Текст книги "Там, где крадут сердца"

Автор книги: Андреа Имз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

– Так, значит, поэтому Дом стал таким… какой он есть?

– Да.

Волшебник глубоко вздохнул. Волосы рассыпались по подушке отвратительно безупречными завитками.

– Хотелось бы все же знать, – продолжал он, – что со мной будет, если уж я неспособен исполнить свое единственное предназначение.

– Может, волшебство не ваше предназначение, – сказала я. – Может, вам нужно что-нибудь другое.

– Нет. Меня создали для одного-единственного дела.

– Так пожелал ваш отец. Но почему бы вам не посвятить себя чему-нибудь еще?

– Меня не наделили другими умениями.

– Пусть так, – утомленно сказала я. – Но это же не значит, что вы обречены вечно делать одно и то же. Вы не обязаны исполнять приказы короля каждый божий день ежечасно. У вас ни к чему больше нет способностей – ну и ладно. Научитесь чему-нибудь.

Я говорила резче, чем намеревалась. Последовала еще одна долгая пауза. Волшебник протер глаза.

– Хорошо, – сказала я. – Наверное, вам надо…

– Подожди. – Он потянулся и взял меня за руку. Я остановилась. – Мне потом бывает трудно заснуть снова. Нам, к счастью, надо мало сна, но время от времени отдыхать надо и волшебным делателям. Не уходи.

– Что? – глупо спросила я.

– Посиди здесь, пока я не усну. Мне нельзя оставаться одному сегодня ночью.

Я не понимала слов Сильвестра: его пальцы сомкнулись на моем запястье, тяжелые, драгоценные, как браслет. Волшебник, кажется, понял это и отдернул руку.

– Где? – Я огляделась. – В смысле…

Краем глаза я заметила, что в комнате появилось мягкое черное кресло. Еще одно пушистое черное покрывало соблазнительно свисало с подлокотника.

– Но это не обязательно, – прибавил он, и нотка неуверенности в его голосе убедила меня остаться.

– Ладно.

Я не торопясь устроилась в плюшевом кресле и укрыла колени пледом, так же не торопясь подоткнула его под себя и долго расправляла, чтобы не смотреть на волшебника.

Я чувствовала на себе его взгляд, пока не замерла, а когда решилась поднять голову, он уже лежал, отвернувшись от меня.

– Спокойной ночи, – проговорил волшебник, и свет в комнате погас, словно его потушила большая черная рука.

Глава 12

Я проснулась с болью в шее и кислым привкусом во рту. Стоило мне вспомнить, где я, как глаза распахнулись сами собой.

В уме теснились события предыдущей ночи: вылазка в Устричный переулок, Зацепленные, кошмар Сильвестра. Мне казалось, что за время, которое прошло от заката до рассвета, я прожила тысячу лет. А теперь я в спальне волшебника, подумать только. В его спальне. Хуже того: Сильвестр еще был в постели.

Под моим взглядом он заворочался, и темное покрывало немного сползло, обнажив часть груди. Я замерла, не смея дышать. Заколдованной части меня хотелось забраться в постель, к нему, но остатки разума велели убираться как можно скорее, пока Сильвестр не проснулся или пока я не самовоспламенилась.

Я встала – покрывало скользнуло на пол – и хотела тихонько прокрасться к двери, но по пути сшибла портрет, и он, конечно, с впечатляющим грохотом обрушился на черный пол. Выругавшись, я схватилась за ушибленную ляжку и лишь после этого обернулась. Сильвестр сидел в кровати.

Расстегнутая ночная рубашка раскрылась, и бледная мускулистая грудь предстала передо мной во всем великолепии. Кровь бросилась мне в голову. И еще в одно место.

– Простите, – слабым голосом произнесла я, но взяла себя в руки. Брюзгливость – отличное прикрытие для смешанных чувств, которые пробудил во мне полуобнаженный Сильвестр. – Что вот он здесь делает? Прямо на дороге.

Волшебник моргнул и сказал:

– Исправим.

– Зачем вы вообще его сюда поставили? – проворчала я, растирая пострадавшее место. – Ему место на стене.

Волшебник потянулся и, словно не сознавая, что делает, окончательно сдернул мешковину.

