Текст книги "Там, где крадут сердца"

Автор книги: Андреа Имз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

Какой же он был юный. Мне вспомнился его рассказ о том, как мать била и ругала его и какой совершенной и любящей по сравнению с ней показалась ему волшебница. Нэт упал и свернулся, как малыш, который прилег поспать.

Волшебницы выхватывали из Зацепленных жалкие остатки сердец: последние гниющие исчезающие малые кусочки, за которые их хозяева так долго цеплялись в надежде излечиться. Клочья сердец летали по всей таверне, словно обрывки пряжи на колесе. Все было как в кошмарном сне.

Корнелий, не заботившийся больше о том, чтобы оставаться в укрытии, выпрыгнул из кармана и куснул меня за ногу, призывая бежать. Я схватила Колина за руку, и мы втроем бросились к черному ходу. Точнее, бросились мы с Корнелием – у Колина заплетались ноги.

Он сильно замедлял наши передвижения, но я готова была во что бы то ни стало защитить его. Колин стал в моих глазах воплощением всего, во что я могу превратиться, если не поберегусь, и я не желала бросать его.

Кларисса заметила меня. Острый взгляд зеленых глаз вонзился мне в спину, как нож. Я невольно обернулась, чтобы посмотреть на нее, притянутая сосредоточенным выражением ее лица, ее красотой, и увидела, как она протянула украшенный кольцами палец с раскрашенным ногтем, который казался мне неестественно длинным и заостренным, и указала на меня.

Я ждала, когда мое собственное сердце вырвется из груди яркой лентой. Кларисса явно ждала того же, и некоторое время мы таращились друг на друга в почти комическом недоумении: ничего не происходило. Потом волшебница испустила вопль и согнулась, схватившись за живот, словно желудок ее вдруг свело болезненной судорогой.

Я понятия не имела, что с ней, но ее замешательство и боль давали нам фору. Я толкнула Колина по лестнице перед собой, пока Кларисса не погналась за нами.

Поднявшись по ступенькам, я задумалась. Что дальше? Мы не в Доме волшебного делателя, «думать вбок» тут не получится.

Можно спрятаться, а можно выпрыгнуть в окно и убежать. Насколько я понимала, других путей к спасению у нас не было, да и эти оба ни к чему бы не привели. Если мы спрячемся, нас найдут, а догнать сумеет даже самая медлительная волшебница. Я задумалась, стоя у открытого окна. Когда Колин схватил меня за руку, я подскочила на фут – решила, что до меня добралась Кларисса.

– Оставь меня здесь, – проскрипел он.

Я в первый раз за весь день услышала его голос. Я потянулась к нему, но Колин отдернул руку – холодную, как я заметила по его хватке.

– Не будь дураком! – шепотом закричала я. – Она убьет тебя!

– Он и так уже мертвец, – сказал Корнелий, который ждал у моих ног. – Он прав. Нам надо идти.

Да и мы тоже могли считать себя мертвецами. Непонятно только, почему еще не умерли.

– Я не могу его бросить, – сказала я.

Но я уже слышала и даже ощущала, как Кларисса поднималась по лестнице; жар медленно нарастал, словно поднималось само солнце. Я в последний раз с беспомощным отчаянием взглянула на Колина и оставила его. Неграциозно выпрыгнула в окно, шлепнулась, как мешок картошки, чудом не подвернув лодыжку. Корнелий, конечно, приземлился легко, как горстка пепла.

Мы бежали по нелепо обыкновенным улицам, сырым, вонючим – пока мы были в таверне, пошел дождик. Бежали со всех ног, точнее, я бежала со всех ног, Корнелию же приходилось замедлять шаг, чтобы не отрываться от меня.

Однако происходило что-то странное. Я старалась изо всех сил, но бежала, кажется, все медленнее, словно брела через густой суп или мед. Бешено выбрасывала вперед руки и ноги, пытаясь протолкнуться через то, что их удерживало, но только все больше увязала.

– Ты чего копошишься? – прошипел Корнелий.

– Я не копошусь! Во всяком случае, я не нарочно.

