Текст книги "Там, где крадут сердца"

Автор книги: Андреа Имз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

Глава 17

Как глупо. Надо было воспользоваться возможностью и сбежать, а с сердечной болью я бы как-нибудь разобралась. И пусть бы я никогда не излечилась от нее – хоть повидала бы Па в последний раз перед смертью. Надежда отнести сердце Уточной Ведьме была слабой, а теперь, когда я увидела, в каком состоянии запасы, и вовсе сделалась призрачной.

Я судорожно дернулась, чтобы хоть попытаться сбежать, однако лежавшее на мне заклятие сковало меня по рукам и ногам. Дура дурой я стояла посреди зала, в чепце, в переднике, под которыми была только исподняя сорочка, перед разодетыми волшебными делателями. Куда все-таки подевался Корнелий?

А может, король сознательно позволил мне увидеть все это? Но зачем?

– А вот и она, – объявил король.

Волшебницы все разом взглянули на меня – многоокое, многорукое существо, какой-то злобный паук. Рабы не пошевелились. Я отчаянно пыталась снова мысленно пробиться в Другой Дворец, но здесь, в Зале сердец, его, конечно, не существовало, и бежать мне было некуда.

– Как ловко ты сумела выбраться из оков, – продолжал король. – Но я знаю обо всем, что происходит в моем дворце. Знаю обо всех его уровнях. Больше у тебя этот трюк не пройдет. Боюсь, ты нужна мне. Ты сыграешь решающую роль в деле спасения королевства, если тебя это как-то утешит.

Я злобно воззрилась на него. Мне только это и оставалось – злобно смотреть можно и не двигаясь.

– Конечно, первым делом следует извлечь твое сердце. Это вызвалась сделать Кларисса. Ей, можно сказать, не терпится приступить к делу. – Король улыбнулся дочери, снова обнажив жуткие зубы.

«Где же Сильвестр?» – снова подумала я. Валяется на троне, забавляясь какими-нибудь волшебными пустяками? Знает ли он, что происходит, есть ли ему вообще до всего этого дело? Кларисса улыбнулась, хотя ее улыбка больше походила на оскал.

– Я вернусь, когда ты закончишь, милая. – Король положил руку на ее округлое плечо, и волшебница вздрогнула, однако не отвела взгляда от моего лица.

Все разом поднялись из-за стола. Король и его лакеи удалились, за ними последовали волшебницы и их невольники, и в зале сделалось еще пустыннее. Остался только Колин, стоявший с ничего не выражавшим лицом. Кларисса подошла ближе.

Она потянулась ко мне длинными пальцами, и я дернулась, но волшебница всего лишь сняла заклятие. Освободившись, я чуть не рухнула на пол. Как будто кости у меня были изо льда и он вдруг растаял.

Дав мне растянуться на полу, Кларисса кивнула Колину; он нагнулся и подхватил меня под мышки, как я его вчера – мы странным образом поменялись ролями. Я пробормотала: «Вот она, твоя благодарность», – но не знаю, услышал ли он меня.

Кларисса направилась в Хранилище. Колин подвел меня к большой наклонной доске на металлических опорах. Находившийся под ней механизм позволял, видимо, закреплять доску под углом, а на ней самой – там, где должны располагаться руки и ноги, – имелись металлические манжеты. Не требовалось ни особого воображения, ни острого ума, чтобы сообразить, что́ меня ожидает. Колин втащил меня на доску и защелкнул наручники. Рядом, на одном из длинных столов, лежал целый набор неприятно заточенных остроконечных инструментов. Кларисса принялась перебирать их.

– Для чего они? – окрысилась я. – Я думала, ты у меня голыми руками сердце вырвешь.

– С превеликим удовольствием, – ответила Кларисса, не глядя на меня. – Но мы теперь знаем, насколько ценно твое сердце и как осторожно с ним надо обращаться.

– И что со мной будет? Мне вырежут сердце и сунут его в одну из этих вонючих банок?

– Зачем так грубо? Но в общем – да. В итоге.

У меня свело желудок.

– Ну-ну, – заметила Кларисса. – Ты про него и не вспомнишь.

