Текст книги "Там, где крадут сердца"

Автор книги: Андреа Имз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

Глава 5

В ту ночь я за несколько часов сумела уйти от деревни достаточно далеко. Утром я не наткнулась ни на кого из знакомых и была избавлена от необходимости объяснять, что это взбрело мне в голову.

Первая же телега, которой я замахала, остановилась, и мужик, правивший лошадьми, даже помог мне влезть в набитую сеном повозку. Я скормила ему историю о заболевшей тетушке, ухаживать за которой меня отправили родственники.

Не знаю, поверил мне этот человек или нет, но он сжалился надо мной и пообещал довезти до города и даже до самого дома моей несуществующей тетки. Я объяснила, что точного адреса не знаю, мне велели поспрашивать на месте, и тут возница взглянул на меня с несколько странным выражением.

Я уже забыла, и какое это большое место – город, и каких трудов может стоить найти в городской толчее нужного человека – не то что в нашей деревне, где достаточно ухватить за шиворот первую же старуху, чтобы она выложила тебе все, что делается в этом проклятом месте.

Возница явно решил не вдаваться в расспросы. Я поняла это по быстрому взгляду, которым он окинул мой живот. Возница решил, что я «с начинкой», с деревенскими девушками такое случается, и бегу из родных мест, чтобы не навлечь позора на свою семью. Люди пускаются в путь, только если их, как его самого, гонит в дорогу необходимость доставлять товары или еще какая-нибудь крайняя нужда.

– Да ведь я не прямо в город еду, – сказал возница. – Мне сначала надо заехать кое-куда. Ты меня остановила на пути в одну из приграничных деревень. Может, хочешь подождать, найти еще кого?

Но я не могла ждать. Мне надо было двигаться дальше, чтобы муть в желудке и мозгах успокоилась.

– На сколько мы задержимся? – спросила я.

Возница пожал плечами:

– Самое долгое – на день.

Мне никогда еще не случалось бывать в деревнях, расположенных на границе. О них ходили странные слухи. Рассказывали, что сюда, поближе к границам королевства, перебирались жить изгои и странные типы, которые безвозвратно опорочили себя в родных местах; у этих людей могли иметься и другие причины сменить удобную жизнь в центре страны на жизнь в приграничных поселениях, отсталых и бедных.

Не знаю точно, почему границы королевства притягивали бродяг, да и никто, кажется, не знал, но все сходились на том, что отправляться туда без крайней надобности не стоит, а если уж отправился, то имей при себе крепкую палку, которой будешь отбиваться от подозрительных типов.

Возницы вроде моего, однако, процветали, доставляя в эти деревни разные товары: в приграничье по какой-то причине мало что произрастало. Почва, что ли, там была неплодородная. Виденные мною люди, уроженцы этих мест, тоже были хилые и тощие. Наверное, там вообще мало что росло хорошо.

Ходили и другие слухи – о неких темных силах, затаившихся у границ нашего королевства, но я не слишком верила этим россказням. Мне так нужно было отыскать того волшебника, что я предпочла бы добираться до города окольными путями, но с этим возницей, чем вообще не найти попутчика, который показался бы мне заслуживающим доверия.

Возница был человеком хмурым, но приличным, и у меня не было причин считать его опасным. К тому же он, если что, защитит меня. Далеко не каждого встречного я могла бы счесть надежным человеком, а положение было не настолько отчаянным, чтобы я решилась на ненужные риски. Пока еще не настолько.

***

По мере того как мы окольными тряскими дорогами подбирались к границе, деревни становились все грязнее и беднее. Я смотрела на них с интересом, поскольку до сих пор не выбиралась за пределы родной деревни. Дома из кирпича, скрепленного строительным раствором, сменялись домами из полусгнивших досок, а вместо дорог, вымощенных булыжником, потянулся грязный проселок в рытвинах.

Вдоль дороги тянулись поля с побуревшими злаками и паслись костлявые большеглазые коровы. Исхудавшие дети бежали за нашей телегой с протянутой рукой, выпрашивая монетку или конфету, но мне нечего было им дать.