Туман казался темнее и гуще обыкновенного, он закрывал мне рот и нос, словно кто-то зажал их мокрой тряпкой. Ощущение неприятно напомнило мне, как Зацепленная мочила и отжимала тряпку, которую прикладывала к потному лбу Джола. Та тряпка воняла точно так же.

– Это не настоящий туман, – сказала я Корнелию. – Что-то не так.

Кот прижал уши. Мы вместе всматривались в сгущавшуюся дымку, такую плотную, что даже очертаний домов стало не разобрать. Звуки зазвучали приглушенно. Немногочисленные прохожие и вовсе исчезли, то ли напуганные туманом, то ли похищенные им.

А вдруг мы с Корнелием остались одни в этом пустом городе? Пробираться сквозь туман становилось все труднее; под конец я уже не могла сделать ни шагу и остановилась. Светились круглые глаза Корнелия; он смотрел на меня не мигая.

Туман сгустился в какие-то формы. Сначала я приняла длинные высокие очертания за фигуры, но потом они стали больше походить на лезвия, серые на фоне темноты. Парные, как у ножниц, они открывались и закрывались, холодные, острые.

– Корнелий, – еле слышно сказала я, – ты не знаешь, что это? Привидения? Тени?

– Не знаю.

Их были десятки. Сотни. Теперь я отчетливо видела, что они парные, но сколько бы ни задирала голову, не могла разглядеть, где соединялись лезвия. Они пощелкивали, открываясь и закрываясь, и приближались к нам, разрезая туман. Что они – механизмы или живые существа?

Фигуры были неприятно похожи на людей, то и дело меняющих форму: безголовые, они в следующую минуту становились безрукими. Они напоминали мне цепочки бумажных человечков, которых я вырезала девчонкой, – неуклюжие, неопределенные, кривые.

– По-моему, они выглядят и пахнут вполне реально, – сказал Корнелий.

– Пахнут?

– Призраки не пахнут, я их немало повидал. Эти настоящие, кем бы ни были.

– И чем они пахнут?

Хотя я уже знала, что ответ мне не понравится.

– Серой. И костями.

– Прекрасно.

Тут я и сама учуяла серу. Фигуры окружили нас, невероятно высокие и острые, они стригли туман на вертикальные ленты, которые сплетались в воздухе в призрачную тюремную решетку.

– Беги! – мяукнул Корнелий.

– Не могу.

Я с трудом двигала губами, язык заплетался, как у пьяной. Моргнула – и веки опустились на пересохшие глазные яблоки медленно, как закатное солнце. Я застыла в янтаре, меня кружило в липком масле, словно сердце в банке. Мир вокруг сделался густым и тягучим.

– Корнелий…

Я хотела сказать ему: «Беги, если еще можешь бежать!» – но не успела. Ужасная, высасывающая жизнь медлительность поднялась к животу, потом к груди. Дышать стало все равно, что втягивать легкими патоку. Сердцу с каждым ударом приходилось делать усилие, и когда веки мои наконец закрылись, я почувствовала облегчение.

Глава 16

Я проснулась напуганная, ничего не соображающая. Не так, как со сна, когда плохо осознаешь реальность и в голове муть, а как будто мозги выскребли дочиста особым ножом. Я чувствовала, что из моей жизни вылетел изрядный кусок времени, но должно же быть что-то на месте провала. Я то и дело возвращалась к этому месту, трогая и шевеля его сознанием, как трогают языком пустоту, оставшуюся после выпавшего зуба.

В глазах полыхнуло несколько молний подряд, после чего взгляд сфокусировался, сердце резко дернулось вбок и, кажется, забилось снова после этого страшного ничего. Дыхание тоже было неровным, прерывистым, меня трясло – я даже испугалась, что вообще не смогу больше дышать спокойно.

Раньше я не понимала, каким плотным и насыщенным может быть сон, даже если тебе ничего не снится. До этого страшного утра мне казалось, что вот закроешь глаза – и провалишься в небытие. Теперь, попав в небытие на самом деле, я поняла: когда ты спишь, ты все-таки жива.