В глубине души я задумалась, так ли это. В конце концов, после появления Сильвестра пользы мне от собственного сердца было немного. Может статься, вместе с целым сердцем у меня изымут и оставшуюся боль, и я наконец перестану страдать по волшебнику. Может, это даже неплохо – кончить как Дэв. Он вряд ли надолго переживет своих сушеных рыб, зато избавлен от тянущей постыдной боли. Кларисса поняла, о чем я думаю.

– То, что мы делаем, не так уж чудовищно, – сказала она. – А вы благодаря этому живете в безопасности. Ты понятия не имеешь, какие ужасы таятся за границами нашего королевства. О захватчиках, притязаниям которых мы противостоим. Об армиях, которые мы не подпускаем к вашему порогу.

– Значит, наши сердца – это налог? – спросила я, пытаясь унять дрожь в голосе. —Почему тогда не отрезать нам пальцы рук и ног, если они вам нужны? Почему не кромсать печень, почему не выдергивать носы прямо из лиц?

– Сколько пафоса, – проворчала Кларисса и потянулась погладить одну из банок. – Как много сердец. С ними можно создать армию, о какой любое другое королевство не сможет и мечтать. Во всяком случае, если эти сердца целые и неповрежденные. – Она облизала губы, словно бессознательно вкушала аромат такого сердца. Меня передернуло. – В них столько силы, что приходится хранить их вот так – в банках, под защитой толстых каменных стен, под печатью мощного заклятия. И несмотря на все наши старания, сила просачивается наружу.

Кларисса огляделась:

– К сожалению, у наших трудов есть и нежелательные последствия. Из-за того, что мы – для волшебных целей – храним в городе столько сердец, животные и полезные растения чахнут. Приходится привозить в город то, что выращено в других местах. В последнее время делать это все труднее. Сердца гниют, и это гниение словно распространяется на отдаленные деревни, отравляя нашу пищу. Чтобы восполнить потери, нам приходится творить все больше волшебной еды, однако человеческим телам не хватает того, что мы можем сотворить, и конца этому не видно. Дальше так продолжаться не может. – Кларисса вздохнула и покрутила плечами, словно чтобы расслабиться. – Теперь ты понимаешь, почему король так заинтересовался тобой?

– Не вполне, – сказала я.

– Не вполне? Если мы поймем, что делает тебя такой устойчивой к нашим чарам, мы сможем защитить сердца в Хранилище. Это бесценно. Может быть, мы сумеем даже излечить уже зараженные сердца. Ты должна радоваться.

– Где Сильвестр? – спросила я Клариссу, как до этого – ее отца. Может, кто-нибудь в конце концов ответит мне честно?

Волшебница фыркнула:

– Его здесь нет. И, наверное, уже никогда не будет.

У меня свело желудок.

– Что значит – не будет?

Кларисса деловито засучила рукава и взяла со стола нож странной формы. Я рванулась, но наручники держали крепко. В Другой Дворец не сбежишь. Место, где я сейчас находилась, было исключительно волшебным, под ним не скрывалось утешительно прозаическое человеческое жилище.

– Что значит – не будет? – повторила я, уже громче.

– Сильвестр разочаровал Отца. Жестоко разочаровал. – Кларисса пожала плечами. – Ясно было, что он безнадежен. К счастью, мы уже нашли замену.

Милли. Я подумала обо всех экспериментах короля, о каждом ребенке из плоти и крови, которого изрезали и снова сшили, превратив в чудовище. Не знаю в точности, как король создавал волшебниц из маленьких бродяжек, но в голову мне лезли мысли одна ужаснее другой.

– Что с ним будет? – резко спросила я.

– Он – результат неудачного опыта, и от него избавятся, как от любого другого такого результата, – беззаботно ответила Кларисса. – Бедняга. Я старалась, как могла.

– Непохоже, чтобы вы с Сильвестром расстались друзьями. – Я подпустила в голос немного яду.

– Мой брат упрям и мягкосердечен. Он склонен привязываться к вещам. Моя обязанность – напоминать ему, что мы не в том положении, чтобы позволять себе привязанности.

– Зато вырвать мне сердце оно позволяет? Да уж, это верно.

