Текст книги "Там, где крадут сердца"

Автор книги: Андреа Имз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

– Почему мне так плохо? – прохрипела я Корнелию, но он, конечно, не ответил, потому что я не столько произнесла эти слова, сколько они мне пригрезились.

Кот из моего лихорадочного сна расправил громадные кожистые крылья и взлетел под потолок, где и завис, неотрывно глядя на меня громадными перевернутыми глазами.

Когда в голове ненадолго прояснилось, я подумала, что Сильвестр, наверное, не ошибся: творимое им волшебство и правда беспорядочно и сбивчиво. Попытки подправить заклинание, как и следовало ожидать, только ухудшили положение. Надо было ему оставить меня в покое, а не впутывать в очередное заклинание, которое пошло наперекосяк.

Однако, к моему изумлению, боль наконец утихла, как лихорадка. Я лежала в мокрой от пота постели, готовая к тому, что передышка не продлится долго, но все-таки благодарная за нее.

Я старалась не шевелиться, как когда в детстве боялась чудовищ под кроватью: услышат движение – и набросятся. Однако боль не возвращалась, и я осмелилась сесть и оглядеться. Корнелий, свернувшись, спал в ногах, однако проснулся, когда я сменила положение.

– Все нормально? – спросил он.

– Вроде да.

Я для проверки вытянула руки. Они показались мне бледными и слабыми, но движение все же не причинило боли. Спустив ноги с кровати, я заковыляла к умывальному тазу, поплескать водой в лицо.

– Он вернулся? – спросила я. Боль могла утихнуть только потому, что волшебник снова Дома.

– Нет. Его еще нет.

Я ничего не понимала. Может, Сильвестр передумал, повернул лошадей и теперь едет к Дому? Я поглядела на свое мокрое лицо, размыто отражавшееся в блестящей черной стене, и так же, спотыкаясь, вернулась в кровать.

Может, боль каким-то чудом прекратилась совсем? Я не могла взять в толк, с чего бы, хотя мне страшно этого хотелось. Если только Сильвестр не умер или его не убили по дороге и его волшебство не умерло вместе с ним.

При этой мысли я вздрогнула, несмотря на всю свою злость. Я не могла представить себе мир без волшебника, даже если его исчезновение освободит меня.

Однако вскоре сердечная боль вернулась; теперь она терзала меня еще сильнее, так что, надо думать, Сильвестр не умер. Я не помнила, чтобы боль накатывала волнами до того, как я оказалась в этом городе. Все-таки я довольно долго живу рядом с волшебником – может, поэтому ощущения и изменились?

Но чем бы ни была вызвана такая перемена, боль теперь была не постоянной – она пульсировала, как прилив и отлив. Не знаю, сколько это продолжалось, но наконец она снова притупилась, а я снова испытала благодарность: мне стало легче. Я уже чувствовала, как собирается с силами следующая волна, недобро копится у меня в глазницах, готовится нахлынуть. Кот прыгнул мне на грудь и стал топтаться.

– Корнелий, – сказала я в темноту.

– Мм?

– Именно это со мной происходит, когда его нет. Я не смогу вернуться домой, никогда в жизни. Если он меня выкинет, я умру.

– Он вернется завтра, – сказал Корнелий, желая подбодрить меня и прибавил, уже не так уверенно: – Наверное.

– Но вечером мне надо выйти из дома. Мне надо быть у Зацепленных. Отнести им то сердце.

При мысли о том, что сейчас мне придется покинуть дом, я вздрогнула. Возможно, Дом защищает меня, не дает заклятию обрушиться на меня в полную силу. Если я выйду за дверь, мне станет еще хуже. В конце концов, Корнелий ведь говорил, что Дом и волшебник каким-то образом составляют единое целое. Дом – продолжение его волшебных сил.

В Доме я была как будто ближе к Сильвестру, и он немного защищал меня от боли, которая теперь накатывала приливами. Если я окажусь вне Дома, то разлучусь с волшебником окончательно, и странная чернота, окружающая меня, уже не сможет помочь мне.

Но я узнаю это наверняка, только если выйду из Дома. А что еще мне остается делать? Лежать, плавая в собственном поту, мучиться от лихорадочных видений, пока Сильвестр не вернется, а потом с благодарностью повязать фартук и снова взяться за обычные дела? Нет. Я с усилием выпрямилась.

– Мне нужны часы, – сказала я Дому, надеясь, что мои слова звучат как приказ.

– Что это? – спросил Корнелий.