У снов есть глубина, плотность, цель. В том жутком месте, куда я провалилась, ничего этого не было. Я даже затосковала по прежним ночным кошмарам, в которых бродила по длинным черным коридорам, отбрасывая от лица извивающиеся лозы.

Теперь же, проснувшись, или что там могло сойти за бодрствование, я силилась вспомнить простейшие вещи – кто я, как меня зовут – и ничего не могла наскрести в памяти. Мое сознание распалось на куски, словно вчерашние чудовища изрезали его на лоскуты. Одно было хорошо в этом небытии: я забыла все события последних месяцев за парой исключений; благословенное облегчение.

Сердце в кои-то веки ощущалось обычно, и я стала думать, какие заказы нам с Па предстоит обработать утром. Я надеялась, что охотничий сезон еще не настал и нам не придется разделывать оленей и перепелок: при взгляде на их темные дикие глаза мне становилось немного грустно.

Разумеется, облегчение длилось всего минуту; потом судорожная боль в груди напомнила, что Сильвестр наслал на меня чары, обрекая полюбить его; что я оставила Па и всю свою жизнь, чтобы потащиться за волшебником и прислуживать ему в заколдованном Доме; что сердце мое, наверное, вот-вот вырежут и законсервируют в банке, оставив от меня подобие бездушного существа, которое растечется зеленой слизью и умрет в вонючей луже.

Я могла бы сейчас быть дома, в безопасности, лежать в своей узкой кровати на колесиках, а не валяться в темном углу, как мешок старых луковиц.

И где это я? Волшебные делатели – Кларисса или ее сестры – явно настигли меня, так что я или в чьем-нибудь подвале, или даже в королевском дворце. Наверное, во дворце. Я поднялась, чтобы осмотреться.

Поначалу темнота казалась непроницаемой, но меня, судя по ощущению, держали в цепях. Руки и ноги скованы. Я чуть не рассмеялась. Меня – в цепях! Как будто я опасная преступница, которую надлежит заковать. Меня было бы достаточно запереть здесь. Да я была в таком состоянии, что и дверь закрывать не надо: я бы все равно никуда не ушла.

Корнелия нигде не было видно, и я надеялась, что он в безопасности. Непременно в безопасности, твердила я себе. Котов трудно поймать, это всем известно; они текучие, как чернила. Однако размышлять о судьбе Корнелия казалось непозволительной роскошью: мне следовало подумать о собственных перспективах.

Кто-то раздел меня до белья (на этот счет я решила устыдиться потом, когда момент будет менее напряженный); мой ножик, сердце, драгоценные записи – с картой! (тут я чуть не заплакала) – исчезли.

«Уточная Ведьма, Уточная Ведьма», – несколько раз повторила я, желая удостовериться, что хоть имя помню. Печатка с вороном все еще была при мне; кажется, мои тюремщики не знали, для чего она нужна.

Я мысленно прошлась по всему телу, пытаясь определить, все ли цело. Во рту противно пересохло, все ныло и болело, но серьезных ран как будто не было. Боль в сердце вернулась, но несильная – значит, заклинание Сильвестра, призванное облегчить ее, еще действовало.

Это меня удивило. Разве он не знает, что я сбежала? Стоит ему обнаружить это, как он выдернет из-под меня свое заклинание, обрекая на мучительную дыбу разлуки.

Я подергала сначала один наручник, потом другой – глупо же попытаться вырваться. Конечно, оковы остались на месте. Мне оставалось только ждать и надеяться, что тюремщики рано или поздно выведут меня в отхожее место, потому что мочевой пузырь уже настоятельно давил на живот, сообщая, что готов освободиться, если позволят.

Я сидела в темноте и жалела себя. И еще очень хотелось домой.

Эх, Па. Как мне его не хватало – в большом испачканном фартуке, в деревянных башмаках, с улыбкой от уха до уха. Как он не уставал говорить мне, какая я красавица и как жизнь благословила его дочерью, которая помогает ему в лавке, да и дома с ней веселее.

Как я могла так беспечно покинуть его, оставив на столе записку с отвратительными каракулями, не подумав, как Па одиноко дома, как он по вечерам сам заваривает себе чай, как в одиночестве пьет его в темнеющей комнате, у гаснущего огня? Успел ли Бэзил передать Па мое письмо?