Мы проезжали эти деревни не задерживаясь, пока не оказались наконец на границе королевства, в полных десяти часах езды от дома; возница остановил телегу возле облезлой таверны.

Я никак не могла взять в толк, почему деревня выглядит так странно. Да, она, подобно большинству приграничных селений, была неряшливой и нищенской, но странными были сами постройки, их углы и общий вид. Казалось, дома сейчас то ли убегут, то ли зарычат, как блохастые бездомные собаки, которых слишком часто пинали.

Возница прочистил горло. Он так редко что-то говорил, что я тут же навострила уши.

– На ночь я здесь не останусь, – объявил возница. – Отправляемся сразу после ужина. Поспать можешь в телеге.

Меня ждет ночь на сене после того, как я весь этот чертов день просидела на сене. Вот счастье-то. Но пару монет мне такой ночлег сэкономит.

– Мы что, запаздываем? – спросила я.

– Нет. – Возница потер нос. – Не люблю ночевать здесь, вот и все. Всегда проезжаю не задерживаясь.

– А почему вы не любите здесь останавливаться? – Я осмелела: в первый раз за всю дорогу он так разговорился.

– Не люблю, и все. И никто не любит.

Возница явно окончил беседу, так что я тоже затихла. Зато в благодарность за то, что подвез, помогла ему выгрузить несколько ящиков с овощами. Возница, похоже, приятно удивился тому, насколько мои руки сильные.

Я спросила, есть ли у меня время размяться, и он кивнул, но велел вернуться в течение часа: он намеревался свернуть торговлю как можно скорее.

Деревня пугала, и мне не хотелось забредать слишком далеко. Я быстро обошла вокруг таверны, просто чтобы проветрить мозги, и, отдуваясь, присела на деревянный ящик.

Я убедилась, что телегу хорошо видно – на случай, если со мной случится беда. Не знаю, каких бед я себе навоображала, но от всей этой деревни просто несло опасностью, неопределенной и потому особенно тревожащей.

Со всех сторон меня окружали окна домов; свет заходящего солнца отражался от них странным, бессвязным образом, и ряд окон походил на улыбку, в которой недостает зубов. Немногочисленные прохожие шли, опустив головы и сосредоточенно разглядывая собственные башмаки. Меня пробирала дрожь.

Выругав себя за ребяческие страхи, я встала и как можно увереннее зашагала вперед. Мне надо размять ноги – впереди неприятная ночь в переполненной телеге, где я буду зажата между жесткими ящиками и колючим сеном. И какой бы скверной ни казалась мне эта деревня, если я сейчас упущу возможность размять ноги, то потом пожалею.

Я обнаружила, что тихонько насвистываю – не столько для удовольствия, сколько из-за желания слышать хоть какие-то звуки, и пошла между постройками, придерживаясь главной дороги и освещенных мест.

Внезапно я оказалась на окраине деревни. Обычно дома сходят на нет от центра к околице, становятся все меньше, отстоят друг от друга все дальше и наконец исчезают в полях.

Но эта деревня просто… закончилась. Даже дорога истощилась, оборвалась сразу за тенью последнего дома. Зазоры между несколькими последними булыжниками щедро поросли одуванчиками. В грязи, все еще тускло освещенной последним газовым фонарем, не отпечатались ни колеса, ни копыта.

Тут я сообразила, что в этой деревне исключительно много газовых фонарей для такого бедного, даже нищего места, а дороги здесь освещены лучше, чем в моей родной деревне. Как будто здешние жители боятся темноты.

Я вгляделась в сгущающийся мрак, где самым ужасным были поля и силуэты коров, но по покалыванию в затылке поняла: дальше ходить не стоит. Прищурившись, я разглядела на горизонте густой, закручивающийся воронкой туман, бледный на фоне темноты. Казалось, что сила волшебниц не дотягивается до этих глухих мест.

Хорошо, что мы уезжаем отсюда.