– Это приспособление, которое показывает пору дня. – Я вдруг осознала, что за все время, проведенное в Доме волшебника, не видела ни одного циферблата.

– А какой в этом смысл? – поинтересовался Корнелий со звериной логикой.

– Мне надо знать, сколько мне еще осталось. Боль, похоже, накатывает волнами. Если она ненадолго отступит, я, может быть, успею сбегать по делам.

Дом сотворил часы со своей обычной загадочной щедростью. Повернув голову, я увидела рядом с собой на кровати нарядные часики, мужскую игрушку – черный металл, сложно и густо усыпанный бриллиантами. Хитрая крышка открылась со щелчком; под ней оказались знакомые цифры, старые друзья, расположенные успокоительно обычным кругом, словно они собрались за столом для светской беседы.

Часы, как сама я, казались чужими здесь, в месте, где время творило что хотело и отказывалось плоско лежать за стеклом, связанное по рукам и ногам.

Сжав зубы, я уставилась на стрелки, бежавшие по кругу; когда боль нахлынула снова, я закрыла глаза. И открыла, когда опять полегчало.

Впереди было около часа боли, тупой, неприятной, но переносимой. Теперь следовало выждать и убедиться, что я точно могу рассчитывать на эти передышки, могу рискнуть выйти из Дома. Я снова легла и поддалась боли.

Стены вокруг меня – я это чувствовала – были недовольны. Да, Дом сотворил для меня карманные часы, но очень неохотно, и они ему не нравились. Часы заставляли Дом стать частью реального мира (хоть и немного) и следовать правилам реального мира (хоть и немного), и волшебные силы, которые привыкли сами распоряжаться собой, негодовали.

Однако меня часы успокаивали. Тихое уверенное тиканье звучало, как стук кованых башмаков по плитам, и мне вспоминалось, как Па приходил домой после работы. Этот звук умиротворял, пока сердечная боль набрасывалась на меня и трепала, когда она хватала меня в пасть, вонзая в тело черные зубы.

Без часов я не могла бы сказать, сколько прошло времени. Дождавшись очередной передышки, я отметила, что приступ длился около часа. Почти час я пролежала, слушая тиканье своего нового друга, а потом меня снова одолела боль.

Но теперь я знала, что она кончится, и когда черная боль снова увлекла меня в свой безумный танец, я позволила ей крутить и вертеть себя, не сопротивляясь. Я ждала возможности покинуть Дом.

В тот вечер я не спала. Я смотрела на часики и дожидалась, когда время начнет близиться к полуночи. В кулаке я сжимала смятый листок бумаги.

Властное, ожесточенное тиканье боролось с вязкой гущей времени, царящего в Доме – точнее, с веществом, подобным времени. То, что наполняло дни Дома, как вино – чашу, вовсе не было настоящими часами и минутами, оно просто напоминало время – так же, как мыши, за которыми гонялся Корнелий, не были настоящими мышами; Дом просто создавал нечто мышеподобное, призванное развлечь скучающего кота.

Часики тикали тихо, но отважно, и я верила, что они устоят.

Ближе к полуночи боль снова стихла. Чувствуя себя столетней старухой, я выбралась из кровати и стала искать обувь.

Застегнув ботинки, я натянула через голову новое платье и стянула новый плащ у ключиц. Часы я сунула в карман. Надо следить за временем. За голенище и в карманы сунула пару кухонных ножей. Я, дочь мясника, сама была мясником, хотя меня никто так не называл. Под конец я ощупала лежавшее в кармане юбки иссохшее маленькое сердце.

– Фосс, ты же вернешься? – спросил Корнелий, вертевшийся у меня под ногами.

Я фыркнула:

– Куда я денусь.

– Хорошо. – Корнелий показался мне совсем котенком, и я сказала:

– Не волнуйся. Я же говорила – я тебя здесь не брошу.

Больше я об этом не думала, потому что боялась, что Дом учует мои мысли и начнет чинить препятствия или же боль снова обрушится на меня раньше, чем истечет час передышки.

Приведя себя в приличный вид, я ощупью выбралась из своей комнаты и направилась к входной двери. Дом, видимо захваченный врасплох, всего лишь немного вздрогнул, и я обнаружила, что мои пальцы лежат на дверной ручке, потом – что я пересекаю внутренний двор и наконец открываю большую дверь, ведущую во Внешний Мир.

– Я вернусь, – пообещала я в никуда, словно уверяя Дом, как Корнелия.

