался его разрушить, средства нет. Заклятие накрепко завязано на том, что я собой представляю, и на том, что представляешь собой ты.

Я не знала, что сказать.

– Прости. – В голосе волшебника звучала непривычная нежность. – Я могу лишь немного смягчить боль. Надеюсь, во всяком случае.

Если он хочет услышать от меня благодарность, его ждет горькое разочарование.

– Значит, вы собираетесь по деревням?

– А что мне делать? Ты готова к тому, чтобы вместо чужих сердец сорвали твое? Моя сестра вернется, и она ждет, что я предъявлю ей урожай. Если я этого не сделаю, она сорвет тебя. Ты готова пожертвовать собой?

Я злобно глядела на него, не в состоянии придумать ответ. Вот бы выкрикнуть «Да!», и искренне. Однако стыдно признаться, но я все еще дорожила собственной шкурой. Сильвестр прав. Я не готова пожертвовать собой ради того, чтобы спасти другого человека, хотя, конечно, должна. Прочитав ответ на моем лице, он горько улыбнулся.

– Можете же вы не слушаться ее указаний! – сказала я, понимая, что веду себя смешно. С чего волшебнику заступаться за служанку перед сестрой? – Мне все равно, насколько добра она была к вам, – продолжала я. – Или как она вам помогла. Она жуткая, злобная тварь, и вы таким же станете.

Мы смерили друг друга взглядом, стоя над горкой осколков – все, что осталось от тарелок, которые я уронила.

– Не трудись убирать, – еле слышно сказал волшебник.

Осколки фарфора взлетели, жужжа, как пчелиный рой, и стали перестраиваться в воздухе со зловещей аккуратностью и расторопностью.

Я попятилась, словно они вот-вот напустятся на меня, чтобы пронзить тысячью острых жал. Меня затошнило. В первый раз я осознала, что волшебная сила моего хозяина – это и правда нечто неестественное, способное менять ход вещей.

От меня оставалось скрытым, как именно Дом предавался своим шалостям. Я просто замечала появившиеся предметы краем глаза, и его штуки казались мне не столько волшебством, сколько трюкачеством. Игрушки, с которыми волшебник забавлялся каждый день, оставались не более чем игрушками, сколько бы он ни перебрасывал огненные мячики из ладони в ладонь. Я еще не видела чудесных чудес, явных, невозможных и неожиданных.

Я смотрела, как неодушевленные предметы взмывают в воздух, словно внезапно ожившие, и во мне нарастала дурнота; с ними было что-то не так, они казались искаженными, словно во сне, где знакомые лица кажутся слегка незнакомыми.

Я мгновенно, с твердой, странной определенностью поняла, что волшебная сила моего хозяина есть нечто неправильное и разрушительное, ее не должно быть в этом мире; она, может быть, вредоносна уже сама по себе.

Тарелки – они теперь стали как новенькие – сами собой послушно сложились в аккуратную стопку, готовясь к тому, чтобы я взяла их трясущимися руками и отнесла назад, на кухню.

Я сознавала, что Сильвестр сделал это с умыслом. Дом, конечно, сотворил бы новые тарелки, но волшебнику нужно было продемонстрировать мне, на что он способен. Чтобы я испугалась его силы? Чтобы показать мне, сколь я незначительна в сравнении с ним?

– Будешь ждать здесь, пока я не вернусь. – Сильвестр, видимо, хотел произнести эти слова властно, но вышло обиженно.

Мы одарили друг друга злобными взглядами. Оказывается, можно быть влюбленной – и одновременно испытывать отвращение к предмету своей любви. Я подняла целехонькие тарелки, не отводя взгляда.

– Я бы их опять разбила, но вы же наверняка их склеите волшебным образом и израсходуете на это чье-нибудь сердце. Они этого не стоят. Ничего этого не стоит.

Волшебник застегнул плащ до самого подбородка.

– Можешь идти, – величаво распорядился он.

Я закатила глаза и затопала к выходу, надеясь, что его придушит его же собственный высокий ворот.

***

Я исходила злостью на кухне, возясь с корочкой пирога с голубями и намеренно избегая волшебника до тех пор, пока он не отбыл; в голове у меня не было ничего, кроме сердечек. Я лелеяла гнев, как любимое дитя у груди, заботилась, чтобы он рос и набирался сил, помогая мне подготовиться к боли, которую мне суждено вынести.

