Текст книги "Там, где крадут сердца"

Автор книги: Андреа Имз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

Глава 8

Утром я открыла глаза в чернильную черноту. Я прислушалась, ожидая, когда скрипнет кровать Па, когда он опустит ноги на пол, как он медленными шагами станет спускаться на кухню, чтобы поставить чайник на каминную плиту, однако ничего не услышала. Потом я вспомнила, где нахожусь, и вздрогнула от страха, смешанного с возбуждением.

Окон здесь не было, но когда я потянулась и зевнула, мгновенно зажегся свет. Дом словно наблюдал за мной, ожидая моего пробуждения; от этой мысли мне стало неуютно. Я не могла понять, откуда исходит свет; рассеянный и мягкий, он, казалось, струился отовсюду сразу, словно светился сам черный камень. Кажется, Дом решил, что если он зажжет волшебную люстру, то я испытаю слишком сильное потрясение, да еще в начале дня. Я была ему за это благодарна.

Я заметила, что на ноги мне наброшено еще одно одеяло – густой черный мех, и по ступням разливалось приятное тепло.

Корнелий спал или почти спал – под веками светились узенькие полумесяцы, а когда я пристально посмотрела на него, кот без энтузиазма заурчал, то и дело прерываясь, словно огонь, потрескивающий в камине.

Я спустила ноги на пол – теплый, неприятно похожий на плоть, мне понадобится время, чтобы привыкнуть к нему – и направилась к умывальнику. Корнелий засопел и недовольно фыркнул, однако встал и потянулся, расправляя хвост, лапы, даже уши и усы, после чего снова свернулся в той же удобной позе.

– Что он ест на завтрак? – спросила я, закончив умываться.

– Обычно – остатки ужина.

– Прямо с грязных тарелок?

– Да. Он не слишком привередлив.

Кот как будто намекал, что его хозяин живет, как свинья в хлеву.

– Ну а кто готовил еду в самом начале?

– Может быть, Дом? Наверное, так же, как он творит мне мышей. Но Дом готовит невкусно. Мне даже не нравится вылизывать тарелки.

– На вид там что-то изысканное. Было.

– Да уж, на вид, – мрачно заметил Корнелий.

Я вздохнула:

– Давай-ка я лучше приготовлю завтрак Его Сиятельству. Раз уж я добровольно подрядилась быть прислугой.

Я надела красивое новое платье, снова подивившись изысканной вышивке и качеству материи.

За ночь к вышивке, похоже, добавили несколько новых узоров. Да и вырез опустился значительно ниже, чем накануне: все еще скромный по меркам большинства, он демонстрировал обнаженную кожу щедрее, чем я привыкла. Я бросила на Дом косой взгляд. Он что, собирается колдовать с моей одеждой каждый день?

– Слушай! – громко сказала я. – За платье спасибо, оно очень милое, но для меня пышновато. Я дочка мясника. И я, по-моему, выгляжу в нем смешно. Мне нужно что-нибудь практичное, и еще фартук, чтобы закрыть одежду спереди. И все, я буду довольна.

Краем глаза я уловила небольшое движение и покосилась на спинку кровати; там уже висел черный кружевной передник. Я закатила глаза: ничего более непрактичного я и вообразить не могла. Однако я все же повязала передничек.

Сочтя, что готова, я открыла дверь своей комнаты. Мне показалось, что Дом собрался с духом и решил выглядеть как приличное, респектабельное жилище. Мне почудилось какое-то движение, но все тут же замерло.

Я с опаской вышла в коридор и направилась туда, где, по моим представлениям, находилась кухня; я полагалась на воспоминания вчерашнего дня. Пол еле заметно менял положение подо мной, направляя мои шаги в ту или иную сторону, когда я не знала, куда идти. Дом обходился со мной бережно, он старался помочь, не пугая меня.

Кухню я нашла; должна со стыдом признаться, что в то первое утро я едва вспомнила о родной деревне и Па, даже когда пекла пирожки, которые он так любил, и присыпала ломтики картошки мукой так, как ему всегда нравилось.