Когда я переступила порог тяжелой черной двери, Дом как будто вздохнул. Я ощутила порыв воздуха, будто изнутри что-то попыталось втянуть меня назад, и все стихло.

***

Торопливо шагая, я добралась до таверны без приключений. Время от времени я совала руку в карман, чтобы удостовериться, что сердечко никуда не делось. Я была готова предъявить его Бэзилу сразу, как только он открыл на мой стук, но мужчина схватил меня за руку и потянул через порог, после чего захлопнул и запер за мной дверь.

Зацепленные, которых я видела на прошлом собрании, теперь тесно обступили что-то лежащее на полу и не обернулись при моем появлении. Ну и повезло мне – наверняка совершают какой-нибудь зловещий ритуал, в котором и мне предстоит принять участие.

И тут меня накрыл страх: на полу лежало тело. Я попятилась и уперлась в дверь, которую Бэзил только что за мной закрыл.

– Откройте, – сказала я. – Выпустите меня. Не знаю, что здесь происходит, но я не хочу в этом участвовать.

– Подожди. – Бэзил попытался положить ладонь мне на руку, но я стряхнула его пальцы. – Это Джол. Плесень расползается.

Который из них Джол? Зацепленные перепутались у меня в голове. Бэзил направился к толпе. Я последовала за ним.

Зацепленные теснились вокруг молодого человека – да, теперь я его вспомнила; сейчас он корчился на полу, хватая ртом воздух. Какая-то женщина положила его голову себе на колени и вытирала лицо парня тряпкой, которую каждые несколько секунд опускала в воду – ведро стояло рядом с ней.

Джол был без рубашки. Его торс, почти вогнутый, пожирала та же гниль, что разъедала грудь Нэта. Под левым ребром – там, где должно было помещаться сердце, – гниль тошнотворно зелено-серого цвета переходила в яркую сочную зелень.

И запах здесь стоял, как от свежего компоста, – не то чтобы отвратительный, но странный в этих каменных стенах, где ничего не росло и не должно было разлагаться.

Смотреть на Джола не хотелось, но я как будто не могла оторвать от него взгляд. Пока я смотрела, он снова начал извиваться.

– Ш-ш, милый, – сказала женщина, баюкавшая его голову, словно Джол – малыш, которому приснился страшный сон. Она даже отвела волосы ему со лба. Рука стала мокрой от его пота.

При виде ее материнской заботы я почувствовала ком в горле. Па старался изо всех сил, но было что-то в том, как мама трогает пылающий жаром лоб ребенка, что заставляло меня жалеть, что я не знала матери.

– Надо послать за врачом, – сказала я.

– Врач ничем не поможет, – ответил Бэзил.

Никто не смотрел мне в глаза. Мы стояли или сидели – на табуретках, на корточках – и наблюдали, как трясется и корчится Джол. Зеленая плесень захватила горло и тянулась ему в рот. Джол закашлялся, и что-то брызнуло на каменные плиты. Все отшатнулись – за исключением женщины, державшей Джола. На полу ярко зеленела мокрота.

– Теперь уже недолго, – сказал Бэзил.

– Как вы можете стоять и смотреть? – закричала я. – Сделайте хоть что-нибудь!

Меня чуть не трясло, так мне хотелось вмешаться.

– Мы пытались, – сказал Бэзил. – С другими. На этой стадии уже ничто не поможет.

Он с отсутствующим видом потер собственную грудь под расшитым жилетом и кашлянул. Я машинально приложила руку к груди. Почему мне не хватает воздуха? От волнения или оттого, что у меня под ребрами что-то разлагается?

– Теперь осталось только ждать, – произнес Бэзил.

Никто не шевелился, пока Джол боролся со смертью, – никто, кроме той женщины: она снова и снова смачивала и выжимала тряпку, прикладывала ее к потному лбу Джола. Вода наверняка уже стала теплой и грязной от нечистого пота, но женщина не оставляла своих усилий.

Как жаль, что это дело поручили не мне, – я смогла бы занять руки и голову; но приходилось просто смотреть, как пузырится зеленая гниль при каждом затрудненном вдохе; грудь поднималась и опадала все медленнее, и наконец я уже не могла разобрать, что это за слабые движения – легкие ли едва раздуваются или это шевелится, захватывая жизненное пространство, плесень.

Я переводила взгляд с одного лица на другое; Зацепленные замерли, они отважно не отводили глаз, почти не мигали, словно наблюдая, как умирает Джол, воздавали ему последние почести.