На корочке я бессознательно изобразила сердце, по-детски просто и симметрично. Оно совсем не походило на настоящее – кривобокий комок с торчащими, как щупальца, клапанами. В мясной лавке я вдоволь на них насмотрелась.

Я не слышала ни топота копыт, ни отъезжающего экипажа, но как только волшебник покинул Дом, я это почувствовала. Карета катилась быстро, и так же быстро нарастала боль. Совсем как когда я добиралась сюда из деревни, только теперь боль становилась сильнее с каждой милей, отделявшей меня от Сильвестра: волшебные лошади бегают быстрее настоящих.

По мере того как невидимая веревка, связывавшая нас, натягивалась и перетиралась, я сгибалась пополам, пугая Корнелия, который отпрыгивал назад, распушив хвост посудным ершиком. Рука с силой упала на край пирога, и сердечко смялось.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил кот.

– Нет.

Я оперлась о черную стену; после отъезда волшебника она стала на ощупь как плоть, хоть и осталась жесткой. От этой теплой черной массы меня замутило.

Дом в отсутствие Сильвестра казался враждебным и странным, он перестал быть знакомым и домашним, словно и не был таким никогда. Боль терзала меня хуже прежнего, она накатывала волнами, и каждая волна все стремительнее несла меня к ужасающему берегу.

Может быть, я просто забыла эту пытку – говорят, женщины забывают родовые муки и уже через несколько лет начинают снова мечтать о ребенке.

Я упала на стул и уронила голову на руки, представляя себе волшебника. Вот карета въезжает в деревню, как в день, когда меня зацепило, – темные завитушки, спицы усыпаны блестками.

Я представляла себе, как дверца кареты открывается, как открылась тогда, и выходит Сильвестр: дивно сияют сапоги, и свет бликует на таких же дивных скулах. Я представляла себе, как он отбрасывает черные кудри набок, оглядывает толпу серо-голубыми глазами, как задерживает взгляд на девице помиловиднее – вроде Холли или какой-нибудь ее подружки.

Она проталкивается к нему сквозь притихшую толпу, оступаясь, словно в замешательстве, а он протягивает белую руку и затаскивает девушку в карету, закрывает дверцу и задергивает бархатные занавески.

Что будет дальше, за этими занавесками? Может, он скажет ей на ухо что-нибудь нежное – так же, как ослепил ее своей красотой. А может, увлажнит ее удивленный рот поцелуями. Может быть, длинные белые пальцы расстегнут на ней лиф или раздвинут ей ноги.

Именно это они в нашем представлении и делали – во всяком случае, мы надеялись, что они это делают, и надежды наши были лихорадочно непристойными. Я представляла себе, что волшебник делает это со мной, хотя и позволяла себе всего минуту-другую таких грез – одна, у себя в комнате, по ночам.

С час или больше я справлялась с болью, корчась на кухонном стуле, с Корнелием под боком, но потом потащилась к себе в спальню.

Дом оставался равнодушным, отказываясь укорачивать или упрощать мой уходящий из-под ног путь. Корнелий трусил рядом, явно тревожась за меня. Во всяком случае, он проявлял тревогу на свой кошачий манер, всего на градус-другой выше полного безразличия.

– Я, наверное, прилягу ненадолго… – начала было я, но договорить не смогла.

Я обрушилась в свою черную постель, как шлепается в пруд лягушка, и провалилась в похожую на оцепенение дремоту. Вернулись сны о лозах и длинных извилистых переходах. Теперь они были знакомыми – я провела много дней, бродя по ненадежным коридорам Дома. Но лозы были все теми же, странными и недобрыми, толщиной со змею; я пробиралась между ними, выбиваясь из сил.

Я проснулась в поту и лихорадке, еще более измученная, чем если бы не спала вовсе. Корнелий нес караул у моей постели, хлеща себя хвостом.

В моих путаных сновидениях он иногда вырастал размером с дом, становился пантерой из черного пламени, а потом усыхал до хлопьев пепла, которые могли поместиться у меня под ногтями. А однажды он поднялся на задние лапы, сделавшись ростом с человека; на коте был переливчатый плащ с несколькими пелеринами – совсем как дорожный плащ волшебника.

– Фосс, – позвал Корнелий раз или два. А может, он просто шипел. У кошек не разберешь.

Следить за ходом времени у меня получалось еще хуже, чем обычно. Боль – изможденная фигура в черном – схватила меня зубастой пастью и стала трепать, как терьер крысу, после чего на мгновение бросила, но, когда мне полегчало, она, улыбаясь, снова подхватила меня.