Кларисса улыбнулась – мягко, сочувственно, открытой нежной улыбкой. Мне понадобилась вся сила воли, чтобы устоять против ее чар и напомнить себе, что она чудовище, в ней нет ничего материнского.

– Думаю, он испытывал к тебе некоторые сентиментальные чувства, – задумчиво проговорила Кларисса. – Что ж, он все еще очень молод, наша работа вызывает у него брезгливость.

Она медленно двинулась ко мне, что-то ласково приговаривая, – так подходят к лошади, которую не хотят напугать. Широкие юбки покачивались, как колокол, шурша и распространяя едва уловимый, дразнящий аромат духов.

Отодвинуться от волшебницы я не могла: тогда мне пришлось бы впечататься в доски. Мне казалось, что даже кожа на лице, груди и животе хочет отползти подальше. Интересное ощущение, но испытать его снова совершенно не хотелось.

– Ну же, – сказала Кларисса. – Я сделаю все быстро, больно не будет. Так лучше, чем жить и каждый день страдать по нему. – Она окинула меня взглядом с головы до ног. – Сама знаешь, Сильвестр бы никогда к тебе не притронулся.

– Знаю, – слишком быстро ответила я.

– Иногда рабы и правда служат нам для этой цели. Мы держим их чуть дольше, прежде чем избавиться от них – совсем как со слугами… Хотя у них другие повинности, более сладостные. Я уверена, что и брат время от времени не отказывался бы от приятного дополнения с кем-нибудь из рабынь. Но не с тобой, бедное ты существо.

Какой у нее теплый, сочувственный голос. Любящий. Вот бы такой голос был у моей матери. Мамин голос всегда казался мне именно таким. Думая о матери, я чувствовала себя слегка виноватой, потому что Па изо всех сил старался быть мне и папой, и мамой, но девочка не может не думать, какой могла бы быть ее мать.

На долю секунды волшебница показалась мне всем, чего я хотела: доброй, красивой матерью, которая любит меня и хочет, чтобы я была счастлива, которая даст мне совет от всего сердца, хотя и знает, что он может ранить…

Нет. Я невольно затрясла головой, чтобы прочистить мозги. В Клариссе нет доброты. Она не любит меня и счастья мне не хочет. Она колдунья, которая собирается сорвать меня. Она желает, чтобы меня собрали, чтобы я ушла, умерла. Волшебница приближалась, и я надолго оцепенела, зачарованная ее голосом.

Теперь она была на расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы коснуться моей груди длинным крашеным ногтем.

– Уйди, – сказала я, хоть и дрожащим голосом.

Кларисса остановилась – кажется, она удивилась, но потом улыбнулась.

– Похоже, я не могу зачаровать тебя, как других, – заметила она. – Может быть, дело в твоей хваленой способности сопротивляться заклятиям. А может быть, тебя уже сорвал мой брат. Интересно. Но есть и другие способы.

До меня доносился запах ее духов. На безупречном лице сияла широкая приветливая улыбка – вот бы впиться в нее зубами, как в кусок прохладной дыни. Даже сейчас я чувствовала, как губы мои кривились, желая улыбнуться в ответ, доставить ей удовольствие. Такова была власть волшебниц.

Я ощущала, как под восторгом и обожанием кипел гнев. Собрав во рту достаточно слюны, я плюнула – и попала. Слюна потекла по щеке Клариссы.

– Глупая девчонка! – закричала волшебница. – Ты ничего не понимаешь! Никто из вас ничего не понимает. Сидите по своим лачугам и думаете, что мир вертится вокруг вас.

– А вы думаете, что вокруг вас? – огрызнулась я.

– Разумеется.

Клариса подошла ближе и улыбнулась мне в лицо. Я, против собственной воли, улыбнулась в ответ. И тут она направила к моей груди руку с ножом.

Все оказалось в тысячу тысяч раз хуже сердечной боли; такого ужаса я еще не испытывала. Но было не просто больно; я с ужасом чувствовала, что надо мной совершают насилие, происходит что-то неправильное, словно Кларисса вскрыла мне череп, принялась рыться в моих мыслях и вываливать на свет божий самые скверные и стыдные, чтобы весь мир поднял меня на смех. Рука с ножом вошла в меня, как в тень; кожа осталась нетронутой, но я ощущала, как волшебница роется у меня под ребрами.