Наконец – не знаю, сколько прошло времени, – его грудь замерла. Я в первый раз видела смерть – человеческую смерть – так близко, но сразу поняла, что жизнь покинула Джола.

Рассмотреть, как отлетает жизнь, было нельзя, но тело, лежавшее на плитах, непостижимым, но самым определенным образом превратилось из «кого-то» во «что-то». Джол умер.

Бэзил опустился на колени и проверил пульс; руку Джола он постарался вытянуть подальше от тела.

– Скончался, – подтвердил он и коротко кивнул.

Женщина, которая смачивала лоб Джола, так и сидела с тряпкой в руках, не бросив ее в ведро, и с тряпки на пол настойчиво капала грязная вода.

– Надо прибраться, – распорядился Бэзил.

Глядевшие на тело Зацепленные ожили, словно это представление разворачивалось уже много раз.

– Что вы с ним сделаете? – спросила я, не сводя глаз с тела Джола. Плесень все еще слегка пузырилась.

– Сожжем, – буднично ответил Бэзил.

На моем лице, наверное, выразилось потрясение, потому что он прибавил:

– Мы не уверены, что гниение не распространится. Я в этом сомневаюсь, потому что до сих пор гниль оставалась только на тех, кого сорвали. Но рисковать не стоит.

– А если его увидит кто-нибудь еще, – прибавил другой мужчина – он помогал заворачивать труп в мешковину, – могут начаться расспросы. Может, и до врача дойдут.

– Но это же хорошо? – Я очень удивилась. – Вам необходимо поговорить с врачом. Черт его знает, вдруг врач поможет? Не спросите – не узнаете!

– Она не знает, – сказал Бэзил тому, другому.

– Чего я не знаю? – огрызнулась я.

– Врачи, может, и помогут, – сказал другой мужчина. – Вероятность маленькая, но есть. Найдется у них какое-нибудь средство.

– Вот именно. Об этом я и говорю, – подхватила я.

– А может, и не помогут. Может, они пойдут к волшебным делателям за магическим снадобьем от странной болезни, от которой человек гниет, словно яблоко. И тогда волшебные делатели начнут искать нас.

– Они и так знают, что вы собираетесь здесь, – заметила я. – Ведь так?

Стараясь не смотреть мне в глаза, второй мужчина заботливо завернул тело Джола, проявив особую тщательность с головой и ногами, словно подтыкал ребенку одеяло перед сном. Вскоре труп уже походил на безобидный сверток, какие приносят с базара.

– Не все ли нам равно? – обратилась я к Бэзилу. – А так у нас все же будет надежда на излечение. Мы хоть попытаемся не умереть, как он.

– Мы стараемся не привлекать к себе внимания волшебных делателей.

– Но они знают, что вы в городе! Вы сами говорили, что последовали сюда за ними. Джол рассказывал, как он неделями спал на крыльце у волшебницы!

– Они не знают, где мы сейчас, не знают, что мы делимся сведениями друг с другом, – пояснил Бэзил. – Как ты думаешь, почему мы держим наши собрания в такой тайне?

– То есть вы прячетесь от них?

– В некотором смысле да, – ответил Бэзил. – Ради нашей собственной безопасности. Полагаю, они позволяют нам оставаться в городе, пока мы их забавляем, прислуживаем им или когда они на время забывают о нас. Но если от них не прятаться, они вернутся за нами. Чтобы использовать то, что осталось. Думаю, им проще употребить сердце, которое они уже зацепили. Хлопот меньше. И когда они вернутся за кем-нибудь из нас… Мы против них бессильны. Потому что в глубине души именно этого мы и хотим. – И он стал смотреть, как тело Джола в мешковине выносят в дверь. – Разложение теперь разъедает тела быстрее, чем раньше. Поначалу процесс был медленным, он занимал недели, месяцы, но теперь счет идет, кажется, на дни. Мы должны выяснить все, что сможем, и чем скорее, тем лучше. Пока судьба Джола не постигла еще кого-нибудь из нас. Бедняга Джол. Если бы ему удалось дожить до того дня, когда мы отыщем сердца и отнесем их к тому знахарю… Он так надеялся.

– Вы продолжаете считать, что сможете исцелиться сами? Те, кто остался?

– Я в этом уверен. Надо только найти сердца на замену. – И Бэзил быстро вытер руки о жилет.

– Как зовут того, кто берется вылечить – или заменить – сердца?

– Пока я держу это в тайне.

Бэзил легонько постучал себя по носу, давая понять, что я излишне любопытна. Мне захотелось врезать ему. Я решила до поры не говорить о найденном сердце. Задерживаться в таверне не хотелось. Здесь пахло разложением.