***

После этого мы каждую ночь останавливались, чтобы дать отдых лошадям и себе. У меня было немного монет, и на ночь я снимала комнату в самой недорогой гостинице, какую только могла найти, – тускло освещенную и дурно пахнущую, где на меня со стен взирали портреты короля, исполненные с разной степенью искусности.

Возница, я уверена, ночевал в каком-нибудь месте получше, но где – я не знала. В конце каждого дня он помогал мне слезть с телеги, отряхивал руки от сена и, громко топая, уходил, предоставляя мне идти куда вздумается.

Каждое утро я в панике просыпалась, наскоро плескала себе в лицо водой и мчалась к телеге, боясь, что он уехал без меня. Но возница всегда дожидался. Всегда помогал забраться в телегу – ворчливый, но вежливый. Все могло быть куда хуже.

Вечером четвертого дня возница крикнул через плечо, что мы почти на месте: потянулась последняя перед городом деревня. Горячий восторг, однако, дался мне с трудом: я отнюдь не мечтала каждое утро просыпаться на ворохе сена, а такими пробуждениями теперь была сыта по горло.

Мои волосы превратились в рыжее воронье гнездо, тысячи иголок сена оставили на коже красные точки, словно за ночь меня обметало еще одной тысячей веснушек.

И все же, несмотря ни на что, я ощутила укол чего-то вроде предвкушения. Это же, как ни крути, город! Я и не надеялась, что повидаю его. Я извернулась и приподнялась, чтобы разглядеть что-нибудь через голову возницы, но городские виды оказались ограничены его ушами и клочками волос, торчавшими по обе стороны лысой макушки, что несколько смазывало величие картины.

Я увидела желтые каменные стены, перед которыми раскинулись палатки и рыночные прилавки. Стены были такими высокими, что, не стой город на холме, я бы ничего не увидела.

Город, однако, поднимался, словно тулья шляпы с широкими плоскими полями; разноцветные крыши и торчащие каминные трубы тянулись по склону до самого замка, угнездившегося на самом верху; замок напоминал поставленную на попа перевязанную свиную отбивную.

Как только мы нашли место, где можно было остановить телегу и распрячь лошадь, возница, как обычно, предоставил меня самой себе. Деньги у меня почти кончились – я еле наскребла на ночлег и стол. Пусть уж волшебник или сразу вырвет мне сердце, чтобы избавить от трудностей с ночлегом и пропитанием, или приютит на пару ночей.

Одно хорошо: чем ближе я была к городу, тем тише становилась боль. Она постепенно отступала, как жестокая простуда: теперь мне и думалось яснее, и дышалось свободнее. Потягивание в кишках, которое временами ощущалось как настоятельная потребность сбегать в отхожее место, ослабло, однако я была все ближе к цели, и от волнения в животе урчало и ворчало, словно желудок требовал основательный кусок мяса на обед.

Я никогда еще не видела столь процветающей деревни, как эта, последняя, да и чему удивляться, если она так близко к городу. Люди здесь были приветливыми, с открытыми лицами и явно не голодали. Мы нашли кабак. Купив миску серого, жирного бульона и кружку подогретого эля, я села подальше от возницы – с тех пор как я выбралась из его телеги, он старался не иметь со мной дела, и я его не виню – и стала слушать.

Одно из преимуществ затрапезного облика – это возможность оставаться невидимкой там, где хорошенькая женщина обязательно привлекла бы к себе внимание.

– Паршивые времена, – говорил какой-то тип с заросшим подбородком.

Я стала разглядывать свой суп, который был немногим гуще грязной водицы, с каплей масла на поверхности; казалось, суп служил доказательством словам парня. Посреди тарелки, как поплавок, торчала одинокая луковка.

– И еще хуже будет, – предсказал его приятель, совершенно лысый, если не считать нескольких зализанных через макушку прядей.

– Это потому, что покупать стали меньше, – объяснил первый и мотнул головой в сторону города. – По-моему, – он подался вперед, но, как у большинства пьяных, шепот у него выходил громче обычного голоса, – по-моему, все из-за того, что Они теперь делают все необходимое сами, им даже из города выходить не нужно.