Все мое тело сжалось, съежилось. Я не смогла бы заговорить, даже если бы нашла слова: язык во рту раздулся, сделался неповоротливым, и я едва могла втягивать в себя воздух.

Кларисса выдернула чистый, без единой капли крови, нож и бросила его на стол. Потом она снова потянулась мне в грудь, и внутри снова поднялись дурнота и стыд. Наконец волшебница вытащила руку, сжимая в кулаке нечто похожее на аккуратно отрезанную половину сердца. Мне стало нечем дышать. Она вертела кусок в руках, и каждое движение причиняло мне муку.

– Не надо, – с трудом проговорила я.

Кларисса положила мое сердце в стоявшую на столе тарелочку. Я обмякла, чуть не плача. Какое же облегчение – не чувствовать больше на себе ее поганых рук! Но теперь мне стало холодно, меня словно выставили на всеобщее обозрение.

Непонятное масло, в котором плавали сердца, явно защищало их владельцев от самой страшной боли на месте возникшей пустоты; сохраняло оно и сами сердца, иначе Зацепленные поминутно корчились бы от боли. Не знаю, как долго я смогла бы и дальше выносить такую муку.

– Как интересно, – словно между прочим заметила Кларисса, наклоняясь, чтобы изучить сердце.

– Что вы с ним сделаете? – прошептала я.

– Пока просто посмотрим. Нам понадобится какое-то время. Сначала, конечно, я изучу вторую половину, только тогда мы всё поймем и рискнем вынуть ее. И проделает это король.

– И ты ждешь, что все это время я буду просто лежать? – задыхаясь, с трудом проговорила я.

Губы Клариссы изогнулись в материнской улыбке.

– Дружочек, ты ведь сама видишь, что ничего не можешь поделать.

Достав из рукава банку на цепочке, Кларисса аккуратно встряхнула масло и бросила в него мое сердце. Боль моментально утихла, но от вожделения и отвращения у меня сжалось горло.

Половина моего сердца качалась в баночке на цепи, как маятник, а вторую половину, оставшуюся у меня в груди, яростно дергало то вправо, то влево – не знаю, сама ли я себе это внушила, или одна половина и вправду оставалась связана с другой.

Я не сводила глаз с поблескивающей банки; меня ужасала мысль, что Кларисса может уронить ее. Вдруг банка разобьется, и мое сердце зашлепает по полу, как умирающая рыба? Может, оно все еще живо?

– Как странно. – Кларисса держала банку на уровне глаз, наблюдая, как качается взад-вперед половина моего сердца. – Оно совсем не отмечено порчей. Ни пятнышка. Ни споры. Учитывая, сколько времени ты прожила рядом с Сильвестром, ты уже должна была…

– …Растечься зеленой лужей на полу? – закончила я.

– Ты выразилась ярче, чем выразилась бы я, но в общем и целом – да. Похоже, долгое пребывание рядом с волшебным делателем ускоряет процесс. – Кларисса прекратила взбалтывать масло и сжала банку тонкими пальцами. – Интересно. Ты даже сейчас демонстрируешь удивительную способность к сопротивлению.

Она слегка встряхнула банку. Я невольно дернулась.

– Хочешь вернуть его? – спросила волшебница. – Оно тебе ни к чему. Что вырезано, то вырезано.

– И его никак нельзя сшить? – Я не ждала честного ответа, но мне казалось, что спросить все же надо.

– Боюсь, что нет. И, честно говоря, нам оно нужно больше, чем тебе.

На этот счет у меня имелись сомнения. Кларисса с зачарованным видом всматривалась в половину сердца, покачивавшегося в баночке на серебряной цепочке. Я не осознавала, что рядом стоял Колин, до той минуты, когда наручники на моих запястьях со щелчком расстегнулись, а потом расстегнулись и те, что сковывали лодыжки. Я в изумлении съехала по наклонной доске на пол, неизящно отдуваясь, но была свободна.