– Ну… – Он провел рукой по губам. – Иногда мне нравится рассматривать его… перед сном.

– Почему? Кто это?

– Может быть, тот самый мальчик, – мягко сказал волшебник. – На портрете. Из того самого времени, насколько я понимаю. Тот же возраст, темные волосы, хотя это мало что значит. Мои сильно изменились. Да и все остальное тоже.

Я уставилась на него. У меня в голове зрела пугающая мысль.

– Изменилось по сравнению с чем? С кем?

– О возрасте я, конечно, могу только догадываться. Могу ошибаться лет на десять, а в таком случае я никак не могу быть этим мальчиком.

– Каким мальчиком? – Я вышла из себя.

Волшебник сжал губы, словно раздумывая, говорить или нет, но потом, кажется, решился.

– Мальчиком, из которого меня сотворили.

От потрясения я чуть не грохнулась на пол.

– Сотворили? Кто вас сотворил?

– Отец сотворил всех нас, – пояснил Сильвестр. – Наверное, он не мог иметь своих детей. А может быть, мог, сотворение волшебных делателей подразумевает иной способ порождать людей. Не знаю. Я никогда не спрашивал.

– Значит, когда вы сказали, что король – ваш отец…

– Я имел в виду, что он сотворил, воспитал нас. Обучил с какими-то своими целями.

Наверное, Бэзил лопнул бы от восторга, разорвав собственный щегольской жилет, услышь он эти слова.

– Значит, вы были маленьким мальчиком? – подстегнула я. – Мальчиком, которого звали Сильвестр?

– Много лет назад. Но я не знаю, правда ли меня звали Сильвестром. И не знаю, кто дал мне это имя. Может быть, отец. Разве уличных мальчишек зовут Сильвестрами? А я наверняка был из уличных. Почти наверняка у меня не было семьи. Никаких сложностей. Понимаешь, так проще.

Так, значит, слухи о сиротах, которые без следа исчезают в городе, оказались правдой, да еще куда более страшной, чем рисовалось нам в детстве. Я моргнула.

– Значит, вас похитили и превратили… вот в это?

– Нет. – В голосе волшебника зазвучало нетерпение, словно я не понимала простых вещей. Может, так оно и было. – Не похитили. Скорее всего, купили, как покупают полено, чтобы что-нибудь из него выстругать, или муку, чтобы испечь из нее хлеб. Пока я рос, отец много лет вытачивал меня для своих целей. Я перестал быть тем мальчиком, как горсть муки в каравае хлеба перестает быть просто мукой.

Интересно, подумала я, что значит быть караваем хлеба, как он выразился, – пропеченного, прекрасного, тогда как мы, остальные, считаемся всего лишь сырым тестом. Смущают ли его вообще такие суждения – или он настолько отдалился от людей вроде нас, что даже не думает об этом? Однако я не могла скрыть своего ужаса:

– Кто же продаст ребенка?

Волшебник взглянул на меня:

– Ты удивишься. В твоей деревеньке такого, может, и не происходит, но в большом городе все иначе.

– И ваш отец покупал детей? Покупал, чтобы сделать из них… вас? И ваших сестер?

– Да.

Я посидела, обдумывая его слова, и спросила:

– Зачем вы мне это рассказываете?

Он посмотрел на меня:

– Ты рассказала мне о своей матери.

– Значит… Это портрет того, кем вы были? – медленно проговорила я.

– Может быть. Я нашел его на рынке. Художник сделал несколько набросков с местных ребят, а через много лет решил продать кое-какие старые холсты. Этот показался мне очень похожим, и я решил, что это он и есть.

Я снова всмотрелась в портрет. Никакого сходства я не заметила, но, с другой стороны, совершенное лицо Сильвестра и выглядело не вполне человеческим. Оно точно не напоминало ни одно лицо, какие мне случалось видеть. Лица моих односельчан-мужчин с годами все больше походили на проросшую картошку.

В голове теснилось множество вопросов, но мне не хотелось расспрашивать волшебника слишком уж настойчиво: я боялась, что он замкнется.

– Вы сказали, что ваш отец сотворил вас. Как?