Слово «Они» он как будто произнес с заглавной буквы.

– Волшебные делатели?

Я замерла и навострила уши. Мы, конечно, называли их по-разному, но он наверняка говорил о волшебницах. И о моем волшебнике.

– А кто же еще? – ответил вопросом на вопрос бородатый.

– Не понимаю, как у них это получается, – проговорил другой и со свистом втянул воздух сквозь оставшиеся зубы. – Никогда не слыхал, чтобы они сотворили что-то съедобное. Только всякие снадобья, заговоры и ядовитые зелья. А это для благородных. Они покупали у нас провизию сотни лет, а то и больше.

– Ну и как ты это объяснишь? У меня три тачки персиков сгнили: мы, мол, раньше их всегда покупали, но более не нуждаемся. Письменно известили, ни больше ни меньше. Не удосужились даже сказать мне это в лицо. А я двенадцать лет их кормил!

В разговор вмешался мужчина с копной светлых волос, сидевший за соседним столом:

– Пастернак! Репа!

Я подумала было, что жители этой деревни ругаются таким странным образом, но светловолосый продолжил:

– Кормовая свекла! Морковь! Ничего теперь не надо. Я их держал, чтобы продать в город, как обычно, да так и не дождался заказа. А теперь овощи стали жесткими, как подошва, да и пахнут не лучше.

Кто бы мог подумать, что все эти надменные волшебницы – да и мой волшебник – могут интересоваться чем-то столь обыденным, как овощи и фрукты? Трудно представить, чтобы они нюхали персики, как домохозяйки, или перебирали яблоки, чтобы проверить, нет ли гнилых бочков. Зачем таким могущественным созданиям самим хлопотать о хлебе насущном? У них ведь наверняка есть слуги, которым можно поручить закупку провизии?

– Говорю вам, – продолжал первый, – они теперь творят еду сами. Сами что-то стряпают. Эти… женщины.

Последовала минута всеобщего отвращения и вожделения: каждый подумал об этих женщинах. Я хлебала суп.

– Я уже которую неделю никого из них не вижу, – продолжал бородатый.

– Потому что мы им больше не нужны.

– Мы всегда будем нужны им. – Бородатый понизил голос. – Из-за сердец.

Мне показалось, что в кабаке стало темнее, из углов поползли тени; мужчины со скрежетом придвинулись к столу и заговорили приглушенными голосами.

– Они добывают сердца в других деревнях, – начал лысый. – Нас не тревожат.

– Раньше не тревожили, – заметил светловолосый за соседним столом. – Потому что мы их кормили. Но теперь, – он отхлебнул эля, – теперь, видно, наши овощи им больше не нужны. Или скоро станут не нужны.

– Это нет. – Первый, судя по голосу, слегка протрезвел. – Сто лет назад мы заключили с ними соглашение. Даже больше, чем сто лет. Мне прадед рассказывал, когда я у него на коленях сидел. Они не станут забирать у нас сердца, потому что мы их кормим. И у горожан они тоже сердца не забирают.

– Надолго ли? – спросил лысый. – Им всего-то и нужно, что подписать еще один клочок бумаги. Тут нам и конец.

– Может, им и кроме сердец что-нибудь понадобится, – предположил светловолосый – правда, без особой надежды.

Я ощутила тянущее чувство под собственным сердцем, словно оно напоминало мне о цели моего путешествия. Я встала и подошла к мужчинам, не обращая внимания на их явное смущение, на беспокойные взгляды, которые они бросали друг на друга. Им повезло: у меня и в мыслях не было делать им непристойные предложения.

– Я слышала, о чем вы говорили. А я нездешняя. Вы говорили о волшебных делателях.

– Нет, не говорили, – машинально отперся бородатый.

– Говорили-говорили. Сказали, что они обычно заказывали у вас овощи и прочую провизию…

Лысый покорился неизбежному, пожав плечами, словно говоря товарищам: «Какая разница?»

– Ну да, – признался он.