Кларисса резко вскинула голову, и Колин с поразительной быстротой метнулся к ней и схватил за руки. Наверное, это был последний всплеск человеческого, после которого парню предстояло уже навсегда стать жертвой чар. Колин потащил волшебницу прочь от стола.

Слуга никак не смог бы помериться силами с волшебницей, но он застал ее врасплох, и теперь они боролись, уходя все дальше от меня. Я успела, пятясь, подойти к столику с инструментами и всей пятерней зашарила у себя за спиной, надеясь, что под руку подвернется хоть что-нибудь.

Мне в ладонь легло что-то холодное и острое. Проведя пальцами по лезвию, я ощутила успокоительно знакомую рукоятку мясницкого секача. Сомкнув на ней пальцы, я обошла стол и остановилась между ним и одним из высоких шкафов, изготовившись к бою.

Кларисса наконец освободилась из хватки слуги и запустила обе руки по локоть ему в грудь – легко, будто в воду. Колин выгнулся назад неестественно идеальной аркой, как лосось, который бьется на суше, и рухнул на пол.

Я сразу поняла, что он мертв. Его грудь походила на фарш, на кровавую массу из внутренностей. Руки Клариссы были по локоть в крови, как в красных перчатках к вечернему наряду.

Отвернувшись от поверженного слуги, волшебница направилась ко мне. Я невольно прижалась к шкафу. Банки зазвенели.

– Не будь дурой, – процедила Кларисса.

Однако потревоженные банки навели меня на одну мысль. Я, может быть, не могу ни сбежать, ни помешать волшебнице совершить задуманное, но могу хотя бы испортить ей удовольствие от процесса. Мускулы у меня были как у порядочного мясника; я провела свободной рукой по всей полке, и банки полетели на пол.

Грохот поднялся неописуемый. К звуку бьющегося стекла примешивался еще один, тошнотворный мокрый звук, с которым освобожденные сердца шлепались на пол – с таким звуком сыплется из сетей в лодку рыба.

Кларисса завопила – наверное, не только из-за того, что на ее нарядное платье полетела липкая масса, но и из-за загубленных сердец. На минуту она забыла обо мне, и я бросилась к двери, поскальзываясь на вязкой золотистой жидкости и стараясь не смотреть на пол: под ногами хлюпали и брызгались сердца.

Сами по себе они были безвредными, но при взгляде на мягкие дряблые комочки, полуразложившиеся, бледные после жидкости, замшелые от зелено-серой плесени, я снова почувствовала, что меня вот-вот вырвет.

– Дура! – завизжала волшебница. – Решила, что сможешь убежать?

Вокруг нее воронками начала взвихриваться энергия. Сердца, плававшие в ближайших банках, обратились в прах. Я ощутила в воздухе металлический привкус волшебства, как от надвигающейся грозы, и оглянулась.

Волшебница простерла руку – в великолепном, расшитом блестками рукаве тонкие, составленные в совершенную конструкцию косточки запястья, маленький сложный механизм; ее рука, унизанные кольцами пальцы казались шедевром какого-то гения. Великолепная рука: покрытые красным лаком ногти, вытянутые пальцы готовы к прикосновению.

Кларисса снова обрушила на меня всю мощь своих чар, и я ничего, ничего не могла поделать. Я оцепенела. Кларисса направилась ко мне свободно-грациозным шагом. Все сделалось золотистым и сладким, как мед. Сейчас она вынет остатки моего сердца, как благородная дама вынимает из клетки канарейку: подставляет ей палец, слушает песню. Все будет безболезненно, почти прекрасно. Мне так этого хотелось.

Нет.

Я стряхнула наваждение и вспомнила: у меня ведь есть секач, а Кларисса уже близко, и можно пустить его в ход. Я обхватила рукоять покрепче и, когда волшебница дотронулась до моей груди, рубанула ее секачом.

Я рубанула секачом Клариссу, а вместе с ней всех тех красоток, которые смеялись и ехидничали надо мной или жалели меня. Я воткнула секач даже в тех хорошеньких девушек, которые ничего мне не сделали, и вся их вина передо мной заключалась лишь в том, что они, хорошенькие, вообще существовали.