Я с облегчением чувствовала, что боль немного унялась; я была рядом с объектом своей мучительной, нежеланной любви, но я не вдавалась в размышления. Я просто была на седьмом небе от радости.

Кроме пирожков и картошки я приготовила волшебнику яичницу с беконом, грибами и помидорами. У меня под руками появлялось все необходимое: сливочное масло, молоко – вообще все, стоило только пожелать, да еще и превосходного качества, не отбросы какие. Мое прежнее предубеждение против волшебной провизии испарилось, как только я распробовала ее, хоть и призадумалась, что со мной будет, если я начну питаться так каждый день.

Дом, казалось, воодушевился, учуяв завтрак. Огонь гудел и потрескивал, яйца пузырились в сковородке, ломтики бекона завивались с краев, как застенчивые девчонки, желавшие спрятать лицо. Нашелся даже кофе, такой темный и ароматный, что я могла бы одним запахом выкраситься в брюнетку.

Я скормила пару ломтиков бекона Корнелию; он набросился на них так, словно они были еще живые.

– Через минуту дам еще, – пообещала я. – Только сначала отнесу поднос. Он по утрам в тронном зале? Или в спальне?

Мне представился волшебник в постели, и все мое тело запылало. Болезненные судороги, дома почти нестерпимые, теперь, когда я находилась рядом с волшебником, блаженно утихли, но, кажется, готовы были разгореться снова, стоило мне вообразить себе картину вроде этой. Плохой знак.

– Я же говорю: я не знаю, есть ли у него спальня, – напомнил Корнелий.

– И ты не хочешь улечься ему в ноги, как у меня на кровати?

– Нет. Подозреваю, что ему бы этого не хотелось. Я даже не знаю, зачем он перенес меня сюда. Наверное, думал, что я стану его забавлять. Я жил на улице, был уважаемым бродячим котом, мгновение – и я уже здесь. И с тех пор не покидал дома. Да и не мог.

– А ты пытался?

Может, я тоже оказалась в ловушке?

– Раз или два. Но зачем уходить? Здесь тепло, сухо и к тому же кормят.

– Он играет с тобой?

– Поначалу немного играл. Сотворял мне шаровые молнии, чтобы я гонялся за ними, но я подобрался слишком близко, и они опалили мне усы. Он так и не приноровился. – Корнелий быстро облизал усы. – А жить здесь неплохо.

– Ну ладно. – Я нагрузила поднос тарелками и серебром. Дом сотворил вазу с незнакомыми мне экзотическими фруктами, словно на что-то намекая. На всякий случай я добавила на поднос пару плодов и фруктовый ножик.

Я шла по черному коридору, и сердце стучало, как молот. Сейчас я снова увижу волшебника; я едва сдерживала волнение. Дом снова направлял мои шаги, так что уже через несколько секунд я стояла перед дверью тронного зала.

Насколько я поняла, волшебник со вчерашнего дня не двинулся с места. Он так и помещался поперек трона, задрав ноги и глядя в потолок.

При виде волшебника остатки моего сердца зашлись от радости, и я испытала отвращение к себе. На этот раз волшебник хотя бы немного – еле заметно – повернул голову, когда я вошла.

– Ну? – неприветливо спросил он.

– Завтрак.

– А. – Волшебник тяжело приподнялся на локте и осмотрелся, словно давно привык, что слуги приносят ему по утрам завтрак. – Поставь куда-нибудь.

Как будто здесь можно было что-нибудь куда-нибудь поставить. Пол покрывали грязные тарелки. Мне захотелось сказать волшебнику все, что я о нем думаю, но я стала молча пробираться через этот хлев, как лягушка, которая прыгает с одного листа кувшинки на другой. Наконец я усмотрела черный проблеск и поставила поднос на свободное место – прямо на пол, раз уж стола здесь не предвиделось.

Я никогда еще не подходила к волшебнику так близко, и мое глупое околдованное сердце рванулось из груди. Я представила себе, что ощущаю тепло его тела, чувствую его запах – чуть пряный, незнакомый, зовущий.

Я невольно спрашивала себя, что он думает том, как я выгляжу в новом наряде, который сотворил мне Дом. Хоть бы я в этом платье не казалась приземистым чайничком, на который нахлобучили фасонистый стеганый чехол!

