Текст книги "Там, где крадут сердца"

Автор книги: Андреа Имз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

Волшебник с любопытством оглянулся на меня. Должно быть, я, разевавшая рот и жадно вдыхавшая воздух, походила на выброшенную на берег рыбу.

– Идем, идем! – велел Сильвестр и круто повернулся.

Я последовала за ним на некотором расстоянии, стараясь не отставать. Кажется, он это заметил, потому что замедлил шаг, отчего я стала казаться себе собачонкой, трусящей за хозяином.

Раньше мне доставлял удовольствие тот факт, что никто в этом городе меня не знает, но теперь, тащась за волшебником, я чувствовала себя иначе. Люди смотрели сначала на него, задерживаясь взглядом на прекрасном лице и великолепной одежде, а потом на меня – и глаза зевак округлялись.

От этих взглядов у меня пылали щеки, и я шла, опустив голову. Мне страшно было поднять глаза – и увидеть на чьем-нибудь лице жалость, хоть на одном лице. Я не сомневалась, что выгляжу жалко, но напоминания мне не требовались.

– Не отставай! – бросил волшебник через плечо, и я скорчила рожу ему в спину.

Наконец мы оказались на той же рыночной площади, которую я проходила, когда приехала в город. Рынок здесь, конечно, был пофасонистее, чем у нас в деревне.

Здесь имелись не только обычные мясо, рыба, овощи и цветы. Один прилавок был заставлен богато украшенными клетками, в которых сидели пернатые создания всех расцветок; другой завален собачьими ошейниками – маленькими, усыпанными блестками! Был даже прилавок с домашней утварью, украшенной знакомым лицом его величества: тарелками, кухонными полотенцами и всяким таким.

Нищих здесь и близко не было. Наверное, если они осмеливались явиться сюда, их пинком отправляли катиться вниз по холму.

Меня поразило, насколько обыденные вещи покупал волшебник: травы и порошки, скрученные коренья, был даже пучок дурно пахнущих цветов. Сильвестр неторопливо ходил от прилавка к прилавку, явно не обращая внимания на взгляды и шепотки, а я трусила за ним по пятам.

Покупки свои волшебник рассовывал по карманам плаща, и мне стало понятно, что это карманы волшебной вместительности: невозможно было упрятать в них столь серьезный запас растений, трав и мешочков со специями без того, чтобы не исказить безупречные линии костюма.

Не знаю, для чего волшебник потащил меня за собой, я ничего не несла, и он не гонял меня к прилавкам. По-моему, он просто хотел, чтобы я не доубиралась в Доме до беспамятства. Или чтобы удержать меня от дальнейших поисков, пока он на рынке и не может надзирать за мной.

Тут я услышала шепотки и заметила, как люди раздаются в стороны, чтобы дать кому-то дорогу. Желая понять, что происходит, я вытянула шею – и разглядела одну из Них. Волшебную делательницу.

Волшебник остановился как вкопанный, и я влетела ему в спину. Чтобы удержаться, мне пришлось вцепиться в кожаный плащ с пелеринами, и от теплого пряного запаха – его запаха – у меня закружилась голова.

Я сделала шаг назад, оступилась и влезла по лодыжку прямо в грязную лужу. Чудесно. Я закрыла глаза, пытаясь раздышаться и справиться с пьянящей волной обожания.

Зрелище было что надо. Волшебница с золотыми волосами, мерцавшими, как сладкое вино, в изысканном наряде и драгоценностях, ехала в нарядной двухколесной повозке, тоже разукрашенной чем-то блестящим и в завитушках. Разумеется. Тащил повозку молодой человек, высокий и угловатый, однако с жилистыми мускулистыми плечами и руками. Да и как таскать чудовищную, усыпанную каменьями повозку, не имея мускулов?

Почему волшебница не запрягла в повозку лошадь? Чтобы продемонстрировать свое могущество? Чтобы напугать? Я ожидала, что слуга будет напряженно отдуваться, таща такую тяжесть, но его лицо оставалось странно безучастным и неподвижным.

Однако больше всего меня удивило, что толпа при виде волшебницы разразилась почтительными приветствиями, ни одного наглого или грубого слова. Я не один раз услышала «Благослови вас бог!». Дома, в деревне, мы, конечно, сбегались поглазеть на волшебниц, но молча, и уж точно без радостных приветствий – мы ведь знали, что эти дамы с нами делают.

Здесь же все обстояло иначе. Дети смеялись и без страха указывали на волшебницу, мужчины и женщины смотрели на нее и улыбались не только с понятным обожанием, но и с одобрением. Я привыкла видеть, чтобы перед волшебницами преклонялись – но чтобы их любили? Это что-то новенькое.

Сильвестр даже не поднял головы.

– Там одна из ваших, – доложила я.

Он посмотрел в сторону волшебницы и без выражения сказал:

– И верно.

Волшебница тоже его заметила. Его трудно было не заметить. Она натянула вожжи – вожжи? Она надела на слугу лошадиную сбрую? – приказывая рикше остановиться. Я даже слышала, как звякнули браслеты, когда она подняла руку, как затрепетала, заискрилась, прежде чем опасть, ткань, как складки платья отозвались на движение.