Я знала ответ. Мне хотелось избавиться от боли, причиняемой заклятием, и я не думала о том, чтобы поступать правильно ради Па. Проклятый волшебник со своими проклятыми чарами, пусть он и наслал их не нарочно.

Через решетку под потолком начали по чайной ложке просачиваться рассветные лучи, и я наконец смогла рассмотреть, что вокруг меня каменные стены. Я решила, что нахожусь в каземате.

Тюрьма представлялась мне местом промозглым и шумным, но здесь даже не пахло сыростью. Воздух был сухим и затхлым, стоячим. Пол аккуратно посыпан опилками, на вид свежими.

В противоположном углу что-то, к моему ужасу, завозилось. Крыса? Меня передернуло. В лавке я, конечно, повидала изрядно крыс, но терпеть не могла этих тварей. При мысли о том, как розовые лапки карабкаются по мне, а я в цепях, еще больше захотелось опорожнить пузырь.

Однако, всмотревшись в темноту, я различила еще одну фигуру – в отличие от меня, не в оковах; фигура сидела, подтянув колени к груди, потому-то я поначалу ее и не разглядела.

Наверное, это она шаркала ногами в опилках. Я рассмотрела, как они поджимаются, пальцы побелели от холода. Сокамерник или сокамерница. Интересно, как этому человеку удалось так долго просидеть неподвижно. Наверное, он или она привыкли быть тихим и незаметными.

– Ты кто? – спросила я вслух, испугавшись собственного голоса.

Шарканье прекратилось. Человек снова поджал ноги. Интересно, почему второго заключенного не заковали.

За время сна, если только пережитое можно назвать сном, мои органы чувств омертвели, но теперь немного пробудились, и я ощутила сладковатую телесную вонь, исходящую от сокамерника. Этот запах смешивался с запахом моего собственного пота, вызванного тревогой, и прелым запахом опилок. Все вместе образовывало смесь, которую, если бы мне надо было налить ее в бутылку и снабдить этикеткой, я называла бы «Страх».

– Не бойся, – беспомощно сказала я, понятия не имея, боится мой сокамерник или нет, – лица я не видела. Сама-то я была напугана и, наверное, пыталась успокоить себя.

Мой сокамерник подъехал на пятой точке поближе – ровно настолько, чтобы его осветил луч из оконца.

Передо мной, насколько я смогла рассмотреть, сидела девочка. Я плохо угадываю возраст детей – кажется, я об этом уже говорила, – но я предположила бы, что ей лет семь-восемь, судя по настороженному взгляду и проблескам ума. Хотя эта истощенная девочка сошла бы и за пятилетнюю. Большие глаза на личике сердечком, с темными лепестками под ними; из-под грязного платья, которое явно было ей велико, торчали тощие лодыжки.

Девочка смотрела на меня без особого интереса; она явно покорилась судьбе настолько, что даже не казалась напуганной. В ее жизни, полной опасностей, я была всего лишь очередной потенциальной угрозой, и, судя по безучастному взгляду, далеко не самой серьезной.

– Как ты здесь оказалась? – спросила я.

У меня в голове не укладывалось, чтобы маленькая бродяжка могла совершить преступление. Самое ужасное, на что она была способна, – стащить съестное на рынке или залезть в чей-нибудь карман. Уж точно ничего такого, что предусматривает заточение в дворцовом каземате.

Девочка, не отвечая, стиснула губы, но грязные пальцы немного поджались. На края обломанных ногтей упал свет, пусть и скудный.

– Меня зовут Фосс, – сказала я. – А тебя?

– Милли. – Девочка говорила так тихо, что я едва расслышала.

– И что ты здесь делаешь, Милли?

– Они велели мне ждать.

Девочка мрачно выделила это «они».

– Кто «они»?

Милли не ответила.

– Твои родители знают, где ты? – не отставала я.

– У меня нет родителей.

Ясно, беспризорница. Затравленное личико, оборванная одежда; а еще – взрослая манера отмахиваться от страха и подчиняться судьбе.