– Можешь идти, – небрежно сказал волшебник и взмахнул рукой.

Я думала, что он наконец поест, хотя мне и жаль было, что я не увижу его лица, когда он попробует папину картошку ломтиками.

Я потянулась за одной загаженной тарелкой, потом за другой и принялась собирать грязную посуду на согнутый локоть. Волшебник ущипнул себя за переносицу, словно от звяканья у него разболелась голова, но мне было все равно.

Так ему и надо – за то, что живет в свинарнике, за то, что притащил меня сюда, чтобы подтирать за ним, пусть даже сам того не желал. При мысли о Па и доме я ощутила болезненный укол. Па всегда мыл и убирал кружку, даже если просто пил чай. «Мама меня правильно воспитала», – говорил он, подмигивая.

Собирая тарелки, я ждала, что волшебник скажет мне что-нибудь, велит быть потише, но он, видимо, по моему лицу понял, что шутить я не намерена. Он просто наблюдал, как я собираю все тарелки, какие смогу унести, а их набралось изрядное количество. Я гордилась тем, какие у меня сильные руки.

– Ты не видела сегодня кота? – спросил наконец волшебник и пристально вгляделся в меня.

Я чуть не уронила все, что было у меня в руках, и повернулась к нему:

– Он на кухне.

– А. Ну хорошо. Я давно его не видел.

– Он здесь. Показал мне вчера, где что.

– А, так ты нашла все необходимое.

Удивительное дело: волшебник, похоже, пытался завязать разговор. Словно орел, который пытается кудахтать. Волшебник не мигая смотрел на меня, а я не мигая смотрела на него, и остатки сердца трепыхались у меня в груди. Может, он начал вспоминать, кто я такая?

Мне вдруг показалось, что если он отхватил у меня кусок сердца случайно, а не по злому умыслу, то это еще хуже. Как когда наступишь в отхожем месте на тряпку для подтирки и случайно вытащишь ее за собой, потому что она прилипла к башмаку. Я ждала, но волшебник никак не показывал, что узнал меня. Просто продолжал пялиться, и все.

О чем он думает? Мне хотелось вспыхнуть и отвернуться, все несовершенства моего лица, казалось, стали во много раз заметнее, но внутри нарастало возмущение. Почему я должна стыдиться и рассматривать носки собственных башмаков, если это он притащил меня сюда? Если ему угодно смотреть и осуждать, то пусть смотрит и осуждает.

– Более или менее, – сказала я. – Большинство предметов, кажется, остались там, куда я их положила или поставила.

– Я построил этот дом, как только достиг совершеннолетия, но он, похоже, зажил собственной жизнью.

Волшебник вдруг насторожился, словно сказал лишнее.

– Да. Нам всем дают Дом, когда мы к этому готовы. И мы вольны поступать с ним по собственному усмотрению.

– Вы – это волшебники и волшебницы? – не отставала я.

Ему вдруг срочно понадобилось вычистить что-то из-под ногтя.

– Кот сказал мне, что вы с Домом – одно и то же, – продолжала я.

– Кот?

Тот факт, что Корнелий обладает даром речи, видимо, стал для волшебника новостью.

– Он сказал, что этот огромный черный Дом вырос вокруг вас, что его сотворило ваше волшебство.

– Лучше бы кот и дальше молчал. – Волшебник явно никак не мог успокоиться.

– Это правда?

– Можно и так сказать. Дом поначалу был частью меня, моей волшебной силы, но потом… зажил собственной жизнью. Что ж, пусть делает что хочет.

– Но вы всегда знаете, чем он занимается?

– Это невозможно. Он так разросся, так широко раскинулся, что я даже не могу сказать, сколько в нем комнат. Теоретически сейчас их число стремится к бесконечности.

– Но снаружи…

– Ты, может быть, заметила, что пространство и время здесь ведут себя по-другому, – перебил волшебник. – Дом гораздо больше, чем кажется снаружи. Я как-то пытался составить план, просто из любопытства, но потерпел неудачу.

Поскольку волшебник, похоже, был не прочь поболтать, я решилась задать другой вопрос:

– Как вас зовут?