Напряжение спало. Позы стали расслабленнее; собравшиеся облизали губы, готовясь выговориться.

– Мы выращивали овощи, фрукты, хлеб, – сказал бородач, который и начал этот разговор. – Мы живем в деревне недалеко отсюда. В городе не производят ничего, кроме роскошных нарядов и всяких бед.

– Лет сто или больше назад кто-то подписал договор о том, что они не станут забирать у нас ничего без крайней нужды, если мы станем кормить город, – прибавил лысый.

– И было неплохо, – заметил бородатый.

– Эти дамы приезжали сами? За овощами и фруктами? – спросила я.

Бородатый фыркнул:

– Нет, конечно. Слуг присылали.

И они посмотрели на меня как на деревенскую дуру.

– Ты откуда? – спросил бородатый.

Я назвала свою деревню.

– У меня тетка из тех краев, – сказал бородатый. – Там, далеко от центра, все не так. Ваша деревня близко к границе.

– Не так уж и близко. – Я припомнила жуткую приграничную деревню, в которую попала несколько ночей назад. – И волшебницы ничего у нас не покупают. Только травы у одной доброй жены. Они приезжают, только чтобы…

– Собрать урожай, – закончил лысый.

Все трое переглянулись.

– Они приезжали к вам за одним, а к нам – за другим. Они редко… брали… у здешних. Таковы условия сделки. Они берут в основном из приграничных мест.

Может, поэтому та деревня показалась мне такой опасной? Я слышала, что чем ближе к городу, тем безопаснее. Теперь я начала понимать почему.

– Для них это все равно что срать на собственном крыльце, – заметил человек за соседним столом.

– Йозеф! Не в присутствии… – бородатый с сомнением глянул на меня, – дамы.

– Что-то как пить дать происходит. – Бородатый все больше распалялся. Наверное, этому способствовал эль, уровень которого в кружке медленно понижался. – От нас что-то скрывают. Мы их кормим, сколько себя помним, а теперь вдруг не надо стало? Нет, что-то меняется.

Что-то уже изменилось. В последние несколько месяцев волшебницы приезжали в нашу деревню куда чаще, чем раньше. А потом произошла самая удивительная перемена.

– А вы когда-нибудь видели… – я поколебалась, – чтобы волшебным делателем был мужчина?

Все трое подняли брови и надули губы.

– Таких не бывает, – объявил Йозеф, и остальные покивали.

– Никогда не слышал, – подтвердил лысый.

– А если такой и найдется, – сказал бородатый, – то вот вам еще одна странность. Да, что-то не так. – И он откинулся на спинку стула; дерево зловеще заскрипело.

– Я кое-что слышала. Вы сказали, они отказываются от уже заказанных овощей. Разве это не значит, что они хотят собирать урожай и здесь?

Все трое вздрогнули.

– Бабушка говорила, они не по правде вынимают сердце из груди, – сказал Йозеф. – Это вроде как митахвора.

Мы уставились на него.

– Богатое слово, – одобрил лысый.

– И что оно значит на человечьем языке? – спросил бородатый.

– Это когда одно похоже на другое. – Йозеф, кажется, смутился. – У тебя забирают часть тебя, но мы говорим, что забирают сердце, потому что не знаем, как еще это назвать.

– Ерунду несешь, – сказал лысый. – Они вырывают сердце из груди, понял? Кровь и все дела. Мне бабушка рассказывала.

– Я слыхал, им даже не обязательно тебя забирать, – не сдавался Йозеф. – Они вроде как могут просто позвать тебя. Посмотрят на тебя разок – и сам прибежишь.

Маслянистый суп запросился из меня обратно.

– И что тогда? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Да кто ж знает, – ответил Йозеф.

Прекрасно. Я почти в городе и до сих пор не понимаю, что со мной сотворили. И что со мной будет дальше.

– Ну а ты? – Йозеф хлебнул уже достаточно и теперь начал строить мне глазки. – Что тебя сюда привело?

– Я проездом, – сказала я и отвернулась, пока ему в голову не пришла мысль поинтереснее.

