Текст книги "Там, где крадут сердца"

Автор книги: Андреа Имз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Глава 21

По дороге назад, в домик, на сердце у меня – точнее, остатках сердца – было тяжело, но я постаралась смотреть Сильвестру в глаза, не выдавая своей тревоги. К счастью, он выглядел так нелепо, что мне трудно было удержаться от улыбки. Поэтому я просто сказала:

– Она не исцелит наши сердца. Ты был прав. И никто не исцелит.

Сильвестр распрямился и встал.

– Жаль. Хотя я с самого начала в этом сомневался.

– И мне жаль, – сказала Ведьма.

– Но мы все еще способны остановить отца. Я должен хотя бы попытаться. Теперь я все знаю.

Уточная Ведьма вздернула бровь и коротко заметила:

– Смело.

– Вы говорили, что король бросил вызов собственному отцу, – продолжал Сильвестр. – Может, это наследственное.

– Если хотите – побудьте здесь, пока не примете решение, – предложила Уточная Ведьма.

Она бросила на меня взгляд, и я заметила, что она сжимает печать в кулаке.

– Нет, – сказала я. – Мы пойдем. Король, наверное, уже отправился собирать урожай. И если мы хотим остановить жатву, нам надо торопиться.

– Ну что ж, – ответила Ведьма. – Я закончу приготовления, а потом заверну вам кое-какой еды в дорогу.

***

Уточная Ведьма проводила нас в путь с корзинкой свежих булочек, ветчины, сыра и вареных яиц; еще там был бурдюк эля. Штампик она опустила в мой карман незаметно для Сильвестра. Может, мне показалось, но печать стала тяжелее и горячее на ощупь.

Мы простились с Ведьмой и двинулись назад, к лесной опушке. Я представила себе, как Корнелий ждет нас, свернувшись под деревом, и решила оставить ему немного ветчины.

– Давай передохнем, – предложил Сильвестр где-то на полпути.

После чая с сахаром, выпитого у Ведьмы, он заметно приободрился, но теперь на нем опять лица не было.

– Давай. Может, еда тебя поддержит, – согласилась я.

Мы нашли поляну, набрали веток для костра. Сильвестр, конечно, не мог сотворить огонь, но мы все же справились.

На закате, у костерка, мы устроили странное маленькое пиршество. Сидели и говорили. Я смеялась, смеялся и он. Я с удивлением обнаружила, что мне хорошо рядом с волшебником и безо всяких чар, а ему, кажется, хорошо рядом со мной.

– Полегчало? – спросила я.

– Да. Наверное, от еды. Ты такую готовила дома. Может, человеческая еда и превратила меня в настоящего человека.

– А, так ты теперь настоящий человек? – рассмеялась я.

– Во всяком случае, чувствую себя человеком.

Сильвестр с улыбкой смотрел мне в глаза. Я почувствовала, как от остатков моего сердца по всему телу растекается тепло, впитывается в меня, как масло в тост.

Может, я снова во власти заклятия? Нет, не может быть. Мы все еще в лесу Уточной Ведьмы. Я поймала себя на том, что мне хочется коснуться резко очерченных скул и подбородка, увидеть черные кудри Сильвестра на бледной коже моей груди.

Неужели я люблю его по-настоящему, безо всякого волшебства?

Эта мысль напугала меня. Я мысленно вгляделась в бабочек в животе, в учащенно забившиеся остатки сердца, ища признаки заклятия. Я сверлила их самым холодным взглядом – пусть проскочит хоть одна волшебная искра. Я гасила их мокрой тряпкой, смоченной в самой холодной воде моего цинизма.

Но бабочки никуда не делись.

Больше того, Сильвестр так и улыбался мне. Даже завернутый в мою юбку, он оставался нечеловечески красивым; он смотрел на меня, не отводя взгляда. Долгая, роскошная минута тянулась, как зевающий кот, а льстивые отсветы костра сглаживали смущение и неловкость.

Почти сглаживали. Я затеребила юбку. Вот бы забыться хоть на миг и просто радоваться этой ночи и этому костру, не представляя себе в подробностях, как я выгляжу со стороны.