***

Я точно рассчитала время. Боль еще не завладела мной полностью, но я чувствовала, что она выжидает, едва слышная, но настойчивая, похожая на тупую мигрень, которая не обнаруживает себя в полной мере, а прячется в глубине глазниц и не дает ясно мыслить.

Выйдя из таверны, я окликнула еще одного извозчика и взгромоздилась на сиденье. Я нервничала и вертелась в тряском экипаже, мне хотелось, чтобы возница погонял быстрее. Я то и дело посматривала на часики.

Интересно, как там, в деревне, Дэв? Если верить Бэзилу и прочим, его дни сочтены. Сколько сердца у него осталось? Неужели он тоже покрыт этой ползучей дрянью? Надо было разговорить его. Надо было узнать все, что можно, пока у меня была такая возможность.

Теперь-то я сочувствовала несчастному дураку не в пример больше. Какие долгие беседы я стану вести с Дэвом Пестом, если только вернусь когда-нибудь в родную деревню!

Когда я добралась до улиц, располагавшихся выше по холму, мне хотелось одного: опуститься на свою мягкую черную кровать, дать отдых измученному телу и позволить мыслям замедлить неумолимый бег настолько, чтобы я смогла поспать до завтрака. Такого долгого дня у меня, кажется, еще не выдавалось.

По моим расчетам, сейчас меня уже должна была терзать сердечная боль, но, входя во внутренний двор, я все еще чувствовала себя весьма бодро.

Корнелий ждал меня на пороге, распушив хвост, как бутылочный ершик, и глаза его были больше и желтее обычного.

– Ты где была? – спросил он.

– Я же говорила, что вернусь.

– Он бесится, – доложил Корнелий. – Крушит все подряд. Вещи поджигает.

– Что? Кто? – глупо спросила я, но тут же все поняла. – Он уже вернулся?

Волшебник вернулся раньше, чем я ожидала, и знает, что я покидала Дом. Что теперь? Однако сердце больше болеть не будет, а это уже неплохо.

– Представь себе, он спалил мне усы. Нечаянно, но спалил. Теперь у меня морда кривая.

– Отрастут, – рискнула я.

– Может быть, – мрачно согласился кот. – Но ты лучше входи. – Он обернулся и прибавил: – Он как с цепи сорвался.

Я пошла было к тронному залу, но Корнелий сказал:

– Он на кухне.

– На кухне? Он же туда носа не кажет.

– А теперь вот показал.

Дом почти втащил нас в дверь с видом матери, которая вручает ребенка вернувшемуся откуда-то отцу со словами: «Я с ним сладить не могу, теперь твоя очередь».

На кухне царил хаос. Сильвестр, стоявший возле шкафчиков, возвышался на куче битой посуды. Не на куче даже, а на горе.

Судя по количеству битого фарфора, Дом сотворил ему куда больше тарелок, чем для меня. Наверное, чтобы Сильвестру было что бить, а может, волшебник наколдовал их сам.

Он стоял, подняв руки, спутанные волосы падали на лицо; таким энергичным я его еще не видела. Его фигура казалась языком черного пламени, изгибавшегося по краям, когда Сильвестр двигался; словно от его возбуждения в воздухе висело марево.

Дом дрожал. Заметив, что мы с Корнелием вбежали на кухню, волшебник замер, не успев швырнуть тарелку, и уставился на нас широко раскрытыми глазами. Последняя тарелка виновато зависла в воздухе, словно давая понять, что она тут ни при чем.

– Что вы делаете? – спросила я, потому что это был самый естественный вопрос, и очень медленно и осторожно утвердила ладони на кухонном столе.

– А. Ты вернулась.

– Да, я просто… выходила прогуляться.

Волшебник позволил последней тарелке упасть, и она просто раскололась надвое, а не разлетелась на куски, как остальные. Гора осколков приветливо звякнула, радостно принимая в свои ряды обе половинки.

– И давно вы этим занимаетесь? – спросила я, не сводя глаз с кучи битого фарфора. – Вон какая гора.

– Не знаю.

– Пора прекращать.

Волшебник замолчал, словно не зная, как быть. Волосы, которые до этого потрескивали от избытка безумной волшебной энергии, легли обычным порядком ему на плечи.

Когда Сильвестр остыл, из угла, выжидательно глядя на него, явилась метла… У нее, конечно, не было лица, но она все равно смотрела выжидательно. Я схватила ее. Похоже, волшебник мог бы убрать все сам, но Дому такой вариант явно не казался возможным.