В миске у меня еще оставалось немного баланды, но после этого разговора я не могла заставить себя доесть ее, поэтому вышла глотнуть пропахшего навозом ночного воздуха и собраться с духом. Надо было обдумать услышанное.

Я понятия не имела ни о каких договоренностях насчет овощей и фруктов; теперь я о них знала, и во мне вместе с супом закипел гнев.

Значит, не все должны были жертвовать сердца волшебницам? Значит, такая судьба уготована только моим односельчанам и им подобным? А рядом с городом крестьяне выращивали репу и знать не знали об этом ползучем страхе, который не становился меньше оттого, что не имел отчетливых очертаний?

Тут мне в голову пришла еще одна мысль, от которой у меня скрутило живот: мы, сидевшие по приграничным деревням, и были репой. Не более чем овощами, которые следовало собрать – или выбросить, в зависимости от того, что сочтут нужным городские жители.

Глава 6

Возница высадил меня прямо у городских ворот. Стражники в шлемах с плюмажами и в заляпанных грязью сапогах велели нам проходить. Пуговицы на их мундирах сверкали, как пятаки.

Поначалу я взирала на богато украшенную каменную кладку с подошвы холма, и она казалась мне невиданным великолепием, однако вот наша телега с грохотом проехала под аркой ворот, и я увидела навозные кучи и узкие улочки; дома клонились друг к другу, словно желавшие посплетничать соседки. Все мои восторги испарились довольно быстро.

Возница обошел телегу, чтобы помочь мне спуститься, и я по-лягушачьи спрыгнула на землю. Я снова залопотала о заболевшей тетушке, хотя к этому времени уже знала, что возница в нее не верит. Он пристально посмотрел мне в лицо из-под нависших бровей, но ни о чем не спросил. Да и какое ему было дело, сбежала ли я или влипла в скверную историю? «Ты там поосторожнее», – сказал он, и на этом все.

Я еще добрый час стряхивала с одежды приставшие сухие былинки.

Город. Город оказался вовсе не таким пугающим, как я себе представляла, но не потому, что не был громадным, шумным и вонючим, – он был и громадным, и шумным, и вонючим; он оказался столь огромен, что я стала почти невидимой. Никто не удостаивал меня и взгляда.

Я пошла вверх по холму – другой дороги я не видела, – на ходу расчесывая сыпь, оставшуюся на руках и ногах после сена и внимательно оглядывая место, в котором оказалась. В городе, по слухам, полно карманников и убийц, но в карманах у меня ничего не было, а собственную смерть я, если честно, приняла бы в то время с облегчением, так что не слишком тревожилась.

Сначала я оказалась на окраине, где явно жили люди победнее. Все дороги тянулись вверх, и если прищуриться, то можно было разглядеть далеко вверху зелень и белые стены. Король жил в замке на вершине холма, а все остальные размещались ниже, серпантином, в правильном порядке: знать и волшебницы, купцы и беднота, вплоть до нищих, которые ютились под городскими стенами.

По мере того как я взбиралась вверх, вонь сменялась ароматом фруктов, которые росли на деревьях вдоль улиц, и цветов, которые вились по каждой стене, – яркие, крупные, со множеством лепестков, они походили на женщин, надевших все лучшее сразу.

Я поднималась в гору, уставшие ноги чуть не отваливались, но веревка, захлестнутая под ребра, волокла меня вперед, словно меня тащил за руку малыш, желавший показать любимую игрушку. И чем ближе мы подходили, тем сильнее меня тянуло. Я запыхалась, отчего идти было еще тяжелее.

На полпути – там, где стояли опрятные, но маленькие дома – мне попалась мощенная камнем рыночная площадь. Я не присматривалась, что там продают, мне слишком хотелось найти волшебника, но здесь точно было больше оборок, рюшек и блесток, чем на нашем рынке. В провизии недостатка тоже как будто не было, так что я усомнилась в том, что услышала в кабаке насчет волшебных делателей и их отказа покупать провизию у крестьян.