– Это был сложный процесс. Он создал всех нас. Меня. Клариссу. Других моих сестер. Всего нас тринадцать. После превращения мы обрели волшебные способности, а потом отец много лет учил нас обращаться с ними. Потом мы пришли в возраст, и отец счел, что мы готовы к самостоятельной работе.

Значит, не меньше тринадцати детей были украдены или куплены, а потом в ходе некоего магического процесса – от этого безобидного, казалось бы, слова у меня свело желудок – превращены в могущественных волшебных делателей.

– И вы были единственным мальчиком?

– Не единственным. Но единственным, который… сумел научиться. Отец и раньше пытался обучать детей мужского пола, но, видимо, я оказался единственным, кто «впитал», как он выражался. Думаю, он не ожидал этого от меня. Двенадцать – прекрасное надежное число. А тринадцать…

– «Впитал»?

– Вероятно, прочие попытки с треском провалились.

– А что произошло с детьми, которых он использовал? У которых не получилось?

– Не знаю. Он мне не говорил.

Противно было думать, что́ это может означать. Я передернулась. Как можно смотреть на ребенка как на предмет купли-продажи – хуже того, как на что-то, что можно разобрать и собрать заново? Вряд ли «неудачные» дети снова радостно разбежались по улицам, вернувшись к прежней жизни, полной щенков и тачек с яблоками.

Я снова уставилась на портрет. Я понятия не имела, вправду ли это тот мальчик, которым был когда-то волшебник, но понимала, почему портрет его так притягивал.

В портрете жила душа. Как будто ребенок, послуживший моделью, сидит там в заточении и только и ждет, когда можно будет выскочить и снова гоняться за лягушками в пруду или предаваться другим подобным развлечениям. Этому ребенку явно не хотелось сидеть наряженным как кукла в затхлых комнатах и забавляться с красивыми безделушками.

Трудно было представить себе волшебника мальчиком, но еще труднее было представить себе его сестер девочками. Они, наверное, тоже были когда-то обычными детьми, но их несколько невообразимых лет трансформировали и учили, пока они не стали взрослыми и не превратились в красивых и ужасных существ.

– Я… мне очень жаль, – сказала я.

Я не могла представить себя на месте мальчика, которого забрали и исказили до неузнаваемости, мальчика, у которого вместо отца был человек, сломавший его. Я подумала о Па, о том, какая я счастливая. Была.

Сильвестр так и глядел на портрет.

– Я пойду, – сказала я. – Завтрак.

Ослепленная собственной находчивостью, я прокралась к двери и дальше, к себе, словно и правда тайком возвращалась после греховной ночи.

Я была бы не прочь немного согрешить.

***

Добравшись до своей комнаты, я умылась и переоделась. Дом уже приготовил мне очередной искусно сшитый черный наряд. Корнелий, который спал на моей кровати, услышав плеск воды, зевнул и потянулся.

– Где ты была?

Кот казался совершенно невозмутимым, но я все-таки вспыхнула от стыда и угрюмо ответила:

– В спальне волшебника. Ему приснился кошмар.

– Так вот в чем дело! Все закончилось гораздо быстрее, чем обычно.

– Я его разбудила.

– Ну и хорошо. Я даже смог поспать.

Я решила, что тоже могу прилечь. Ничто не заставляло меня жестко придерживаться обязанностей, которые я сама на себя взвалила, – за исключением моей рабской преданности волшебнику.

Но не сойти с ума я могла, только придерживаясь своих повседневных занятий с почти религиозным рвением. Одеться и приготовить завтрак все же лучше, чем лежать в кровати, чувствуя, что мозги плавятся, как масло на сковородке.

Итак, я узнала, что волшебных делателей не столько рождают, сколько создают, и они не вполне человеческие существа – их сотворили из уличных ребятишек, а сделал это ни много ни мало «отец» Сильвестра, который потом учил их, пока они не выросли. Каким же могуществом надо обладать, чтобы взять одного человека и сделать из него нечто совершенно другое, сотворить из него существо, способное похищать сердца и колдовать?