Мне в голову пришла ужасная мысль. Вспомнился портрет, висевший у волшебника, лицо мальчика, в котором тоже чувствовалось какое-то старческое смирение.

– Милли, давно ты здесь?

Девочка снова пожала плечами:

– Не знаю. Иногда мне приносят поесть.

Я пыталась убедить себя, что поторопилась с выводами, что ребенок может оказаться здесь по самым разным причинам, но после того разговора с волшебником меня не оставляло ужасное чувство. С какой легкостью король мог купить еще одного бродяжку, пообещав ему еду и постель! Так он, наверное, купил и того мальчика с портрета Сильвестра.

Не знаю, какая темная сила превращала этих тощих детей с пустыми глазами в роскошных волшебных делателей, но мне казалось, что никто из них не пережил этого превращения. Тихой, уставшей от жизни Милли суждено умереть, умереть до конца, чтобы из ее пепла родилась очередная великолепная волшебница.

Может быть, новая волшебница, подобно Сильвестру, и проявит некоторый интерес к ребенку, благодаря которому она существует на свете, но одних только сентиментальных воспоминаний недостаточно, чтобы заплатить за настоящую, полную жизнь, пусть и прожитую в нищете, короткую и одинокую.

– Тебя не обижают? – не унималась я.

Никто не станет плохо обращаться с ребенком, из которого волшебники затеяли сделать себе подобного.

– Мне приносят поесть, – повторила девочка.

Она, кажется, так сосредоточилась на еде, что ничего больше не замечала, но это вполне естественно для ребенка, который бóльшую часть своих нежных лет кормился на улице.

Оказаться под защитой стен и крыши, регулярно получать еду и воду после всего пережитого – и эта девочка готова были примириться со всеми странностями и незнакомцами.

– Долго я здесь? – спросила я.

– Нет. Не знаю. Я спала. Проснулась, а ты уже тут.

Свет, который просачивался сквозь оконную решетку, стал холодным, дневным. Наверное, я провела здесь всю ночь. Значит, я пролежала без сознания несколько часов.

Я снова подумала про Корнелия, надеясь, что он в безопасности и нашел себе укрытие. Он же, в конце концов, кот, а в этом городе полно еды и мест, где можно спрятаться. И все же мне его не хватало.

Когда дверь распахнулась и повеяло ароматом жимолости, я не удивилась, увидев волшебницу, но обрадовалась, что это оказалась не Кларисса.

Стоило волшебной делательнице войти, как сами стены, казалось, стали светлее; ее красота отраженным светом легла даже на костлявое личико Милли. Я же, очутившись лицом к лицу с волшебными делателями, как всегда, почувствовала тошнотворную смесь из чувств собственной ущербности и бессмысленного обожания.

Черные волосы вошедшей были густыми и отливали радугой, как масло, а глаза горели, как медные монеты. И хотя она совсем не походила на Клариссу, между их лицами угадывалось родство, которого я не могла объяснить. В них, неестественно великолепных, чувствовалась какая-то изысканная жестокость, неопределенная угроза, заставлявшая мое сердце биться чаще.

И все же меня тянуло к ней – хотелось оказаться поближе, как когда подползаешь к теплу и свету, которые дает огонь.

Волшебница с отвращением взглянула на меня. Неприязненное выражение смотрелось на прекрасном лице странно, будто корка на заварном креме, зато я очнулась от чар настолько, что заставила себя сменить тупо-восторженное выражение на подобие гнева.

Видя, что я в немилости, Милли снова отползла к стене и повернулась ко мне спиной, отстраняясь от неодобрения красивой волшебницы. Девочка наверняка была зачарована.

– Ты, – с отвращением произнесла волшебница.

– Я, – с готовностью подтвердила я, с трудом удерживаясь от улыбки. Меня не покидало нутряное желание угодить волшебнице, обожать ее. Я была мышью, которую заворожила кошка, я была лаской, которую парализуют распахнутые у нее над головой совиные крылья. Волшебница мерила меня взглядом, изгибая длинные пальцы с заостренными ногтями. – Сильвестр знает, что я здесь? – спросила я.