Человек, сидевший за столом, заваленным свитками и листами бумаги и снабженным табличкой «Здесь Пишут и Читают Письма», пристально взглянул на меня поверх очков в проволочной оправе. Подойти к нему я не успела: движение, возникшее посреди площади, мгновенно обратило все в хаос. Толпа сгрудилась в центре, привлекая все новых и новых людей, желавших принять участие в разыгравшейся драме.

Как выяснилось, люди везде одинаковы: готовы отложить любые дела, лишь бы посудачить. Мне хотелось отдохнуть. Я привалилась к пересохшему каменному фонтану и стала смотреть представление.

Из толпы доносились шарканье и кряхтение. Людская масса на мгновение раздалась, и я увидела, что посредине дерутся двое мужчин. Вцепившись друг другу в плечи, каждый мерил другого взглядом; они раскраснелись и пыхтели, желая освободиться от хватки противника. Соперники были похожи на двух влюбленных, обнявшихся в танце.

Кто-то из зрителей подначивал их, кто-то умолял прекратить. Такие драмы разыгрываются у любого кабака в любой день недели. Во всяком случае, мне так казалось.

– Уки-очь! – неразборчиво выговорил опухшими губами один из дерущихся. Наверное, успел словить пару ударов.

– Аддай! – упрямился второй.

Я с интересом присмотрелась: сражение происходило из-за какого-то мелкого предмета. Один из мужиков крепко прижимал кулак к боку, не желая выпускать трофей, какой именно – я не могла разглядеть. Вокруг, загораживая мне обзор, теснилась толпа.

– Не твое! – сказал первый голосом ребенка, у которого отняли любимую игрушку.

Они снова сцепились, толпа вокруг них зашумела, и тут из руки второго что-то выпало и, подпрыгивая, покатилось по булыжникам. Предмет подкатился прямо к моим ногам, словно в поисках единственного спокойного места в этом хаосе. Мне показалось, что он покачивает головой, словно говоря: «Подумайте, какая неразбериха!»

Никто, кажется, не заметил, что объект всей этой суеты сбежал. Толпа подначивала драчунов, как на боксерском поединке. Я нагнулась и подняла предмет.

Он оказался ссохшимся, как персиковая косточка, и примерно того же размера, но мягче и каким-то бесформенным. Явно маринованный или высушенный. Может, какой-то консервированный плод? Я никак не могла понять, что он мне напоминает. Когда я сжала его между пальцами, он легко смялся, а расправившись, исторг из себя облачко сухой пыли.

Я не могла взять в толк, что в нем такого важного. Никто не заметил, что предмет исчез. Но если из-за него затеяли уличную драку, то, может, я смогу сменять его на что-нибудь, что-нибудь за него выпросить или даже пустить на подкуп. Я сунула добычу в карман юбки и оглянулась. Драка посреди площади и не думала утихать.

Мне почти хотелось остаться и посмотреть, что они станут делать, когда обнаружат, что драгоценный трофей исчез, но стремление найти волшебника тянуло дальше, вверх по холму, по серпантину улиц.

Я забралась уже довольно высоко, но мне предстояло забраться еще выше. Дома в этой части города были белоснежными, со стеклами в окнах; сквозь ворота кованого чугуна я видела сады или выложенные плиткой площадки. Эти дома сменились более внушительными строениями, каменными, с воротами в два человеческих роста; увидеть, что находится за стенами, не было никакой возможности. Наверное, там хранилось нечто столь ценное, что дома сомкнулись вокруг них, стали неприступными, неприветливыми.

Я ожидала, что чем ближе к дворцу, тем величественнее и выше будут становиться дома, но они становились не только величественнее и выше – они становились все более причудливыми. Камень, покрытый белоснежной штукатуркой, сменили незнакомые мне диковинные материалы и странные цвета.

Один дом, казалось, был весь из зеркал; другой – из гладкого, матово мерцавшего зеленого камня. Один, из витражного стекла, был весь расписан птичками и листьями; другой излучал перламутровое сияние, а когда я решилась прикоснуться к стене, она подалась под моими пальцами, словно тонкая шкурка спелой сливы. Передо мной явно какие-то волшебные материалы, а значит, я все ближе к цели.