– Я помню, как в первый раз увидел тебя, – неожиданно сказал волшебник. – Когда ты ни с того ни с сего объявилась в Доме и заявила, что хочешь вести у меня хозяйство.

Мне стало немного стыдно.

– Дура я была. Не хотела признаваться, что меня зацепило.

– Ты так уверено держалась.

– Вот уж нет!

– Во всяком случае, ты казалась уверенной, – не сдавался Сильвестр. – Так решительно говорила. Казалась такой сильной. У меня бы духу не хватило отказать тебе. Ты была сильной и осталась такой.

Я припомнила, как девочка, измученная сердечной болью, стояла перед красивым волшебником, пытаясь уцепиться за любую возможность остаться рядом с ним.

– Хватит, – буркнула я. – Я знаю, какая я в твоих глазах.

– Нет, не знаешь.

– Знаю! – Я наставила на него палец. – Посмотри на себя. Ты же идеальный с головы до ног.

– Ничего подобного.

Но я уже не слушала.

– Тебе не понять, – бешено заговорила я, – что значит постоянно чувствовать себя неправильной. Думать, что тебя вообще не должно существовать.

– Неужели мне этого не понять, – сухо сказал Сильвестр.

– Ты можешь получить все, что хочешь. Получить в буквальном смысле по щелчку, стоит тебе выйти из этого леса. Ты понятия не имеешь, что значит быть человеком вроде меня! Вы с сестрами смотрите на нас как на прислугу, как на урожай, который можно собрать, когда вам заблагорассудится.

Волшебник выслушал меня, чуть опустив глаза и не прерывая моей тирады, но потом снова взглянул мне в лицо.

– Прости меня, – сказал он.

На меня словно вылили ушат холодной воды.

– Что?

– Ты права насчет нас. Насчет того, что мы обращаемся с вами не как с людьми, а как с вещами. Для этого мы и созданы. А еще ты права в том, что нас не должно существовать. Но нашего мнения никто не спрашивал, если тебе от этого станет легче.

– Знаю, – невольно сказала я.

– Но кое в чем ты не права. Я вовсе не считаю тебя уродиной. Я и правда не знаю, почему ты так думаешь. Наверное, я вижу мир не так, как ты. Может, потому, что я не вполне человек, ты сама так сказала. Я не вижу ни в себе, ни в своих сестрах той невероятной красоты, о которой ты говоришь. Я вижу в нас фальшь, о которой ты тоже говорила.

Сильвестр помолчал, глядя в огонь, а потом снова взглянул на меня:

– И это ненастоящее зудит под кожей, как болезнь. А в тебе я вижу истинное. Ты – существо этого мира, Фосс. Ты по праву занимаешь в нем свое место, двигаешься в нем, оставляешь в нем следы. И ничто в тебе этого не изменит.

Меня словно громом поразило. Я еще никогда не слышала, чтобы волшебник произнес такую длинную речь, обращаясь ко мне. Я вообще не слышала от него таких длинных речей.

– Не знаю, что для тебя значит красота, но если я скажу, что для меня красота – это истинность, ты, может быть, поверишь мне.

Я не знала, что ответить. Никто еще не говорил мне таких вещей, не говорил ничего подобного. Я не верила, что Сильвестр смотрел на меня – и видел не то, что видели во мне другие. А еще мне не верилось, что он сейчас смотрит на меня с таким выражением.

Ни над ним, ни надо мной в эту минуту не тяготело заклятие, мы сидели в свете костра, в глазах волшебника мерцал призрачный отблеск. Может, я сплю? Все походило на сны, которые снились мне в Доме, когда я была во власти Сильвестра и страстно желала, чтобы он вошел ночью в мою спальню.

– Я не сплю? – спросила я, просто на всякий случай.

– Нет.

– Ты уверен?

– Уверен, если только можно с уверенностью судить о чужих снах.

Когда он потянулся ко мне, я поборола желание обратить все в шутку или заметить, какое я чучело, какой контраст являет собой его гладкая белая рука на моей красной щеке.

Усилием воли я проглотила все эти слова и позволила Сильвестру коснуться меня, не отпуская никаких замечаний. Волшебник смотрел на меня так, будто лицо мое было водой, а он умирал от жажды.