– Сильвестр, – процедила волшебница, – не знает ничего. Именно поэтому мы и оказались в столь нелепом положении.

Положение и правда было нелепым: я прикована к стене, из меня вот-вот сделают отбивную – а я все еще чувствую себя слегка особенной, даже радуюсь, что рядом волшебница и все ее внимание направлено на меня. Врезать бы ей за это.

Почему бы им, этим волшебным делателям, просто не оставить меня в покое? Неужели необходимо дергать мое сердце туда-сюда, тревожить его до конца моих дней, которых, надо думать, осталось всего ничего?

– Почему я здесь оказалась? – спросила я. – Почему вы не дали мне уйти? Я бы просто вернулась домой. Перестала бы мозолить вам ваши прекрасные глаза.

Волшебница снова без интереса взглянула на меня:

– Будь наша воля, ты была бы уже мертва.

– Как мило.

– Король желает пока сохранить тебе жизнь.

Судя по взгляду волшебницы, мне следовало почитать за честь, что король вообще думает обо мне. На долю секунды я и сама почти поверила, что это честь – вот как действовало на меня ее присутствие. Я понимала, что волшебница – чудовище, и все-таки мне хотелось броситься ей на грудь, хотелось, чтобы она погладила меня по голове.

– Так почему я здесь? Если он не собирается меня убивать?

– Я не сказала, что он не собирается убивать тебя. Он просто не позволил нам убить тебя.

Вот как.

– И он, возможно, не станет тянуть с этим, – прибавила волшебница, – потому что скоро нам всем предстоит отправиться в путь. Желаю тебе провести последние часы жизни с удовольствием.

Волшебница резко повернулась и вышла. Ее внезапный уход разочаровал меня: я изготовилась к основательному сражению. Пусть бы она хоть из злобы объяснила, что происходит, но мне, кажется, придется подождать.

А вот мой мочевой пузырь, к сожалению, оказался не столь терпеливым. Напуганный и не знающий, когда ждать облегчения, он решил опорожниться и залил пол подо мной так, что я оказалась сидящей в резко пахнущей желтой луже, в которой плавали островки отсыревших опилок. Еще один пункт в моем и без того длинном позорном списке.

Милли подтянула свои оборванные юбки подальше от растекающейся лужи, однако почти незаметно, словно не хотела, чтобы я знала, что она все видит. Малый акт доброты, уделенной мне, да еще ребенком.

Теперь, при свете дня, я разглядела камни и солому в ее углу и по их виду поняла, что девочке тоже приходилось облегчаться, почти не сходя с места. Этому негодяю королю недостаточно было похищать детей и кромсать их, чтобы сотворить из них волшебниц, или что там он с ними делал; он еще и обращался с детьми как со зверьками.

– Какая она красивая! – взахлеб, поразив меня, проговорила Милли.

Ее личико светилось. Девочка прерывисто вздохнула, словно томясь по волшебнице.

– Суди по делам, а не по красивым глазам, – услышала я собственный ответ – одно из любимых присловий Па.

– Они так блестят!

– Им нельзя доверять, – сказала я резче, чем хотела. – Слышишь? Не доверяй им.

Милли отшатнулась и сжалась, ее лицо снова стало неподвижным.

– Прости, – сказала я, чувствуя, что проявила излишнюю суровость.

Если даже взрослый попадал под чары волшебниц в мгновение ока, что уж говорить о девочке, которая могла влюбиться в этих прекрасных дам куда глубже? Ей попадалось так мало блестящего и красивого на ее недолгом веку. К тому же девочка видела в этих женщинах нечто вроде милой ласковой матери, о которой мечтала чуть ли не с младенчества. Я ведь тоже когда-то мечтала о матери, только не говорила о своей тоске Па, боясь огорчить его.

Не знаю, сколько я просидела в луже собственной мочи, – время здесь трудно было измерить, к тому же из головы у меня еще не выветрились остатки волшебного похмелья, – как в нашу темницу вошел человек в щегольской форме и расковал меня. Милли безучастно смотрела, как он поворачивал ключ в кандалах, которые сковывали мои руки и ноги.