Сила дурной мелочной ненависти наложилась на силу старых добрых страха и гнева; вместе они добавили секачу веса и замаха. Удар вышел таким, что проткнул бы сердце самой волшебницы или что там скрывалось в их грациозной груди.

Давно лелеемая обида на то, что я уродилась такой, какой уродилась, в отличие от других девушек моей деревни, направила мою руку точно в цель. Не совсем, правда, точно – секач не предназначен для тонкой работы, какой бы опытной ни была рука, что с ним управляется, – вот и мой удар пришелся не в самое сердце волшебницы, но дело свое сделал.

Разрубать человека (или человекоподобное существо, потому что я не знала, можно ли считать волшебных делателей людьми), как оказалось, совсем не то, что рубить мясо на колоде. Я, конечно, этого ожидала – кусок мяса не двигается и не пытается дать отпор, – но к такой разнице готова не была.

Даже забой скота – иное дело. Неприятное, но другое. У него честная цель – убийство ради пропитания. А здесь никакой чести не было. Было много крови; она, липкая, вязкая и темная, потекла по лезвию на расшитый блестками лиф и дальше по секачу мне на руки.

О, этот красивый лиф! Я испытывала мучительный ужас, разрывая дорогую скань, разрубая продуманную конструкцию, призванную поддерживать грудь, – конструкцию из китового уса и плотной материи, потому что в эту минуту легче было чувствовать ужас, чем смотреть на прекрасное, испуганное, умирающее лицо.

Волшебница, видимо, совсем не ожидала, что я стану сопротивляться, хотя сама признала, что не может околдовать меня. Потянувшись к моему сердцу, она слишком уверовала в силу собственной красоты и очарования. Она решила, что я рядом с ней оцепенею, и теперь, умирая, казалась удивленной, удивленной и рассерженной, словно я обидела ее по мелочи, споткнувшись и пролив что-то ей на платье.

Секунду Кларисса еще стояла, не сводя с меня глаз. Наконец лезвие вошло в ее плоть по рукоятку, и волшебница рухнула на колени. Золотистые юбки осели вокруг. Широкое платье вздулось, и казалось, что Кларисса тонула в желтом море, надеясь, что кто-нибудь ее спасет.

– Сильвестр.

Мне трудно описать звук ее голоса. Пробулькала? Прохрипела? Я поразилась: как это красивое белое горло может издавать такие звуки?

Она задыхалась, на безупречных губах закипала розовая пена. Глаза казались почти человеческими. Трудно поверить, но волшебница потянулась и с невероятной силой вцепилась мне в ногу.

– Найди его. Король убьет…

Она не закончила. Я рубанула еще раз, выдернула топорик из двойной тюрьмы ребер и жесткого корсета. Из раны хлынула кровь. Стиснув рукоятку в кулаке, я отступила, шатаясь и давясь рвотными спазмами.

В тот момент я сомневалась, что вообще смогу расцепить пальцы, сжимавшие секач. Мне казалось, я всю оставшуюся жизнь буду кидаться с окровавленным лезвием на всех подряд.

Когда меня вырвало – в основном желчью – на черный пол, топорик все еще был у меня в руках. Потом я какое-то время стояла, согнувшись пополам, и пережидала, когда голова перестанет кружиться так, будто вот-вот отделится от тела и уплывет от меня.

Ноги вдруг задрожали. Я привалилась к столу и принялась один за другим отдирать пальцы от рукоятки. Наконец топорик со звоном упал на черный пол; звук вышел неуместно радостным и заманчивым.

Кровь. Сколько крови. На ней, на мне, по всему полу. Кровь попала даже в самые невероятные места – комковатая, липкая, яркая, как краска. С отцовской колоды стекала кровь разных животных, но такой густой и вязкой я никогда не видела.

От крови резало глаза. Я провела рукой по лицу, и ладонь стала красной. Еще кровь воняла, хоть и была свежей. Мясной запах. Металлический. Она словно действовала по собственному усмотрению, как будто злоба волшебницы приняла жидкую форму, сговорилась с кровью, и они вместе вознамерились забрызгать меня и затечь в каждую щель, чтобы взять меня в кольцо.