Я не смогла взглянуть ему в глаза даже тогда, когда он другой рукой взял меня за подбородок и поднял мне голову так, чтобы наши губы встретились.

Рот у него оказался теплым и мягким, с металлически-пряным привкусом волшебства. Сначала мы стукнулись зубами, но постепенно наши движения стали ровнее, и я почувствовала на своих губах его улыбающиеся губы.

Одна моя рука стиснула пучок травы, другая скользнула в черные волосы Сильвестра, гладкие и податливые, как вода, – такими я их себе и представляла, – и тут же ощутила, как подрагивают его пальцы в моих рыжих прядях. Все мое тело пробудилось. Дым костра сделался более резким, с голубоватым запахом, а земля под кожей моей руки – грубой и сладкой, как сахар.

Волшебник, не прерывая поцелуя, отвел с моего лба упрямые пряди и заправил мне за уши, и я тоже позволила своим пухлым, шершавым от работы рукам коснуться его кожи.

Мы расцепились очень нескоро, но когда тело Сильвестра отодвинулось от моего, это было как смерть. Я, наверное, умерла бы на месте, но он тут же снова взял меня за руки и поднес их к пуговицам моего платья, показывая, чего он хочет.

Я разделась, медленно, снимая с себя слой за слоем неохотно, словно чистила жесткий апельсин. Я не привыкла быть обнаженной и без одежды чувствовала себя неловко. Когда мне приходилось раздеваться, я старалась обойтись побыстрее, поспешно забираясь в ванну, так же поспешно вылезая из нее и стараясь при этом поменьше смотреть на себя.

Иногда мне случалось взглянуть на собственные колени, торчавшие из воды, как две картофелины в каком-то вареве, или на руки – красные, в цыпках, когда я отмывала их от крови; но больше всего я избегала смотреть на те части тела, которые каждое утро загоняла под пуговицы и ремешки.

И уж точно я никогда не раздевалась перед другим, как сейчас. Я чувствовала себя ребенком, который только учился управляться с завязками и застежками, – пальцы путались и срывались. Наконец Сильвестр ласково положил свои ладони на мои руки и остановил их.

На миг мне показалось – он хочет, чтобы я не продолжала. Я запылала от стыда: неужели я все поняла неправильно? Может, я все же под действием заклятия и оно затуманило мой разум? Но Сильвестр стал сам осторожно расстегивать платье, и пальцы его действовали с таким молитвенным благоговением, словно он раздевал богиню, а не вульгарную меня.

Я почувствовала, как под его руками размягчалась и открывалась, забывала о смущении; тело оживало от его прикосновений.

Когда волшебник освободился от собственного импровизированного наряда и разделся полностью, я едва могла взглянуть на него, так он был прекрасен: узкие бедра, длинные, гладкие, словно выточенные из холодного масла, ноги.

Я отодвинулась, стараясь не смотреть на него. Не хотелось видеть выражения его глаз. Меня не удивили бы ни презрение, ни отвращение, хотя, наверное, ради меня Сильвестр попытался бы скрыть их. Доброта убила бы меня. Доброта и жалость.

– Что с тобой? – спросил волшебник.

– Мне стыдно.

– Тебе нечего стыдиться.

Волшебник обхватил мое лицо длинными пальцами, словно заключив его в портретную рамку. Мне страшно было думать, как я выгляжу в этой рамке, поэтому крепко зажмурилась. Однако Сильвестр замер и так долго оставался неподвижным, что мои глаза невольно приоткрылись.

Мои страхи оказались напрасными. Волшебник открыто смотрел на меня, и мне опять понадобилось бы новое слово, чтобы описать этот взгляд, – он был не просто направлен на мое лицо, но, как в первый раз, проникал в самое нутро, переворачивал естество, делая меня какой-то другой, удивительной.

Прежде, столько раз представляя себе все это, я думала, как смехотворно будет выглядеть его красиво сложенное тело рядом с моим, убогим, про которое мне столько раз и словами, и взглядами давали понять, какое оно жалкое, ничтожное, даже отвратительное. Но теперь я понимала, что все это неправда.