От такой дерзости сердце у меня забилось еще быстрее.

Волшебник наморщил лоб и уставился в потолок. Он что, пытается вспомнить собственное имя?

– Оно мне редко бывает нужно, – признался он. – По-моему, что-то на С. Да, кажется, на С. На языке вертится.

Еще одна долгая пауза.

– Сильвестр. Вот.

Ну как человек может забыть собственное имя? Я во все глаза уставилась на него. Да и человек ли он? От этой мысли мне стало неуютно. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга.

– Можешь идти, – сказал наконец волшебник – Сильвестр – и величественно повел рукой.

Я подавила желание закатить глаза и направилась к выходу из тронного зала, старательно удерживая стопку тарелок. До кухни я добралась без приключений.

Там меня ждал Корнелий.

– А я не съел твой завтрак, – доложил он. – Хотя мне хотелось. Не оставляй его без присмотра.

Я села, налила себе кофе и принялась за яичницу. Два ломтика бекона со своей тарелки я бросила на пол Корнелию.

– Вот спасибо, – сказал он.

***

Первый день в Доме выдался странным, но не плохим. Работать мне было не в новинку, я всю жизнь провела в мясной лавке – сначала, пока была мелкой, просто вертелась под ногами, потом, когда подросла, стала распоряжаться за прилавком, – и работа отвлекала меня от странностей моего печального положения. Уборка волшебного Дома не слишком отличалась от уборки любого другого, за исключением того, что нужные мне вещи возникали сами по себе. Я обнаружила, что одна или две комнаты, которые я уже успела исследовать, или исчезли, или переехали в другое крыло Дома, когда я попыталась вернуться в них. Хорошо, что кухня, моя спальня и уборная остались там, где я их расположила.

Кухню я отскребла до зеркального блеска; Корнелий наблюдал за мной. Услышав, что он начал посапывать – тонкий, успокоительный звук, – я стала перебирать кладовую, обдумывая обед и ужин. В роскошной кладовой чего только не было; отлично, я все пущу вход.

За уборкой я думала о том, как все-таки вернуть себе свое. Предположим, волшебник и правда меня не помнит. Он не ждет, что я стану прочесывать Дом в поисках сердца, и я под предлогом уборки смогу обшарить все углы.

Меня все-таки удивляло, что волшебник позволил чужаку так просто войти в его дом, а еще удивляло, что он, кажется, совершенно не интересовался ни моим происхождением, ни моими побуждениями; наверное, я для него была просто еще одной случайной бродяжкой вроде Корнелия. Мы с котом служили волшебнику развлечением в его хаотично устроенных буднях, и он мирился с нашим присутствием.

Прибрав после завтрака на кухне, я тут же приступила к поискам своего сердца.

Я открывала ящик за ящиком, шкафчик за шкафчиком – и краем глаза улавливала, что тут же появляются новые – появляются и никуда не исчезают, когда я к ним поворачиваюсь.

Задача была невыполнимой, но я не сдавалась. Я открывала дверцу за дверцей, чтобы увидеть очередные банки с нездешними пряностями и травами или засохшие продукты; под конец (наверное, у Дома иссякло воображение) передо мной потянулись пустые полки. Я вздохнула и выпрямилась, разглаживая юбку.

Вряд ли волшебник прятал сердца на кухне. Если только он не собирался их съесть, а такое вообразить было тошно. Наверняка волшебные делатели поглощают магию сердец как-то иначе, потому что о других способах мне и думать не хотелось.

– Чем занимаешься? – спросил Корнелий прямо мне в ухо, отчего я подпрыгнула. Он уже пробудился от дремы и примостился на открытой дверце шкафчика.

Чувствуя себя воровкой, я машинально ответила:

– Ничем.

Кот насмешливо фыркнул.

– Ну ладно, – сдалась я. – Послушай, ты не видел здесь… сердца?

– Сердца?

– Или куски сердец. Или еще что-нибудь, что может оказаться сердцем.

– О чем ты? – Корнелий склонил голову набок.