– Я думал, ты ушла, – сказал Сильвестр.

– И первым делом решили спуститься сюда и разнести мою кухню? – Я принялась подметить осколки, не обращая внимания на слабый сердечный трепет. Неужели он встревожился? – Мне захотелось проветриться, только и всего. Сижу тут взаперти, поговорить не с кем, кроме вас и кота… – Я яростно махала метлой, упорно глядя в пол.

– Эй, – вмешался Корнелий, – кот как раз здесь.

–…Мне просто необходимо было на время выбраться из дома. Я думала, вы вернетесь только завтра.

Объяснение вышло неубедительным. Ну кого понесет на прогулку в полночь?

Однако волшебник был настолько далек от общепринятых норм касательно времени и человеческих привычек, что не усомнился в моих словах.

– Вот как, – сказал Сильвестр.

Все в нем понемногу упорядочивалось, и я обнаружила, что его ноги зависли чуть выше кучи осколков. У меня на глазах сверкающие сапоги опустились на верхушку горы фарфора.

– Вы не могли бы слезть? – сказала я. – Я пытаюсь прибраться.

Лицо волшебника выглядело странно, не как всегда. Оно все еще оставалось совершенным, словно выписанным кистью мастера, но что-то в нем изменилось. Глаза блуждали по кухне, оглядывая плиту, огонь, Корнелия, тарелки и, наконец, меня.

– Я думал, ты ушла, – повторил он.

Метла выпала у меня из рук.

– Я не могу просто взять и уйти, – услышала я собственный голос.

Мы уставились друг на друга.

– Где ты была?

– Не знала, что я тут в тюрьме.

– Ты не в тюрьме. – Волшебник вспыхнул. – Ты же знаешь: я тебя здесь не держу. Ты здесь по собственной воле.

– Какое там по собственной воле. – Я уперла руки в бока. – Я привязана к вам колдовством, хочу того или нет. А если я и уйду, вам-то что? Сами говорите – вы не нарочно меня к себе привязали.

Сильвестр прикусил губу:

– Я думал, ты ушла. Потому что я уезжал собирать урожай.

– Да вы даже не заметите, что я куда-то делась. И служанка вам не нужна. Дом сам содержит себя в порядке, а в те редкие минуты, когда он этого не делает… вам достаточно только щелкнуть пальцами.

– Дом не умеет готовить мясной хлеб.

Секунду я смотрела на Сильвестра, а потом снова взялась за метлу.

– Умеет-умеет. Все он умеет.

– Умеет, но не такой.

Мы еще с минуту мерили друг друга взглядами. Я ненавидела это лицо, противное в своем совершенстве. Будь я принаряжена в какую-нибудь шелково-кружевную чепуху, какую видела в той загадочной спальне, наш разговор выглядел бы романтично.

Но я, бесстрастная как пень, стояла и ждала, что Сильвестр еще скажет. Он молчал, но еле заметно подался ко мне. Сердце стукнуло, словно желая броситься ему в руки.

– Я… – начал было волшебник, но замолчал.

– Что? – прошептала я. Голос стал сухим и тонким.

– Ничего.

Сильвестр повернулся и сделал шаг к двери, оставив меня стоять на ватных ногах и в тоске по нему. Однако мне удалось преодолеть боль в сердце и спросить:

– Сорвали хоть одно?

Он замер и, не оборачиваясь, ответил вопросом на вопрос:

– Что?

– Сердце.

Волшебник с минуту постоял, а потом пошел к двери, словно не слышал моего вопроса. Корнелий потрусил следом, оставив меня с кучей битого фарфора, гулом отработанных волшебных сил и знанием о том, что еще чье-то несчастное сердце сорвали и положили в банку, словно чтобы законсервировать на зиму. Сорвали в какой-нибудь деревне вроде моей, далеко от стен этого города.

***

Оставшись у себя в комнате одна – свидетелем не мог стать даже Корнелий, – я сняла платье и сорочку и осмотрела себя. Ощупала кожу на груди и ребрах, вглядываясь как можно внимательнее, но ничего не увидела на своей бледной коже – ни гниения, ни разложения, ни даже зеленоватого оттенка. Кажется, пока мне везло, но сколько времени пройдет, прежде чем я стану жертвой того же разложения, которое уже пожирает остальных Зацепленных? Надо внимательно следить за собой и удвоить усилия, чтобы освободиться от чар, пока меня не постигла судьба Джола.