Странно, но мне было жаль Сильвестра. Я твердила себе, что во мне говорит заклятие, что это заклятие связало и поработило меня, заставило чувствовать связь, которой попросту не существует… Но, по-моему, она все же стала более реальной – просто потому, что я день за днем проводила рядом с волшебником, разговаривала с ним.

Любовь и собачья преданность, может, и являли собой иллюзию, наведенную чарами, но рядом, как лоза вокруг дерева, проросло что-то еще. Это было неизбежно. Нельзя жить рядом с человеком, видеть его каждый день – и не испытывать к нему никаких чувств, ни хороших, ни плохих. Во всяком случае, мне казалось, что я так не смогу.

Да, меня привязывали к волшебнику чары, но в то же время я ощущала, как во мне растет сочувствие и даже симпатия к человеку, который стал волшебником – или к маленькому мальчику, к муке, из которой, как выразился Сильвестр, испекли хлеб.

В задумчивом молчании я, гремя сковородками и попивая чай, приготовила завтрак, а обрезки бросила Корнелию. Руки у меня слегка тряслись, и я немного забрызгала свое красивое новое платье горячим маслом. От пятен, как всегда, не осталось и следа.

Закончив, я, как обычно, нагрузила поднос тарелками – картошка, хлеб, яичница с беконом, – налила чай – одну чашку волшебнику, одну себе – и понесла завтрак в тронный зал.

Когда я вошла, сердце громко забилось от предвкушения. Может быть, теперь Сильвестр будет относиться ко мне по-другому? Откроется мне еще больше?

Ничего он мне не открылся. Волшебник опять распростерся на троне, вертя в пальцах маленькую шаровую молнию. Когда я вошла, он даже не взглянул на меня, хотя я медлила, хлопоча с чашками и плошками дольше обычного. Я даже демонстративно прочистила горло, но волшебник не пошевелился. Наконец я поняла, что он не заговорит, и ушла.

Наверное, я чувствовала облегчение. Да, я все еще самым жалким образом страдала по Сильвестру, и, потребуй он, чтобы я воткнула себе в голову мясницкий нож, я бы воткнула, но он, слава богам, этого не сознавал. Я была как Корнелий – всегда рядом, готовая составить ему компанию, к тому же я имела некоторую ценность в хозяйстве, а большего ему и не требовалось.

Я презирала себя за это, но и с меня уже было достаточно, как бы часто я ни лежала без сна в своей черной постели, с такой страстью желая его поцелуев и рук, что кожу начинало жечь, словно я угодила в муравейник.

Теперь по ночам я прислушивалась – не раздастся ли еще крик, признак того, что волшебника мучают кошмары, но ничего не слышала.

Все осталось, как было, только теперь в конце каждого дня, когда я приходила после ужина забрать пустые тарелки, Сильвестр просил меня рассказать еще что-нибудь про мою деревню. Я с радостью повиновалась. В конце концов, эти рассказы копились во мне лет двадцать; волшебник считал, что чем они глупее, тем лучше.

Я гнала от себя желание приукрасить ту или иную историю, потому что больше всего волшебника привлекала их обыденность. Она определенно была совсем другой, чем обыденность Дома или его самого.

Волшебника, например, куда больше позабавила повесть о том, как добрый муж Прыщ выставил себя на посмешище в истории с дочкой пекаря, чем мой рассказ о рождении двухголового теленка. Теленок-уродец занимал деревню несколько месяцев, но волшебник, услышав о нем, лишь поднял бровь и попросил повторить сагу о потасовке в кабаке.

Он слушал, как ребенок, которому рассказывают сказку перед сном, и, как ребенок, требовал, чтобы сказка каждый раз звучала одинаково, с одними и теми же подробностями. Он даже поправлял меня, если я что-нибудь забывала.

Должна признаться, я радовалась его вниманию, пусть и недолгому. Чаще всего Сильвестр слушал. Растянувшись поперек кресла и предаваясь какому-нибудь бессмысленному занятию – подбрасывал и ловил мячик или играл в веревочку, – но я видела, что он не пропускает ни слова.

Может, он и творил свои безделушки с какими-то колдовскими целями, но, подозреваю, ничего зловещего в них не было. Волшебник напоминал мне избалованного мальчишку, которому разрешают сидеть дома сложа руки, хотя стоило бы выпроводить его на улицу, играть с друзьями, чтобы он не путался у матери под ногами.