– Сердца. Которые нужны ему для волшебства. Такое средство есть у всех волшебных делателей. Все они забирают частички сердец и с их помощью творят волшебство. Иногда они забирают сердце целиком, а иногда – небольшую часть; бывает, что сердце – это настоящее сердце из плоти, а иногда это, скорее, суть человека. Он волшебник, он каким-то образом забрал мое сердце или его часть, оно где-то здесь, в Доме, и я должна его найти.

Корнелий флегматично мигнул:

– Я не знал об этом. А сердец не видел. И не нюхал.

– Вообще никаких?

– Вообще. Насколько я могу судить, он не удосуживается даже добавлять сердца в мышей, которых я ем.

– Ты уверен?

– Если бы тут где-то было сердце, я бы учуял. Свежая кровь здесь – большая редкость.

Я бросила искать на кухне и пошла бродить по Дому, помахивая метелкой для пыли – на случай, если волшебник станет задавать вопросы. (Хотя ему, кажется, было все равно, чем я занимаюсь.) Итак, другие комнаты.

Они выглядели не столько как комнаты, сколько как живые органы некоего странного, непостижимого гигантского существа. Пол в коридоре вздрогнул под моими шагами, словно лошадь, которая пытается согнать муху с шеи, и я обнаружила, что двигаюсь в незнакомом направлении и смотрю на незнакомую дверь. У ног возник Корнелий, сообразивший, что происходит кое-что интересное.

– Ты видел эту дверь раньше? – спросила я.

– Я обычно не обращаю внимания на двери. Если дверь открывается, я просто нахожу местечко потеплее. Но мне кажется, что этой здесь не было.

Ручка приветливо расположилась прямо у меня под пальцами, словно собака, которая ждет, чтобы ее потрепали за ухом. Я открыла дверь и, сопровождаемая Корнелием, вошла в новую комнату. Завидев низенький длинный диванчик, кот с довольным мурчанием запрыгнул на него и тут же стал топтаться.

– Неплохо, – одобрил он.

Передо мной была спальня. Хозяйская? Мне представился волшебник на сбитых черных простынях, кожа еще белее на фоне сияющей тьмы, гладкие волосы спутались на черной подушке. Запылав, я прижала руку к ребрам, чтобы удержать на месте остатки сердца, которое было готово предать меня.

Но нет, это не спальня волшебника. Эта спальня явно принадлежала женщине. Сердце прекратило рваться из груди, стоило мне подумать о том, что здесь живет другая женщина. И, судя по комнате, красивая. Все здесь было сделано из того же волшебного черного материала, но выглядело изящным, женственным, великолепным.

Я сделала пару шагов, ожидая, что откуда-нибудь протянется огромная ухоженная рука и выкинет меня отсюда, как сбрасывают пушинку с расшитого рукава. Однако рука не появилась, и я стала обходить комнату.

Я провела пальцами по бархатистым черным обоям – черные вороны на голых ветках, – открыла платяной шкаф и стала быстро перебирать висевшие в нем нарядные платья.

Что ж. В новом наряде я казалась себе едва ли не красоткой, но эти платья живо напомнили мне, насколько я, толстуха-коротышка, непримечательна по сравнению с другими женщинами.

Эти платья, тоже черные, чернели переливчатой чернотой скворцов или воронов; из-под черного светилась целая радуга красок, как светится из-под вуали улыбка дамы на портрете. Платья источали запах странных, манящих духов, напоминавших о вечерней жимолости и крепком сладком вине. В талии эти платья были не шире моего запястья. Внизу шкафа я нашла миниатюрные туфельки.

– Кто здесь жил? – спросила я.

– Не знаю, – ответил, не прерывая мурлыканья, Корнелий – похоже, диван оказался мягким. – Наверное, это было еще до моего появления здесь. Я не видел в Доме никого, кроме хозяина.

От ревности меня замутило, как от несвежего жаркого. Я подошла к туалетному столику – легкомысленной вещице на тонких ножках, словно готовых убежать, – и уставилась в зеркало. У него была рама, как у написанных маслом картин, и когда в нем отразилось мое лицо, впечатление, уверяю вас, было весьма странным.