Я чувствовала себя грязной, замаранной. Кровь была такой густой, что, высыхая, трескалась и отваливалась от моей кожи, как чешуйки парши. Очень мило. А одежду спасти и вовсе невозможно, придется сжечь.

Я думала об этом, чтобы не думать обо всем остальном.

Лицо Клариссы оставалось прекрасным даже в смерти. В глубине души я ожидала, что она, умерев, превратится в уродливую старуху или рассыплется в прах, как сказочная ведьма, но волшебница не изменилась.

Точнее, почти не изменилась. Свет в зеленых, как листья, глазах угас, и Кларисса больше не выглядела ни пугающей, ни грозной. Честно сказать, теперь она казалась мне очень юной. Как чья-то дочь. Как любимая сестра Сильвестра. Как маленькая девочка, которой она была, наверное, много лет назад, до того как король забрал ее к себе и изменил ее сущность, а потом много лет вливал в нее свой яд, пока волшебница наконец не повзрослела и не превратилась в одну из них.

Я провела ладонью по ее лицу, мягко закрыла веки. Глаза уже начали сохнуть, и кожа век издала неприятный звук – как пергамент, – от которого меня передернуло. Я отшатнулась от тела волшебницы – и увидела короля.

Не знаю, сколько времени он там стоял. Плохо, что я выпустила секач из рук. Плохо, что стояла в окровавленных тряпках, еле дыша, до смерти перепуганная, босиком в липкой красной луже, которая все растекалась по полу. Король улыбался уголком рта, словно это зрелище доставляло ему удовольствие.

– Я чуял, что происходит, – объяснил он. – Уж не думала ли ты, что я не чувствую, когда умирает один из моих детей?

– Они для вас не дети, – огрызнулась я. – Они для вас куклы.

Король пожал плечами:

– Не вижу разницы.

– Детей любят, – продолжала я. – Они же не какие-нибудь полезные механизмы. Вы не имеете права забирать детей и превращать их в свои игрушки.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. – Король по-прежнему улыбался.

Он прошел мимо меня, совсем рядом, и я уловила под дорогими духами несвежий запах его кожи. Король склонился над телом дочери. Когда он снова выпрямился, из его пальцев свисала на серебряной цепочке баночка с моим сердцем. С моим сердцем. В панике я забыла забрать его у Клариссы. Я схватилась за грудь.

– Она исполнила свой долг до конца, – произнес король. – Лучшая из моих дочерей.

Он выпрямился, и я отступила назад. Теперь, в мерцании банок Хранилища, я отчетливо разглядела его величество.

Он был не человеком, не вполне человеком – не так, как был не вполне человеком Сильвестр. Король каким-то образом прогнил изнутри, сама душа его сгнила, и виной тому была не плесень, тысячами уничтожавшая сердца в банках. От его величества несло разложением, этот запах сочился изнутри, из какого-то глубокого тайного места.

– Ты, конечно, видела ту девочку? – спросил он с каким-то наслаждением в голосе.

– Милли. Ее зовут Милли.

– Ужасно неудобно, конечно, что приходится создавать новую волшебницу прямо сейчас, но для заклятий, мощных по-настоящему, требуется магическое число, а это двенадцать.

– Двенадцать? – прохрипела я, в горле пересохло. – С Сильвестром тринадцать.

Король так и шел ко мне – ровно, неторопливо, а я продолжала пятиться.

– Ах, Сильвестр. Его волшебная сила… неуправляема. Какая жалость. Я возлагал на него такие надежды. Я много раз пытался создать волшебного делателя мужского пола. К сожалению, мне пришлось избавиться от всех результатов моих опытов.

Всех его опытов. От каждого человеческого ребенка.

– Сильвестр был первым, с кем опыт удался, – продолжал король. – Или мне казалось, что удался. Он безусловно сильный волшебник, но ему недостает прозорливости и сосредоточенности сестер. Он брезгует своими обязанностями, а заклинания его часто не достигают цели. Тебя, например, зацепил. Но ты останешься у меня и без Сильвестра, так что и от его неумелых заклинаний есть польза. Когда я закончу перевоплощать девочку, посмотрим, стоит ли держать Сильвестра дальше, или же ему будет лучше… уйти на покой.