Думаю, что мне была бы отведена роль матери.

Я рассказывала о своей жизни, пока меня не начинало тошнить от собственных слов, однако о себе волшебник говорил мало. Может быть, он уже пожалел, что так открылся мне после того кошмара. Я не настаивала, хотя понимала, что придется, если только я в ближайшие дни не найду свое сердце сама. Меня пугала сама мысль об этом.

А еще Зацепленные ждали от меня, что я найду сердца и для них – любые сердца, – и даже если так и не найду свое, смогу заменить свое чужим; во всяком случае, так считали Зацепленные. Не знаю, разделяла ли я их веру в ту загадочную личность и в процесс, который, как предполагалось, должен послужить ключом к их исцелению, но их отчаяние я понимала вполне.

***

Однажды утром, через четыре или пять дней после моего визита к Зацепленным, раздался такой грохот, словно Дом грозил обрушиться.

– Ты что, не пойдешь? – спросил Корнелий, появившись словно из ниоткуда.

– Куда не пойду?

– Открыть дверь.

– Так это дверь?

Интересно, кто же с такой силой стучался. Очередные просители, которым понадобились заговор или приворот? Но они-то точно не станут ломиться без разрешения.

Я потопала к двери и распахнула ее, готовясь обрушить свое раздражение на того, кто за ней окажется, но, разглядев, кто пришел, обомлела.

Я уже привыкла быть почти невидимкой в доме волшебника. В моей комнате не было зеркал, что меня более чем устраивало, а Корнелий не смел отпускать замечаний насчет моей внешности, пока в его миске каждое утро появлялся кусок бекона. Что же касается волшебника, то я с таким же успехом могла быть предметом черной меблировки в его доме.

Однако в ту минуту, стоя на пороге, я снова почувствовала всю свою заурядность: передо мной было самое красивое лицо, какое только можно вообразить, тонкое, как поэма. Передо мной стояла волшебница, которую мы встретили на рынке. Кларисса.

Оттого, что я стояла лицом к лицу с ней, близко-близко – может, она чувствует мое дыхание? – у меня закружилась голова. Меня, наверное, слегка зацепило: я обнаружила, что схватилась за дверной косяк.

Не сказав ни слова, Кларисса, шурша шелками, протиснулась мимо меня, и Дом открылся ей как старой знакомой.

Я уловила аромат, оставшийся после нее: странные ночные цветы и повисшая в воздухе загадка ее кожи. Запах был знакомым, и я вспомнила пропитанные ароматом платья из загадочной спальни.

Кларисса шла по коридору – она точно знала, куда направляется, – а я, раскрыв рот, смотрела ей вслед. По пятам за ней шел слуга, но я едва замечала его – так меня ослепила волшебница. Он тоже на меня не смотрел и не сводил глаз со своей госпожи.

– А, опять эти, – заметил Корнелий, внезапно возникший у моих ног. – Я тебе говорил.

Я все еще едва дышала от такой красоты и ничего не могла ему ответить. Конечно, я ее помнила.

– Скоро пройдет, – понимающе сказал Корнелий. Он плюхнулся на черный пол и стал вылизывать хвост, придерживая его лапой. – Я подожду.

Кот оказался прав. Да, волшебница поразила меня, но как только она скрылась из виду и я перестала ощущать ее запах, я снова почувствовала лишь привычное, вызванное чарами Сильвестра потягивание в сердце и легчайший след, оставленный духами волшебницы.

– А ты ничего не чувствуешь? – спросила я, когда снова обрела способность говорить.

– Нет. Ни капельки, – ответил Корнелий. – Но я вижу. Как облачко. Как пыльцу. А еще я все чую. Чары действуют только на людей.

Мне в голову пришла ужасная мысль.

– А вдруг она забрала еще? – Я глупейшим образом схватилась за лиф платья и оттянула ткань, словно набрала за пазуху черники и боялась ее рассыпать.

– Что забрала?

– Еще моего сердца!

Корнелий бросил на меня испепеляющий взгляд.