Добравшись до дома волшебника, я сразу поняла: это он. Дом был возведен из того же черного блестящего и гладкого как стекло материала, что и карета. Когда я провела рукой по стене, на черном не осталось ни одного сального отпечатка, хотя руки у меня были грязными и липкими от пота.

Что ж. Я на месте. Я на минутку присела отдышаться, съехав спиной по сверкающей стене. Прохожих здесь было немного, все шли торопливым шагом, не особенно глядя по сторонам, а уж на какую-то грязную девку и подавно, так что я отдохнула, ничего не опасаясь. Я, надо сказать, гордилась собой – добралась до города сама, а ведь подобное путешествие предпринимали очень немногие из моих односельчан.

Наконец я пришла в себя, поднялась и пошла вдоль сияющей черноты к тому, что показалось мне калиткой. Она была устроена встык со стеной – ни ручки, ни молотка; на то, что здесь есть калитка, указывала лишь тонкая линия, которая очерчивала контур.

Я бы, наверное, даже не заметила входа, если бы не насланные на меня чары, буквально вскипевшие во мне от нетерпеливого желания проникнуть внутрь. Я уже приготовилась ссадить костяшки о дверь, но при моем приближении она беззвучно приоткрылась сама – ровно настолько, чтобы я смогла протиснуться внутрь.

Дверь, как оказалось, была в добрых три фута² толщиной, все из того же безликого черного камня. Я двинулась дальше в какое-то открытое пространство. Передо мной была еще одна дверь, и она вела в дом.

Волшебник страдал то ли чрезмерной любовью к черному, то ли недостатком воображения, то ли и тем и другим, потому что все здесь было черное: и плитки двора, и фонтаны (хотя вода все же обычная), и сам дом с величественной входной дверью.

Там и сям он воткнул темные драгоценные камни – не могли они удержаться от блестящего, эти волшебные делатели, – но в основном здесь царила безликая, гладкая, удушающая чернота.

Несмотря на блеск, чернота эта не обладала отражающими свойствами: нагнувшись, я не смогла увидеть в черных зеркальных плитках ни своего лица, ни даже тени. Плитки каким-то образом светились изнутри. Ну и хорошо, иначе руки сотрешь, надраивая их.

От всего этого несло волшебством – волшебством солидным, отполированным до роскошного глянца, – и мне пришло в голову, что волшебник придумал этот камень, чтобы выглядеть более мрачным и впечатляющим. Что ж, ему это удалось – во всяком случае, со мной.

Я обнаружила, что чуть ли не на цыпочках крадусь через внутренний двор к инкрустированной входной двери, от которой, словно от фасеточного глаза мухи, во все стороны исходило переливчатое сияние. Я уже говорила – они просто не могли устоять перед блестками, эти чародеи.

Входная дверь открылась передо мной так же, как дверь в стене, только она оказалась куда менее массивной. Я ожидала, что мне преградят путь стражники или, по крайней мере, чопорный дворецкий, но никого не увидела. За дверью оказалась очередная чернота, освещенная черными люстрами, но мерцал в них не огонь.

Подергивание потянуло меня в длинный коридор, и я повиновалась. Интересно, почему проникнуть в такой величественный дом так просто? Может, люди вроде меня и должны попадать сюда, как мыши в мышеловку? Наверное, все так боятся волшебных делателей, что никому и в голову не придет ограбить кого-нибудь из них. Тогда, конечно, стража не нужна.

Что-то мягкое ткнулось мне в колено, и я взвизгнула, подозревая западню, но передо мной был самый обычный кот – разумеется, черный. Кот услышал, что я иду по коридору, и решил разобраться, в чем здесь дело.

– Здравствуй, – тихо сказала я, наклоняясь и протягивая коту руку; я чувствовала себя по-дурацки. Наверное, не стоило тянуться к нему или касаться его шерсти без разрешения.