Слуга остановился. Обнаженный торс блестел от пота, но лицо оставалось безучастным. Усыпанные драгоценностями вожжи тянулись к столь же богато изукрашенному хомуту; казалось, и то и другое нужно не столько для практического употребления, сколько для вида – и чтобы унизить. Но слуга если и чувствовал себя унизительно, то не подавал вида. В его глазах не было ничего живого.

Насколько я могла судить, никто в толпе не удивился и не возмутился при виде слуги, как удивились и возмутились бы у меня дома. Он тащил повозку благородной дамы – это еще ничего; но хомут и вожжи? У нас в деревне точно пошли бы разговоры.

Люди, окружавшие нас, почтительно расступились, бормоча молитвы и благословения, и разошлись по делам. Я, однако, неплохо знала людскую натуру и понимала, что они не оставили нас своим вниманием – просто отвернулись и сделали вид, что заняты покупками.

– Здравствуй, Сильвестр, – сказала волшебница.

Ее глаза скользнули по мне и слегка расширились. Я стояла лицом к лицу с волшебницей, ближе, чем когда-нибудь.

Слово «ослеплена» и близко не передавало моих чувств. Мне казалось, что я смотрю в голубое сердце огня или пробую специи, от которых пылал весь рот. Совершенство ее лица поразило меня; симметрия разъяла на части.

И неважно, кто мог скрываться за этим лицом; может быть, там, внутри, таилась самая злонамеренная, самая жадная, самая дрянная душонка; все это было совершенно неважно. Я бы все равно преклонялась перед ней. Как и прочие люди.

– Здравствуй, Кларисса, – сказал Сильвестр. Разумеется, ее должны звать Клариссой.

– Не часто я вижу тебя на рынке. – В хрустальном голосе волшебницы послышалось осуждение. – Хорошо, что ты иногда выбираешься на люди.

Я украдкой взглянула на волшебника: он явно не был в восторге от необходимости «выбираться на люди».

– Мне понадобились кое-какие травы, – сухо объяснил Сильвестр.

– Ты продал заклинание? Прекрасно! – с довольным видом проговорила Кларисса, отчего волшебник раскалился еще сильнее.

– Иди, – велел он мне.

Куда идти? Тут я сообразила, что они, конечно, хотели переговорить наедине, и залилась краской. Волшебник хотел отделаться от меня, служанки.

Стараясь унять сердечную боль, я пошла прочь, притворяясь, что мне все равно, куда идти. Заколдованная часть меня ощутила, как от ревности свело нутро, хотя Сильвестр, кажется, не особенно обрадовался встрече с волшебницей.

С другой стороны, мне дали возможность найти кого-нибудь, кто объяснит мне, где искать мое сердце. Абы к кому я обращаться не стану.

Побродив по рынку и поразмышляв, как и с кем начать этот разговор, я наконец увидела табличку, на которую наткнулась, когда только-только приехала: «Здесь Читают и Пишут Письма». За столом с табличкой сидел мужчина в очках.

Я направилась к нему, смутно соображая, что человек, имеющий дело с чернилами и бумагой, наверняка знает куда больше первого встречного. И тут поняла – ну почему это не пришло мне в голову раньше! – что могу написать письмо Па! Могу объяснить, где я и чем занимаюсь, подробнее, чем в торопливо нацарапанной записке, оставленной на кухонном столе.

– Желаешь что-нибудь прочитать? – с сомнением глядя на меня, спросил писарь, когда я приблизилась. Кажется, в изысканном наряде я меньше походила на неграмотную.

– Вы пишете письма?

– Этим и зарабатываю. – Человек в очках постучал по табличке.

– А вы сможете отправить письмо из города? Если я это письмо напишу?

– Письмо? Нет ничего проще. Написать его за тебя? – Он все еще странно посматривал на меня, словно хотел сказать что-то еще.

– Нет, с этим я сама справлюсь. Но мне понадобятся перо и бумага.

Человек в очках передал мне и то и другое, не говоря ни слова, и я опустила в его ладонь монетку. Я набросала несколько строк, объяснив Па, где обретаюсь и что служу у волшебника («просто служу», – прибавила я, подчеркнув эти слова, потому что знала, что Па встревожится). Я пообещала, что вернусь, как только смогу, черкнула имя и написала адрес.

Я боялась, что мое письмо не слишком успокоит Па. Ему, конечно, хватит ума не являться за мной к волшебнику, – это верно, но ведь мы знали, что волшебные делатели способны сотворить с человеком. То есть думали, что знаем.

– Спасибо, – сказала я.

Человек в очках сунул мое письмо в кожаную сумку, набитую бумагами. Я дождалась, пока он надежно устроит письмо, и тихо прибавила:

– Я ищу человека, который мог бы рассказать мне про волшебниц.

Человек в очках дернулся, но его лицо быстро приняло нейтральное выражение.

– О чем?

– О волшебницах. О тех… красивых дамах. Волшебных делательницах. – И я неопределенно махнула рукой в ту сторону, где Сильвестр беседовал с волшебницей.

– Волшебные Делательницы!