– Именно это они и делают, – напомнила я ему.

– По-моему, ты неплохо выглядишь.

– Неважно, как я выгляжу. – Я погладила себя по груди. – Хотя чувствую себя как обычно.

– Значит, с тобой, наверное, все в порядке.

– Спасибо, ты очень любезен, – сказала я и направилась на кухню. – Пойду заварю им чай.

– Не надо, – сказал Корнелий. – Они поболтают, и она уйдет.

– Не в чае дело. Я хочу послушать, о чем они говорят. И мне нужен предлог.

На кухне, пыхтя от неудовольствия, нехотя кипел чайник. Я немного встряхнула его, чтобы напомнить, кто здесь главный.

Чашки и блюдца попрятались от меня в шкафчик, но я отловила их и заставила выстроиться на подносе, а потом, уперев руки в бока, строго смотрела на духовку, пока она не испекла мне целый противень печенья с тмином. Духовка слегка сожгла печенье с краю, но оно все равно вышло довольно вкусным.

На минуту я стала смешна самой себе: хлопочу с чаем и печеньем, как какая-нибудь женушка, которая принимает у себя в доме священника.

– И смотри мне, без шуток, – сказала я Дому. – Понятно?

Последовала пауза, а за ней общее неохотное согласие. Я направилась к тронному залу. Дом, словно в знак протеста, снова удлинил коридор, размотав пол у меня под ногами, как клубок шерсти, до которого добрался котенок. Я не знала, даст мне Дом войти в тронный зал или нет; он, похоже, и сам еще не решил, но когда я подошла к двери, та открылась вроде бы как обычно.

В зале я сразу уловила аромат духов волшебницы. У меня закружилась голова, но на этот раз ненадолго. Интересно, почему? У меня выработалась устойчивость к ним? Или я уже зачарована одним волшебником и эти чары хранят меня от других?

Я с некоторым злорадством отметила, что Сильвестр даже в присутствии гостьи не сел как положено. Кларисса сотворила себе нарядное креслице из чего-то, похожего на хрусталь; на нем она и устроилась, царственно прямая, со сложенными на коленях руками. Волшебник по-прежнему валялся поперек своего черного трона, как марионетка с перерезанными нитками. Волосы упали ему на глаза.

Он, как всегда, смотрел в потолок, а волшебница созерцала его великолепными неестественными глазами, которые формой и цветом напоминали гладкий, только что развернувшийся лист. Слуга стоял позади нее, сцепив руки перед собой и склонив голову. Жизни в нем было не больше, чем в каком-нибудь грибе.

Я стала топтаться вокруг них с подносом, который можно было поставить только на пол. Заметив мои затруднения, Кларисса бросила на меня взгляд и сотворила такую же хрустальную колонну, похожую на красивый кубок для вина; колонна выросла из черного пола, как цветок.

«Наверное, – подумала я, – этот хрусталь для нее все равно что черный камень для волшебника, раз уж у них у всех имеется свой материал». Может статься, у нее где-нибудь в городе замок из этого же искрящегося хрусталя, подобный Дому волшебника.

Я специально поставила поднос со стуком, чтобы они обернулись. От взгляда волшебника у меня заколотилось сердце, но он тут же отвернулся, словно личная служанка всегда приносила ему чай с печеньем, когда у него появлялись гости, так что и смотреть особо не на что. Кларисса взглянула на меня, как сова на ласку.

– Что это? – спросила она, жестом указывая на меня. – Оно открыло дверь.

– Да? Обычно дверь открывает кот.

– Оно не кот.

Я прикусила язык, чтобы не огрызнуться. Хотелось услышать ответ волшебника.

– Это Фосс. – Он указал на меня. – Она ведет хозяйство.

– Тебе не нужна прислуга.

– Была бы не нужна – Дом бы ее не сотворил.

– Дом и не сотворил… это. – Волшебница окинула меня с ног до головы зеленым взглядом.

– Наверное, он привел ее сюда. Я тут ни при чем.

– Сильвестр, оно явно явилось Оттуда.