Я протянула руку и коснулась гладкого, плоского, белого живота Сильвестра; волшебник вздрогнул. Я не могла поверить, что так подействовала на него я – я, Фосс! Фосс Бутчер! Я чувствовала себя могущественнее самого короля: мои прикосновения заставляли Сильвестра вздрагивать от желания.

– Подожди, – сказала я, когда его руки скользнули вверх по моим ногам.

Волшебник замер.

– Просто… – продолжила я слабым голосом.

– Ты прекрасна.

Он прижался губами к исподу моей лодыжки, потом колена, и на месте его поцелуев расцвели яркие чувственные цветы.

– Я никогда еще этого не делала, – призналась я.

– Я тоже, – сказал он, не останавливаясь.

Я наконец поняла, что мое тело способно не только служить неуклюжим мешком для потрохов. Оно отзывалось с такой сладостной ясностью, что я с трудом вспоминала, какой уродиной всегда себе казалась. Какой уродиной я всегда казалась всему миру.

Конечно, я и раньше испытывала наслаждение, я доставляла его себе сама, но сравнивать его с происходящим теперь было все равно что сравнивать одинокую свирель с согласно звучащим оркестром, в котором пели струны и стучал барабан. И ни тени стыда, ни капли гнева, какие одолевали меня, когда я понимала, что мои грезы никогда не станут реальностью.

Даже рисуя себе это наслаждение в фантазиях, я представляла себя другой – тоньше, миловиднее. Я представляла себя другим человеком. Теперь нужда в этом отпала. Я была только собой, целиком и полностью, а волшебник – собой, и мы вместе поднимались, совершая это восхитительное путешествие, открывая для себя новое сладостное место, где оба упадем, запыхавшись.

Я представляла себе, как все будет, лишь внешне, словно смотрела со стороны, – наверное, поэтому я так разволновалась теперь, когда все происходило по-настоящему.

Я не думала, что это состояние окажется таким поразительным, если проживать его изнутри. Как будто Дом открывал двери в неожиданные комнаты, но уже во мне самой. Внутри меня оказались целые миры, которые люди вроде Арона и его приятелей и вообразить бы не смогли.

Голова кружилась. Я стояла на краю собственного «я», глядя в бескрайнюю ширь, на булавочные огоньки наслаждения, бежавшие по рукам, ногам, по каждому нерву. Сильвестр зажег во мне волшебную силу, соединив все эти огоньки воедино.

Я не понимала, человек он или не совсем человек, но сейчас мы вместе постигали, как кожа отдается коже, как освобождается, и я в первый раз ощутила, что создана правильно, что мое тело верно служит мне, что я задумана и устроена лучшим образом.

Волосы на висках взмокли, ну и пусть. Я не знала больше, безобразна я или прекрасна. Я не смогла бы сказать этого и о волшебнике. Мы были два существа, устроенные по-разному – устроенные, может быть, необычным образом, – но ни один из нас не был неправильным.

И, чувствуя себя свободной, я засмеялась.

Глава 22

Наутро я проснулась с чувством спокойствия и одновременно оттого, что мне было мучительно неудобно. Неудобство происходило от жесткой холодной земли, которая, кажется, сплющила мне кости бедер, и от острой травы, которая исколола мне всю голую кожу, а голой кожи было больше, чем я привыкла.

Костер давно догорел; остались только стойкие рыжие угольки, похожие на полуоткрытый глаз в мыльном налете пепла. Какое-то время мы с угольками смотрели друг на друга; наконец я очнулась, осмыслила, где нахожусь и в каком состоянии мое тело, а также убедилась, что все его части на месте.

Я спала на земле, мне было холодно, тело болело, но я испытывала умиротворение, и это чувство исходило от Сильвестра. Его длинное гладкое тело аккуратно обхватило мое, словно я мешочек трав, а он – бечевка, которой перевязан этот мешочек.

Спиной я ощущала, как поднималась и опадала его грудь, чувствовала ягодицами теплый изгиб его бедер и еще кое-что, при мысли о чем я вспыхнула.

Ночью Сильвестр натянул на нас мою нижнюю юбку, но она сползла и теперь прикрывала только наши ноги ниже колен, выставив все остальное на свет божий. Я невольно покраснела и поежилась, тут же ощутив, как волшебник выдохнул мне в затылок. Мои движения заставили его зашевелиться, но потом он снова уснул.