Эта комната заставила меня пережить всю болезненную страсть, которую, как мне казалось, я давно подавила. Я испытала приступ злости на мать. Зачем она умерла так рано? Кто теперь расскажет мне, как ухаживать за кожей и волосами, как одеваться, как заговорить с кем-то, кто тебя привлекает?

А потом я испытала приступ вины, потому что – из-за кого она умерла? Пусть я лучше останусь одна, чем подвергну другого человека проклятию моей несчастливой судьбы. Я повернулась спиной к зеркалу, подошла к кровати и потрогала покрывало. Черное кружево.

– Ты сказал, что Дом станет показывать мне то, в чем у меня возникнет нужда. Как, по-твоему, почему Дом решил, что мне нужна эта комната?

– Откуда мне знать? – ответил Корнелий. – Я всего лишь кот. Наверное, у Дома свои причины.

Я принялась выдвигать ящики и открывать дверцы. Может статься, волшебник прячет мое сердце здесь, среди оборочек и рюшечек своей любовницы. В какой-нибудь расписной шкатулке, как драгоценное украшение в подарок, потому что эта комната явно из тех, что богатые мужчины устраивают для своих любовниц. Я не настолько дура, чтобы решить, будто здесь останавливается во время своих визитов его матушка (если только у него есть мать) – для этого в ящиках слишком много куцей кружевной чепухи. Я обыскала комнату сверху донизу, но не нашла ничего, кроме очередных тряпок.

Наконец я сдалась и вышла, тихо закрыв за собой дверь, словно не желая потревожить невидимую обитательницу. У меня было сильнейшее чувство, что в комнате кто-то есть.

– Значит, она останется на своем месте? Кухня же осталась? – спросила я.

Корнелий опять отговорился незнанием.

Но когда я попыталась снова притронуться к ручке, мучимая постыдным желанием еще раз провести пальцами по мягкой ткани, представляя себе утонченную даму, в эти ткани закутанную, комната уже исчезла.

Дом дал мне возможность, а я ее упустила. Не увидела того, что он хотел мне показать. Или же я слишком ему доверилась, вообразила, что он целиком на моей стороне. Может, Дом просто хотел обидно подшутить надо мной, показав мне всех женщин, которыми я не смогу быть.

Следующая комната, представлявшая некоторый интерес, оказалась куда прозаичнее будуара. Я уже возвращалась на кухню, когда передо мной возникла еще одна дверь и еще одна дверная ручка подставилась мне под пальцы. Я закатила глаза и повернула ручку.

Не знаю, чего я ожидала. Еще одной спальни? Меня бы мало что удивило. Комната, полная тяжело пахнущих черных лилий? Пыточная, увешанная лезвиями и тисками для пальцев? Бесконечный коридор, по стенам которого висят масляные портреты, чьи глаза следят за тобой? Всему этому в черном особняке волшебника вполне нашлось бы место, и еще множество странных вещей поместилось бы сверх того.

Однако перед мной предстала самая обычная комната, хоть и тоже черная; по стенам выстроились запертые деревянные шкафчики, а посредине утвердился простой деревянный стол. Пол, который давно пора подмести, паутина и какая-то картина, закрытая мешковиной. А может, это было зеркало; я не разобрала.

Не успела я шагнуть через порог, как ручка вырвалась из моих пальцев, и дверь захлопнулась, словно от порыва ветра. Я охнула.

– Ты что здесь делаешь? – произнес голос у меня за спиной.

Меня чуть удар не хватил от страха. Я резко обернулась. Волшебник стоял так близко ко мне, что я пришла в смятение. Он взирал на меня, как сытый кот на птичку, – скорее задумчиво, чем с хищными намерениями.

– Ты здесь что-то ищешь.

Значит, он знает, что я хожу по всему Дому. Я уже готова была извиниться, но сумела удержаться.

– Мое дело – прибираться. И я бы не сказала, что что-то ищу. У меня подогнулись ноги, и я схватилась за очередную дверную ручку, вот и все, – сказала я и прибавила как можно беззаботнее: – Я нашла спальню. Женскую, судя по виду.

– Это моей сестры.

Волшебницы? Я, к стыду своему, очень обрадовалась, что это не спальня любовницы.