По тому, как король произнес последние слова, я заподозрила, что речь шла отнюдь не о симпатичном домике где-нибудь в лесу.

– Что вы с ним сделаете? – резко спросила я.

Король не ответил: он вертел баночку в руках и улыбался.

– Нам все-таки понадобятся обе половины твоего сердца. Кларисса очень аккуратно рассекла его, из этой половины можно извлечь большую пользу, но ее недостаточно.

Король сунул баночку в расшитый рукав, и она исчезла.

– Отдайте! – выкрикнула я, но мой голос прозвучал глухо, и король это слышал.

Я ничего не могла сделать. На меня наползали отвратительные испарения его волшебной силы – тошнотворная, дурманящая смесь тумана и остро заточенной злобы, от которой все замедлялось: остатки сердца бились медленнее, медленнее дышалось, медленнее думалось. Хуже, чем чары Клариссы. Ни темной красоты, ни ложной надежды.

Я знала, что бежать не имеет смысла, но все-таки побежала – как в страшном сне, когда ноги тяжелеют. С каждым шагом я двигалась все медленнее. Сбоку засмеялся король, я всей окровавленной спиной ощутила его пристальный взгляд – так кошка позволяет мыши немного пометаться: из интереса.

Я была уже почти у двери, когда она распахнулась. Я отшатнулась, ожидая стражников или волшебниц, но на пороге стоял Сильвестр. На плече у него, хлеща себя хвостом, умостился Корнелий.

Порыв воздуха, которого я не почувствовала, раздул вокруг волшебника дорожный плащ со множеством пелерин и поднял волосы. Подол моей сорочки взметнулся до лодыжек.

– Сильвестр, – произнес король с поразительным спокойствием, – не делай глупостей.

На поясе у волшебника, я разглядела, тоже висело несколько банок. «Он пришел, чтобы прикончить меня, – с бешенством подумала я. – Хочет сам это сделать».

– Отпусти ее, – сказал Сильвестр отцу, а потом перевел глаза на неподвижное тело Клариссы, так и лежавшее на полу. На его лице мелькнуло какое-то чувство, которое я не смогла разобрать.

Король воспользовался заминкой, поднял руку и наслал на сына тошнотворную волну воздуха, которым, бывает, давишься перед рвотой. В воздухе разлился ядовитый запах. Я замерла на месте, зависла в тумане, словно сердце в золотистом масле; руки и ноги одеревенели, сделались безжизненными, хотя я изо всех сил пыталась заставить их двигаться.

– Значит, ты готов отдать собственную жизнь за эту деревенскую девочку? – Его величество скользнул по мне взглядом. – Странные у тебя вкусы.

– Мне нечего отдавать, – резко ответил Сильвестр. – Ты давным-давно отнял у меня жизнь, а взамен оставил жалкое ее подобие.

Король фыркнул от смеха:

– Жалкое подобие? Ты живешь в роскоши, о какой никто из моих подданных даже не мечтает. Тебе и твоим сестрам подвластно больше, чем кому бы то ни было; могущественнее вас только я. Если бы ты только расходовал свою силу с умом, а не тратил время на глупые игрушки.

– Я пытался, – ответил Сильвестр. (К этой минуте я оцепенела полностью и могла только смотреть на него немигающим взглядом, но даже глаза словно заволокло туманом.) – Я пытался научиться. Пытался, чтобы ты был мной доволен. Видят боги, Кларисса учила меня, но без толку. – Он бросил на тело волшебницы еще один взгляд, который я не смогла истолковать.

– Не глупи, – холодно сказал король. – И хватит болтать чепуху. Пора заняться делом.

«Не слушай его! – беззвучно закричала я, напрягая парализованное горло. – Он все равно тебя убьет, будешь ты ему служить или нет. Кларисса это знала».

Сильвестр откинул рукав-колокол, совсем как Кларисса, прежде чем вонзить ногти в грудь Колину. Он вытянул руку, призывая подняться висевшие у него на поясе банки, и они зависли вокруг его раскрытой ладони.