Каждый дюйм моей кожи, каждая унция моей плоти переживала восхитительное удивление. Прошлой ночью я пробудилась, чтобы стать новой, неожиданной собой, и сейчас чувствовала себя, как новорожденный жеребенок, который пытался встать на ноги.

Я заглянула в себя и увидела собственные тепло и гибкость, увидела, какие у меня умные губы, руки и ноги, – они без подсказки знали, что делать, они были созданы с той же мудростью, что и любая лесная тварь.

Но пришло утро, и я против воли понимала, что новое знание уже отступало. Я исполнилась волшебной силы ночью – и только; а волшебная сила Сильвестра была при нем всегда.

Мы согрелись и смеялись у льстивого костра. Оглядывая себя, свою голую кожу в пупырышках от холода, я замечала каждый прыщ, каждый волос, каждую прожилку, каждую ямку и каждую складку жира. Не пожалеет ли волшебник о вчерашнем, увидев меня в беспощадном свете серого утра?

Мой мочевой пузырь проснулся и заявил о своих правах. Я как могла медленно выпуталась из объятий Сильвестра, чудесным образом умудрившись не разбудить его. Я встала, скрипя замерзшими костями, и оглянулась.

Волшебник, конечно, был само совершенство. Кожа без единого пятнышка, даже без волос, без особых примет, белая, как кость. Волосы спутались, как и мои, только у меня на макушке они превратились в воронье гнездо, дополненное веточками и листьями, а его просто пришли в художественный беспорядок.

Я как можно тише пробралась через подлесок, нашла укромное место и присела, чтобы облегчиться. Закончив, я оделась, причем пуговицы сопротивлялись моим замерзшим пальцам. Фланель приятно грела, жаль только было приглушать новое певучее знание обнаженной кожи.

Сунув руки в карманы, чтобы согреться, я зашагала назад, к нашему маленькому лагерю. Пальцы сомкнулись на печатке с вороном. Я помертвела. Мне показалось – или она и правда стала плотнее, тяжелее? Я вспомнила слова Уточной Ведьмы и разжала пальцы.

А вдруг я, подумав в гневе о короле и волшебницах, заставлю печать заработать и тем случайно погублю Сильвестра? Может, лучше выбросить эту штуку в лесу прямо сейчас, избавиться от нее, словно я и не собиралась использовать ее.

Или собиралась?

Эта мысль напугала меня. Конечно, не собиралась, твердила я себе. Пустить печать в ход означало уничтожить Сильвестра вместе со всей остальной его так называемой семьей. Или все – или никто, как сказала Уточная Ведьма.

Маленькое заклятие – точнее, огромное заклятие, упакованное в столь малую форму, – убьет всех, кто прибегает к волшебной силе сердец. Обойти его невозможно. Сильвестр – один из волшебников. По правде, я не горела желанием убивать и остальных, какую бы ненависть они ни вызывали. Слишком серьезное, слишком весомое дело.

Я услышала, как за спиной вздохнул и зевнул Сильвестр, и прогнала эти мысли. Отряхнувшись и пригладив волосы, что мне не слишком удалось, я обернулась.

Наверное, сейчас мне будет тяжело. Наверное, волшебник испытает неловкость, даже стыд, стоит ему увидеть меня в холодном свете утра.

К чему я не была готова, так это к улыбке, которая последовала за зевком – открытой, ничем не сдерживаемой улыбке, которая сделала его сверхъестественную красоту теплее и человечнее. Я поняла, как редко видела, чтобы Сильвестр улыбался или смеялся.

– Доброе утро, – сказал он без тени неловкости.

– Доброе утро.

Я кашлянула, желая скрыть, что слова немного застревали у меня в горле. Волшебник опять зевнул и потянулся, как Корнелий, – его явно не смущала собственная нагота. Конечно, будь у меня такая внешность, я бы тоже не испытывала смущения по поводу своей наготы. Размявшись всласть, он протянул мне руку.

– Ты не замерз? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Я никогда не мерзну, – улыбнулся Сильвестр.

Какое-то время мы смотрели друг на друга. Я не взяла протянутую руку, и волшебник, подождав немного, опустил ее.