– Она живет здесь?

– Жила. – По лицу волшебника скользнула непонятная тень.

– Вот как.

Я ожидала, что он велит мне не совать нос куда не следует, но волшебник, молча посмотрев на меня, резко повернулся и пошел прочь. Волосы колыхнулись и снова опустились ему на плечи.

Это продолжалось следующие несколько дней. Мы с волшебником едва разговаривали друг с другом. Когда приходило время завтракать, обедать или ужинать, я входила к нему, сообщала, что на подносе, и уходила. Однако черед пару дней волшебник уже стал заказывать блюда или капризно объявлял, что не любит капусту или мидий.

Мне было абсолютно все равно. Дом обеспечивал меня всем необходимым, и являвшиеся мне продукты казались вполне настоящими. Однако я спрашивала себя, не похожа ли вся эта провизия на мышей, которых Дом творил, чтобы позабавить Корнелия – убедительная, но не такая питательная, как то, что растет на грядке.

Настоящая это была еда или нет, но Корнелий отъелся на моей стряпне. Тарелки больше не громоздились в тронном зале, и пахло там теперь мылом, а не тухлым мясом, что определенно пошло всем на пользу.

С каким наслаждением я отскребала тронный зал начисто в первый раз, видя, как исчезают пятна. Волшебник молча грыз ногти и наблюдал, как я работаю; ни чар, ни заклинаний, призванных ускорить процесс, он не сотворил.

Дорогу я в основном запомнила – если Дом вел себя хорошо и не менял комнаты местами; я привыкла спать в огромной кровати, завернувшись в черное одеяло.

Дом никак не хотел оставить в покое мою одежду, которая день ото дня становилась все богаче и обрастала все новыми изящными прибавлениями; но когда вырез лифа снова стал углубляться, мне пришлось сказать Дому пару слов. Мы сошлись на том, что вырез будет обнажать больше кожи, чем я привыкла, но не опустится настолько, чтобы привести меня в смущение.

Первые дни были… Я бы не сказала, что они обрели какую-то форму, потому что время здесь, в этом непонятном месте, вело себя иначе: то растягивалось, как резина, то снова резко сжималось и закручивалось, сбивая меня с толку и приводя в недоумение, но из этого тумана проступали повседневные дела.

Не могу сказать, сколько прошло дней: живя в Доме, я не видела дневного света – только странный, бесцветный свет, источаемый Домом. Но я знала, что единственный способ следить за ходом времени – это регулярные завтраки, обеды и ужины. Завтрак, обед, ужин, завтрак, обед, ужин, а между ними – чашка чая или кофе.

Когда я жила дома с Па, мы то и дело то кипятили воду, чтобы выпить горячего, то пили это самое горячее, то мыли кружки, готовя их к следующему чаепитию, и я не видела причин отказываться от этой привычки потому только, что теперь жила в доме пороскошнее и в моем распоряжении были чашки пофасонистее.

У волшебника подскочили брови, когда я в первый раз принесла ему чай, но когда я через пару часов вернулась со следующей чашкой, предыдущая была уже пуста, так что он не жаловался.

Не жаловался волшебник и на печенье и кексы, которые я пекла к чаю, – они тоже исчезали довольно быстро.

Я обнаружила, что волшебник сладкоежка: сахарница, которую я приносила к чаю или кофе, оказывалась наполовину пустой, когда я приходила забрать посуду. Потом она, конечно, наполнялась сама.

Говорили мы мало, от случая к случаю. Волшебник отпускал замечания насчет еды, а мне удавалось отвечать. У меня не подкашивались ноги, я удерживалась от признаний в своей неумирающей любви, так что, вопреки заклятию, держалась довольно стойко.

Я и правда хорошо держалась, если не считать ночных рыданий в подушку, когда я тосковала по волшебнику или вспоминала Па. Но я хоть не оглашала своими вздохами весь Дом, как увядающий цветок.

Если честно, меня саму впечатляло, как я держусь: не страдаю по волшебнику самым жалким образом, а приношу посильную пользу, пусть даже вся моя польза сводится к стряпне и попыткам уследить, чтобы волшебник не похоронил себя в склепе из тарелок с засохшими объедками.