Тут волшебник взглянул прямо на меня, и меня снова поразила красота его глаз. Я выдержала взгляд всего секунду, а потом уставилась в пол, со стыдом представив себе выражение своего лица. Но Кларисса наверняка все разглядела; когда я снова подняла глаза, она смотрела на меня с насмешливым сочувствием, какое я видела на лицах деревенских девушек, когда страдала по Арону.

Деревня! Я вдруг все вспомнила и теперь была готова поклясться, что Дэва увезла именно Кларисса. Я уже говорила, что все эти безупречные красавицы мало чем отличались друг от друга, но теперь мне вспомнились разговоры о сияющих золотых волосах, похожих на шерсть, расчесанную для прядения, и изжелта-зеленых глазах, таких ярких, что почти не видно белка, – одна только радужная оболочка. Это она указала на Дэва в тот день и увлекла его за собой на погибель.

Волшебница, должно быть, разглядела в моем взгляде кое-что еще, кроме привычного ей неприкрытого обожания, потому что сузила глаза.

– На что оно смотрит? – поинтересовалась она, но все же потянулась за печеньем.

– Осторожно, – злобно предупредила я. – Горячие.

Я не ожидала, что Дом встанет на мою сторону, однако он продемонстрировал утешительную лояльность: от печенья пошел легкий пар. Волшебница обожглась, уронила печенье на колени и сунула пальцы в рот. Слуга скривился, словно ему тоже стало больно.

– Можешь идти, – раздраженно распорядилась Кларисса.

Я вскинула брови, но волшебник неопределенно взмахнул рукой, словно соглашаясь с сестрой, и я потащилась к двери. Но когда я оказалась в коридоре, Дом на свой манер оказал мне услугу, сотворив узорчатую замочную скважину, которой раньше не было. Он словно пытался снова завоевать мое расположение, хотя до этого вредничал.

Я приложила ухо к двери и услышала слова волшебницы:

– Я и правда не понимаю, какая необходимость держать это создание.

– Она просто явилась сюда, и все.

– Что ж, по крайней мере, здесь стало чище, – заметила волшебница, снимая воображаемую пылинку с безупречной юбки. – Однако будь осторожнее. Очень неразумно держать их при себе слишком долго. Они… прилипчивые. Помнишь, что случилось с Отцом? Когда он попытался держать их? Ничего не вышло.

– У тебя же есть. – Волшебник указал на слугу.

– Да, милый, но я регулярно меняю их. Этого я держу всего с месяц, а он уже наполовину израсходован.

Израсходован?

Я почти услышала, как Сильвестр пожал плечами.

– Я ее сюда не приводил. Может, прекратим этот разговор? Скучно.

– Ты, наверное, сам не заметил, как зацепил ее, – сказала сестра. – Я просто призываю тебя к осторожности. Сейчас она тебе, может быть, в новинку, но если ты не собираешься сорвать ее сердце, нет смысла держать ее здесь.

Волшебник вздохнул:

– Так зачем ты приехала?

– Мы тревожимся за тебя.

– Кто «мы»?

– Твои сестры.

– Какая-то одна или все скопом?

– Все двенадцать, Сильвестр.

– Сколько же у меня сестер, даже смешно, – сказал он, изучая грязь под ногтями.

– Ты мало собираешь. – Волшебница сложила ладони, соединив безупречные ногти. Сильвестр тяжко вздохнул. – Даже не мало, а вообще ничего. От нас ожидают, что мы будем приносить определенную нам долю. Ты сам это знаешь. А сейчас от нас требуется еще больше.

«Определенную нам долю?» – пронеслось у меня в голове.

– Я же только начал, – сонно возразил волшебник.

– Да, ты пришел в возраст всего несколько месяцев назад. Но король многого ожидает от тебя, нашего единственного брата.

– Я не люблю ездить в деревни. Там скучно. И пахнет навозом.

Кларисса нетерпеливо фыркнула:

– А целыми днями сидеть в кресле не скучно?

– Мне нравится это кресло.

– Ты же притащил эту уродину из какого-то медвежьего угла, значит, по крайней мере туда ты ездил? Но одного сердца недостаточно. Отец не торопил тебя, когда ты учился, но он ждет, что теперь ты станешь добывать не меньше сердец, чем все мы.