– Нам надо идти, – немного угрюмо сказала я. – Корнелий заждался.

– Да и отец тоже, – со вздохом сказал Сильвестр. Утвердив локти на коленях, он уставился перед собой, крепко сжав губы. – Кто знает, сколько сердец он уже успел сорвать.

– И кто знает, сколько сорвет за это утро, пока мы тут прохлаждаемся.

– Не знаю, какая от меня польза, хоть бы я и оказался там прямо сейчас. Я один против отца и всех сестер.

– Не только от тебя, – сказала я. – От меня тоже никакой пользы. Но мы должны вернуться. Даже если все безнадежно. Должны попытаться.

Я, не думая, сунула руку в карман и снова коснулась штампика, а потом отдернула руку, словно обжегшись.

– Хорошо, – сказал Сильвестр и встал, являя себя во всей своей красе. Мне пришлось отвести глаза, чтобы не превратиться в свеклу. – Идем.

***

Бок о бок мы двинулись через лес назад, к той самой опушке, с которой начался наш путь. Волшебник шел размашистым шагом, а я, как обычно, семенила рядом.

Вскоре я почувствовала, что моей руки что-то коснулось. Я опустила глаза и увидела ладонь Сильвестра – с намеком раскрытую, приглашающую. Я взяла ее, и мы держались за руки, пока не вышли из леса. Я не решалась ни взглянуть на волшебника, ни заговорить с ним, но наши руки вели собственный разговор.

Вскоре тропинка кончилась. Вон она, наша карета. От волшебных лошадей в холодном воздухе валил легкий пар.

Может быть, мне показалось, но я почти видела, как воздух на границе леса слегка дрожал, словно мираж. Волшебство. Не волшебная сила сердец, но все равно волшебство. Я остановилась и выпустила руку Сильвестра.

– Что с тобой? – спросил он.

Он шагал пружинистым шагом, стремясь выбраться из этого леса, который, наверное, казался ему неправильным, убивал его, лишал сил. И если честно, ему, наверное, хотелось сотворить себе какую-нибудь приличествующую ему одежду.

– Подожди-ка.

Я сделала глубокий вдох, стараясь удержать в памяти вкус неволшебного воздуха. Я помнила свет костра, и какой холодной была земля под моей голой кожей, и едкий, минеральный запах пепла. Всего, что я оставляла в прошлом, возвращаясь в мир, к заклятию, от которого избавилась так ненадолго.

– Ладно, – сказала я наконец. – Пошли.

Мы вышли из-под деревьев, и я почувствовала, как заклятие снова охватило меня, как узда – морду изможденной лошади. Оно заставило уняться легкое, как бабочка, настроение, которое держалось у меня с утра, и на смену ему пришло нечто болезненное, искусственное, липкое – ненастоящие любовь и восхищение, сотворенные волшебной силой сердец. Я в ужасе попятилась и налетела на дерево, отчего на нем задрожали листья.

– Ты чего? – спросил Сильвестр.

Волшебная ткань уже намоталась на него блестящими черными лентами, сложившись в изысканный наряд. На шее пышным узлом завязался галстук, заколотый булавкой с черным камнем в ямке между ключицами; по красиво очерченным ногам разлились, как нефть, и застыли высокие блестящие сапоги.

Сильвестр снова стал волшебником, далеким, которому можно только поклоняться. Я еще пыталась удержать в душе свою настоящую любовь к нему, как цепляются за кончик сна перед пробуждением, но чувствовала, как она ускользала от меня и исчезала, поглощенная волшебной силой сердец.

Сильвестр потянул меня за собой. Я ощутила ужасную тянущую мощь заклятия, страстное желание. Я настоящая каким-то образом перемешалась с ними, и от этого смешанного чувства у меня скрутило желудок, а голову заволокло какой-то мутью.

Он притягивал меня и отталкивал одновременно. Его губы разошлись, и я увидела одновременно улыбку влюбленного и оскал чудовища.

– Не трогай меня! – закричала я и вскинула руки, отгоняя Сильвестра, а сама отступила, чтобы он меня не достал.

– Фосс…

Волшебник шагнул ко мне, я снова попятилась.