Не знаю, где он проводил ночи. Уж точно не со мной. Должна признаться, что, стоя на пороге его дома, я ожидала (или боялась, или надеялась) чего-то более непристойного, чем стряпня и уборка, но в моей спальне ночь за ночью воцарялись тишина и спокойствие, если не считать сопящего Корнелия.

Но все равно в конце каждого дня я забиралась в постель со смесью страха и предвкушения, отчасти надеясь и отчасти боясь, что он придет.

Меня это немного удивляло. Когда волшебные делатели забирали кого-нибудь, мне казалось, что они вольны обладать этими людьми – их душами и телами, – сколько им заблагорассудится. Ведь наверняка даже у волшебных делателей бывают… потребности? Я, разумеется, не ждала, что волшебник швырнет меня на шелковые простыни и набросится на меня, едва я возникну на пороге его дома. Хотя будь у меня другая внешность, то и ожидания у меня были бы другими. Но я все-таки была женщиной, и женщиной зачарованной и оттого полностью преданной ему.

Конечно, я бы ему все позволила. Мне хотелось позволить ему все что угодно. В том-то и состоял весь ужас заклятия. Но волшебник бездействовал, и разочарование смешивалось в моей душе с облегчением.

Может быть, он тайком пускал к себе любовниц, а может, у него имелись какие-нибудь волшебные способы удовлетвориться – более затейливые и доставляющие куда большее наслаждение, чем наш обычный, потно-человеческий.

Конечно, я, лежа под толстым черным одеялом, уделяла время и собственным потребностям, которые никуда не делись. В такие минуты я представляла себе его лицо, не видя в этом ничего странного: он сам виноват, что завлек меня в свои сети.

Я так и не набрела ни на что похожее на хозяйскую спальню и, так как Дом не хотел мне ее показывать, сочла, что мне и не нужно знать, где она находится.

Если бы мне, например, нужно было сменить постельное белье в спальне волшебника, Дом буквально втолкнул бы меня в нужную дверь. Но пока мне требовалось менять лишь собственные простыни, и я стирала их по мере необходимости в корыте у кухонного очага.

Странная это была жизнь, и я до странного быстро привыкла к ней, таская тарелки из кухни в тронный зал и обратно, намыливая, а потом расставляя их в блестящей черной кладовой.

Конечно, я не перестала искать свое сердце. Мне открывались все новые и новые комнаты, словно Дом потягивался после долгого сна. Я обыскивала их сверху донизу, но большинство были пусты, а остальные оказывались набиты черной мебелью в черных тканевых чехлах.

Я видела только те комнаты, которые Дом решил мне показать. Может, он показывал мне ровно столько новых помещений, сколько надо, чтобы создать у меня иллюзию прогресса? Так маленького ребенка занимают карандашом и бумагой, чтобы отвлечь его.

Время от времени я упирала руки в бока и спорила с Домом:

– Ну давай. Где? Где он их держит?

Дом раздувал пламя в очаге или заставлял чайник свистеть, пытаясь заслужить мое расположение. Или отвлечь меня.

– Ты знаешь, где они. Ты все здесь знаешь.

У Дома не было ни лица, ни тела, чтобы принять покаянный вид, но все же ему это как-то удавалось.

Однажды вечером я приготовила волшебнику мясной хлеб по знаменитому папиному рецепту. Я вложила в этот ужин всю свою тоску по Па, работая в этой до безобразия хорошо устроенной кухне, где под рукой было все, чего ни пожелаешь.

Па готовил хлеб из оставшихся мясных обрезков: прокручивал их в мясорубке, смешивал с мукой, водой и мелко порубленными овощами. Получалось нечто вроде кекса, который можно резать на куски, щедро посыпая зеленью. Рулет он подавал с картофельным пюре, вот и я так сделала.

К тому времени как я внесла ужин в тронный зал, чувство безысходности переехало меня вдоль и поперек. Бархатное платье, однако, осталось безупречным, ни пылинки, ни пятнышка соуса после дневных трудов, и почему-то это рассердило меня еще больше.