– Подожди, – сказала я, когда он рывком поставил меня на ноги, и протянула руку Милли. – Идем со мной. – В голосе у меня было больше отчаяния, чем надежды на то, что я и правда смогу помочь девочке. – Я выведу тебя отсюда.

– Девочка останется здесь, – оборвал меня тюремщик.

Милли отползла от меня и подобрала босые ноги под юбки, опасливо поглядывая на него. Не знаю, что я собиралась предпринять, если бы она пошла со мной, но мне казалось, что я обязана за ней присматривать и не дать свершиться тому страшному, что затеял совершить над ней король.

– Я друг, честное слово, – сказала я, понимая, что, наверное, выгляжу сейчас в глазах маленького ребенка сущим пугалом: грязная, полуодетая, воняющая собственной мочой. Я сама себе не стала бы доверять. – Прошу тебя. – Я постаралась прогнать отчаяние из голоса. – Я позабочусь, чтобы с тобой не случилось ничего плохого. – Как-нибудь. – Здесь ты в опасности. Прости, что была с тобой резковата.

– Девочка останется здесь, – повторил тюремщик и, схватив меня за руку, поволок за собой.

Милли не сводила с меня громадных глаз.

– Я вернусь и заберу тебя, – пообещала я, пока тюремщик тянул меня к выходу, но мои слова повисли в воздухе.

Тюремщик, упорно избегая смотреть мне в глаза, вывел меня из темницы и повел вверх по каменным лестницам, причем я прекрасно сознавала, что до него долетает вонь моих загаженных юбок. Что ж, он это заслужил.

Так же как Дом Сильвестра безусловно был частью своего хозяина, так и характер короля угадывался во всем, мимо чего я проходила. Дворец, насколько я могла разобрать, был сложен из обычных, знакомым людям материалов, но на всем лежал отпечаток чего-то резкого и холодного.

Каменная кладка шла вертикально, узкими рядами, а ступеньки, по которым тащил меня тюремщик, казались урезанными и скупо отмеренными, с хитрыми ямками и бугорками, расположенными именно в тех местах, где о них удобнее всего запнуться. Я споткнулась, кажется, тысячу раз, тюремщик с такой силой вцепился мне в руку выше локтя, что его пальцы, наверное, отпечатались у меня на коже.

По мере нашего восхождения меня начинало тревожить отсутствие других людей – поначалу я отметила его лишь мельком, но беспокойство становилось все более отчетливым: мы миновали десятки комнат и переходов и не видели ни одной живой души.

Мне представлялось, что во дворце полно народу: во-первых, сам король, потом разнообразные придворные, дамы, церемониймейстеры, стража… Но где хотя бы слуги? Единственным человеком был тюремщик, который вывел меня из темницы.

Я знала, что служители, особенно высокопоставленные, не должны показываться на глаза всем подряд, но ожидала, что мне попадется хоть какая-нибудь поломойка или спешащий куда-нибудь паж. Но я никого не видела, не слышала даже шепотков. Мне стало жутко.

Тюремщик хранил молчание, и я слышала только шлепанье ног по голым ступеням, которое превращалось в приглушенное шарканье, когда мы шли по коврам. Мы поднимались к верхним этажам дворца по спиральным переходам, и я начинала подозревать, что тюремщик водит меня кругами, чтобы я не нашла пути назад.

Наконец мы добрались до конца последнего прохода – не с черными голыми стенами, как у Сильвестра, а богато отделанного деревом и увешанного гобеленами, – и оказались перед узорчатой дверью, в которую тюремщик и втолкнул меня.

Еще один длинный неприветливый коридор, еще одна дверь – и я в роскошном на удивление зале: какая-то приемная с громадным длинным столом, вокруг которого двадцать стульев, неудобные на вид диваны вдоль стены; на полу лежал красновато-коричневый ковер, щекотавший мне босые ноги.

Что было необычно для зала вроде этого (во всяком случае, необычно для меня, хотя кто знает, чем занимаются особы королевской крови за закрытыми дверями), так это пара наручников, вделанных в стену. Тюремщик снова заковал меня.