– Что случилось? – Он остановился, не опуская вытянутой руки.

– Нельзя.

Я ощущала заклинание как водоворот густого и сладкого меда, от которого кружилась голова и перемешивались чувства.

– Но почему…

– Заклинание. Мы больше не в ведьмином лесу, и я снова во власти твоего заклинания. Зацеплена. Поймана на крючок. Да еще с половиной сердца.

Сильвестр задумался над моими словами и опустил руку.

– Но там, в лесу, когда ты не была зачарована, ты же оставалась со мной.

– Оставалась.

– Значит, это было не волшебство. Были просто… мы.

– Знаю. – Я проглотила комок, к горлу, как в детстве, подступили слезы. Я с размаху села на подвернувшийся пень и закрыла лицо руками. – Ты понятия не имеешь, как мне этого хочется, – глухо проговорила я сквозь пальцы. – В том-то и дело.

– В чем?

Он что, нарочно притворяется дурачком? Я подняла глаза, но во взгляде Сильвестра были только сосредоточенность и недоумение.

– Все перемешалось, – объяснила я. – Мои собственные чувства, чувства Фосс, перепутались с чувствами, которые диктует мне заклинание, снова и снова, и я не могу разобрать, где кончаются одни и начинаются другие. Если мы сейчас… сделаем что-нибудь, то узел затянется, как ты не понимаешь! Все станет нечистым.

– Нечистым, – повторил волшебник, словно пробуя слово на вкус. Когда он выговаривал его, оно звучало странно чисто и отчетливо.

– Понимаешь?

– Да. Понимаю.

Мы беспомощно смотрела друг на друга. Как мне хотелось прильнуть к Сильвестру, и пусть бы он целовал меня, как вчера ночью, и даже больше! На меня навалилась усталость, я чувствовала себя столетней старухой.

Если я не освобожусь от этого заклятия до того, как один из нас умрет, мы с Сильвестром никогда больше не сможем обнять друг друга с такой свободой, как в лесу Уточной Ведьмы. Если, конечно, не решим послать к черту весь мир, Па, всех подданных нашего короля и не удалимся в этот лес, чтобы жить в благословенном эгоизме.

Я бы набиралась ума у Уточной Ведьмы – она говорила, что ей случалось учить людей вроде меня. Сильвестр мог бы не опасаться неминуемой гибели. А меня здесь не тронуло бы гниение.

Я представила себе домик в лесу. Сильвестр ждет, может, работает в саду или присматривает за цыплятами, пока я хожу по деревням за всякими нужными нам мелочами. Корнелий свернулся у огня. Да, верно, трудно представить себе Сильвестра, который возится с курами, но этот вопрос можно уладить как-нибудь потом.

Может, мы даже изыскали бы способ перетащить Па через границу, и он жил бы с нами. Может, он открыл бы новую мясную лавку. И мы, все трое, были бы свободны от волшебных делателей и их ужасной, зловещей, ненасытной алчности.

Ах, если бы это было возможно. Я желала этого всей душой. Я ведь их даже не особо любила, своих односельчан, с которыми росла. Да и вообще людей не особо любила.

Но я не могла так поступить. Я никогда не была бы счастлива, зная, что папу сорвали и он умер или того хуже. Зная, что мы обрекли наше королевство на медленную смерть: половина умрет от сердечной боли, а половина – от порчи, которая поразит хлеб на полях, скот и воду и которое в итоге разрушит возведенные королем преграды, и война придет к нам. Сильвестр бы тоже на это ни за что не согласился. Во всяком случае, мне хотелось так считать.

Когда я думала о жизни в лесу, о том, чтобы бросить королевство на произвол судьбы, у меня по коже бежали мурашки; мне казалось, что происходит что-то неправильное, как когда я в первый раз собственными глазами увидела, на что способна волшебная сила Сильвестра.

Правда была не на стороне служивших королю волшебных делателей. Они были заразой, которая расползалась по миру, как плесень, испортившая сердца в Хранилище. Я не могла бросить свое королевство, изуродованное, заколдованное, и дальше страдать под властью волшебников.

– Явились. – Корнелий черными чернилами стек по стволу и заново собрал себя у корней дерева. – Я уже начал думать, что вы никогда не вернетесь.