– Говорю же – я ее сюда не притаскивал. Она сама явилась.

– Ты что, вообще ничего у нее не взял? – Кларисса выпрямилась, голос ее стал пронзительным. – Сильвестр, она живет в твоем доме. Тебе не надо даже вылезать из твоего драгоценного кресла. Предъяви Отцу на следующей встрече хотя бы одно сердце. Ему этого будет достаточно. Пока.

– Сердце Фосс? – Судя по голосу, эта мысль напугала Сильвестра. Когда он произнес мое имя, я прикусила губу.

– Она все равно уже здесь. Удобно. Начни хоть с чего-то.

Волшебник вздохнул и побарабанил пальцами по подлокотнику трона.

– Не хочешь – не забирай сразу все, это не обязательно, – продолжала Кларисса. – Иногда полезно иметь одного из них рядом, на случай необходимости. Посмотри на Колина. Но нельзя долго оставлять это существо нетронутым. Просто бери время от времени понемногу, словно отпиваешь из бокала. Она вряд ли заметит.

С моего наблюдательного поста Колина не было видно, только тень, но, насколько я могла разобрать, он не шелохнулся.

– Может, конечно, оно уже усохло, – сказала волшебница. – С этими дурнушками или так, или так. Или они перезрели и готовы, потому что никто их еще не сорвал, или уже высохли и горчат. Но в любом случае это лучше, чем ничего.

– Слушай, оставь меня в покое, ладно? Поезжу по деревням, найду одно. Завтра или послезавтра.

– Сильвестр, этого недостаточно. – Волшебница встала, шурша юбками. – Мы в отчаянном положении. Сейчас каждый из нас должен приносить больше. И ты в том числе. Начни, ради бога, с этой девицы. Тебе пора что-нибудь предъявить королю.

Сами понимаете, после услышанного мне абсолютно не хотелось попадаться на глаза ни волшебнице, ни волшебнику. Я бы не удивилась, если бы Кларисса, едва выйдя из зала, проткнула бы мне кожу острыми ногтями и вытащила сердце, как косточку из абрикоса.

Я поспешно отретировалась на кухню, где укоризненно, словно говоря: «Я тебя предупреждал», свистел чайник.

Я стояла у плиты и пила чай, размышляя над услышанным. Что ж, кое-что прояснилось. Волшебник понятия не имел, что каким-то образом зацепил меня, – мысль, которая принесла мне одновременно облегчение и муку. Я просто репей, прилепившийся к его плащу; нечто случайное, вроде плода, стравливать которые мои незамужние односельчанки бегали к знахарке.

Но кое-что сбивало меня с толку. Волшебник сказал сестре, что не забрал мое сердце; и сказал, кажется, честно, однако меня совершенно точно зацепило, иначе я не пришла бы сюда. Может, какая-то часть моего сердца пристала к нему и теперь болтается где-то в доме, а Сильвестр и не знает? А может, мое сердце осталось целым и я просто попала под действие другого заклятия? Или он врет? В конце концов, с чего мне ему верить?

Через несколько минут после того, как я закрылась на кухне, туда, к моему удивлению, вошел грибоподобный слуга. Он, открыв рот, повел стеклянными глазами во все стороны, а потом остановил взгляд на мне. Слуга продолжал молчать.

– Чего тебе? – огрызнулась я спустя минуту.

Прежде чем заговорить, он подвигал языком во рту, словно вспоминая, как тот действует, и наконец сумел выговорить:

– Госпожа требует травяного чая.

Кухонный стол подтолкнул меня. Я повернулась; на стене уже сотворился черный шкафчик. Со вздохом распахнув дверцу, я увидела свисающие с крючков ряды трав, аккуратно перевязанных бечевкой. Разумеется.

Я взяла пучок, налила воды в чайник, поставила на огонь, поглядывая при этом на слугу. Когда он не двигался и не говорил, то казался странно безжизненным, словно игрушка, которую надо завести ключиком.

– Значит, ты живешь у волшебницы, – начала я, делая вид, что с трудом развязываю бечевку – мне не хотелось, чтобы слуга сразу ушел. Он молчал. – Как тебя зовут?

– Колин, – произнес он после долгой паузы.