К этой минуте я уже достаточно пришла в себя, чтобы почувствовать жажду, от которой тело сводило судорогой, и когда тюремщик предложил мне бурдюк с дешевым вином, я с благодарностью выпила – хоть и несколько неуклюже, руки были скованы, – чувствуя, как вино текло по подбородку, когда он лил его мне в рот.

Тюремщика, выливавшего в меня вино, перекосило от отвращения, но мне было все равно. Я была благодарна за эту влагу; я снова ожила, как растение, зазеленевшее под дождем. Потом тюремщик ушел – кажется, с облегчением.

В зале было удобнее, чем в темнице, и хотя окон здесь не имелось, тюремщик не потушил лампу, и я смогла, не торопясь, рассмотреть негостеприимную мебель. Через час я выучила наизусть все некрасивые, но затейливые узоры на разнообразной обивке.

Я, наверное, провела здесь не один час. Я знаю, что снова уснула, потому что попала в те же старые сны о лозах и длинном черном коридоре. Лозы вились, переплетаясь с уродливой вышивкой щегольских диванчиков, и я бродила по туннелям, заросшим бесформенными свекольно-красными цветами и разбухшими бархатистыми плодами. И все же такой сон был облегчением по сравнению с тягучим небытием прошлой ночи.

Когда я проснулась, Корнелий так и не объявился, что показалось мне хорошим знаком. Я обнаружила, что снова обмочилась – а вот это скверный знак, однако подобное казалось мне неизбежным. Вернулась жажда, вместе с непроходящей болью в сердце; теперь к ним присоединился голод – ноющий болезненный голод, от которого казалось, что живот прилип к хребту. Во рту снова пересохло, я в подробностях чувствовала каждый изгиб собственного языка, небо и зубы, и уж поверьте, ощущать все это куда неприятнее, чем рассказывать об этом.

Наконец черноволосая волшебница вернулась, на этот раз не одна. Она вплыла в зал в сопровождении десяти других. Волшебницы, разительно различавшиеся цветом кожи, волос и глаз, по сути были одинаковыми – их объединяла способность манить и очаровывать.

Они выстроились в зале, принеся с собой солнечный свет. Я могла только беспомощно глазеть на них. Волшебницы были разноцветными, как клумба, от сияющих головных уборов до башмачков, и казались ослепительными.

Все вместе они ошеломляли. Я обожала их, безнадежно. Я купалась в любви – материнской, сестринской, дружеской, ощущала все сразу. Меня качали ласковые волны океана глаз – серых, зеленых, голубых, карих и ореховых – и прядей волос – золотых, каштановых, ослепительно-рыжих и столь же ослепительных, иссиня-черных. Все – сестры.

Как же мы – тогда, в деревне – не замечали этого? Теперь, когда они выстроились передо мной, их родство казалось очевидным. Я не могла отличить волшебницу, которая заходила ко мне, от другой черноволосой, настолько они походили друг на друга.

Я поискала в их ряду Клариссу, но ее не было. И где Сильвестр? Почему его нет среди сестер?

– Это она? – спросила одна из волшебниц.

– Она, – ответила другая.

Меня обожгли одиннадцать пар прекрасных глаз, искавших, но не обнаруживших во мне ничего особенного. Волшебницы, любая из них, могли бы сорвать меня в мгновение ока.

В глазах плыло, будто меня опоили. Ароматы волшебниц, само осознание того, что они были рядом, лились в меня, как вино в бокал, не оставляя места ни для чего больше. Я чувствовала, как по лицу расплывалась дурацкая улыбка. Фальшивое ощущение благополучия согревало мне руки и ноги, трепетало в животе. Вспомнились старые сказки, в которых смертный забредал на сказочную поляну, вкушал зачарованные плоды, а потом плясал, пока от ног не оставались кровавые культи. Волшебницы взирали на меня с гадливостью, я на них – с подобострастным обожанием.

Сквозь колдовскую пелену я разглядела, что в зал вошли еще два человека: последняя волшебница с волосами, как сладкий лимон, – Кларисса! – и какой-то мужчина.