– Мы многое узнали, – сказал Сильвестр, и я поняла, что он имеет в виду не только то, что мы узнали от Уточной Ведьмы.

Я вытянула руки – мне хотелось немедленного утешения. Корнелий, удивив меня, прыгнул в мои объятия и легонько ткнулся мне в нос своим носом.

– Она излечила твое сердце? – спросил он.

– Нет. Она не знает, как это сделать. Наверное, никто не знает. Она связалась с Зацепленными, и они помогли ей распространить разложение. Это все.

– Тогда какой во всем этом был смысл? – резонно спросил Корнелий.

Не могла же я выложить ему, что Ведьма вооружила меня волшебной силой, достаточной для того, чтобы разом умертвить всех волшебниц и короля – а также Сильвестра.

– Нам надо возвращаться, – сказала я. – Пусть мы не можем излечить сердца, но еще можем помешать королю собрать новые.

Сильвестр кивнул. Я немного боялась, что он заспорит, но протестовать стал Корнелий.

– А почему бы не остаться здесь? – спросил он. – Судя по твоим словам, мы лезем в петлю.

Что ж, не поспоришь.

– Оставайся, – сказала я Корнелию. – Ты наверняка найдешь дом с теплым очагом и горой бекона, и я тебя пойму.

– Разумеется, я пойду с вами, – сказал кот и быстро умыл усы. – Но я все равно считаю, что это скверная идея.

– Я согласен. Мы не должны бросать королевство, – вмешался Сильвестр. – Но как мы туда вернемся? Уточная Ведьма тебе не подсказала?

Я возлагала столько надежд на Уточную Ведьму, думая, что она излечит мое сердце и отправит меня восвояси, снабдив рецептом того, как излечить все остальные сердца, – но она оказалась совсем не такой, как я себе представляла.

Она, правда, научила меня, как одолеть волшебных делателей, но ничего не сказала о том, как снова проникнуть в королевство и приступить к делу.

Ведьма говорила, что можно тайком передавать сообщения или вещи, но те, кто проходил сквозь туман, лишались или жизни, или рассудка, даже если им удавалось выполнить задание.

В тумане были бреши, через которые пробирались гонцы, готовые пожертвовать собой, но, оказавшись по ту сторону преграды, они, по словам Ведьмы, жили не долго.

– Она объяснила, что они там колдуют на свой манер, – прибавила я вслух. – И им не нужна волшебная сила сердец. Мы их видели.

– Не подействует, – отрезал Сильвестр.

– Почему? – Я испытала досаду: ему такая мысль даже в голову не приходит!

– Преграда возведена волшебной силой сердец. Уточная Ведьма права, это темное колдовство, но очень мощное. Самое мощное. Заклятие, наложенное силой сердец, можно разрушить только с помощью той же силы, как дверь можно отпереть только тем ключом, каким ее заперли.

– Так как же мы попадем назад? – закричала я. – Без этой волшебной силы?

– Не знаю.

– Нам не хватило сердец даже в первый раз, чтобы проникнуть сюда, пришлось использовать половину моего. – Я скрестила руки на груди.

– Твое брать не будем.

– Я и не собиралась его предлагать, благодарю покорно, – огрызнулась я. – Я не настолько во власти твоего заклятия, чтобы вот так запросто отдать остатки сердца.

Когда я сказала про заклятие, Сильвестр опустил глаза. Мне стало совестно, и я продолжила, уже мягче:

– Волшебник здесь ты. Так придумай что-нибудь.

Он вздохнул:

– Если мы вернемся к границе, я смогу изучить туман, понять, есть ли в нем бреши… Может быть, я найду такую брешь.

На выходе из леса нас, оказывается, снова ждали провожатые – наверное, их прислала Уточная Ведьма. Они поглядывали на нас с опаской, но уже не так, как накануне.

Ведьма, наверное, объявила, что поддерживает нас, или, по крайней мере, заверила, что мы не опасные, потому что на этот раз Сильвестра не стали сажать в клетку-перевозку. Ему даже руки не связали. Нам позволили ехать в карете всем троим; провожатые просто рысили рядом, не заглядывая в карету.