Я прямо-таки услышала, как заглавные буквы падают, как падают в чай два кусочка сахара.

– Что ты хочешь о них знать? – спросил писарь, все еще настороженный.

Я поколебалась, не зная, не подслушивает ли кто-нибудь и какие это может иметь последствия. Человек в очках поглядел, как я тереблю юбку, будто неотесанная деревенщина, и сжалился.

– Как тебя зовут?

– Фосс Бутчер.

– Меня зовут Бэзил. – Он вгляделся в меня и придвинулся ближе, хотя суета рынка и так приглушала наши голоса; вряд ли кто-нибудь мог бы нас услышать. – Ты хочешь знать о сердцах? – прошептал писарь.

– Я знаю, что они их забирают. Но не знаю, как это происходит и что волшебницы потом делают с сердцами.

Бэзил уставился мне за спину, словно ожидая, что из-за прилавка с фруктами вот-вот выскочит целый взвод стражников.

– А почему ты спрашиваешь? – Он придвинулся еще ближе. – Тебя зацепили?

Это что, непристойный вопрос?

– Не поняла, – призналась я.

Бэзил всмотрелся мне в лицо, словно мог прочитать его, как один из своих свитков. Честно говоря, я ужасно смутилась.

– Думаю, да, – заключил он и нацарапал что-то на бумажке. Какой-то адрес. – Приходи сюда в полночь. И лучше, чтобы тебя никто не видел.

Я подняла брови. Какой-то странный человек пишет мне адрес и велит прийти одной в полночь? Бэзил, наверное, по моему лицу понял, что́ я думаю, потому что замахал руками:

– Нет-нет, ничего непристойного или опасного. Просто наши собрания… не приветствуют.

– Кто не приветствует?

– Все они. Король. Волшебницы. Они предпочитают делать свои дела… потихоньку.

Услышав это, я приободрилась:

– Хорошо. Я подумаю.

– Держи. – Бэзил сложил бумажку и протянул ее мне.

Я хотела было развернуть ее, но он замахал на меня руками и зашипел:

– Спрячь! Спрячь!

Может, он слегка того? Вот разверну я записку в Доме, а в ней ничего, кроме бессмысленных каракулей. И все же других возможностей пока не предвиделось.

Спрятав записку в карман, я принялась бесцельно разглядывать товар, разложенный на столе; заметив штампик, я взяла его в руки. Если волшебные делатели вдруг взглянут на меня, сойду за покупательницу.

Я потрогала гладкое дерево. Рисунок напоминал любительское изображение какой-то хищной птицы – вороны или ворона. Он навел меня на мысли о тарелках в Доме волшебника и о самом волшебнике. Интересно. Возьму на память, когда буду покидать город – если смогу его покинуть.

– Продайте мне вот это, – попросила я.

Писарь завернул штампик в вощеную бумагу. Постучав себя по переносице, словно чтобы напомнить о том, что нас с ним объединяет тайна, он ушел.

Написав отцу письмо, я приободрилась. Словно протянула руку Па – и почувствовала, как его большая грубая рука берет мою ладонь. Эта мысль согрела меня и придала сил.

Я вернулась к волшебным делателям, которые, увидев меня, прервали разговор. Волшебница раскрыла было губки, словно собираясь прибавить что-то еще, но, кажется, передумала.

– Я скоро зайду, Сильвестр, – сказала она и тряхнула вожжами.

Бесчувственный слуга взялся за оглобли.

– Идем, – коротко велел Сильвестр, когда волшебница удалилась.

Он повернулся и зашагал назад, к Дому. Мне снова пришлось бежать трусцой, чтобы не отставать.

Я представляла себе, как письмо, которое я написала Па, покоится в кожаной сумке и ждет, когда почтовый дилижанс повезет его домой, в нашу деревню. Оно забрало частичку моего сердца – совсем как это сделал волшебник.

Глава 10

Когда мы вернулись и Дом снова принял нас в свои черные объятия, на меня дождем пролилось отчаяние. Побывав на свободе, я еще острее начала осознавать, как чуждо мне это место, как чужд он.

Означенный он с самого возвращения не сказал мне ни слова; он удалился по коридору, бормоча что-то себе под нос и перебирая травы в карманах. Возникший откуда-то Корнелий, мурлыкая, потерся о мои ноги. Я рассеянно погладила его.

– Как ты? – спросил он.

– Нормально. Кажется, я нашла способ отыскать свое сердце. Только не знаю, верный он или нет. Сегодня вечером мне надо будет выйти, поговорить кое с кем.

– Будь осторожна, – сказал Корнелий и нежно куснул меня за лодыжку.

***

Я как раз убиралась на кухне, собираясь приступить к приготовлению ужина, когда услышала звук, похожий на вой сильного ветра.

Потом пол под ногами задрожал, и я, чтобы не упасть, схватилась за плиту.

– Что это? – Я старалась перекричать шум.

Корнелий распластался под шкафчиком – видны были только два горящих желтых глаза.

– Не знаю, – промяукал кот.

На неверных ногах я добралась до двери и выглянула в коридор. Дом сотрясался, в дальнем углу то и дело вспыхивал и гас зеленый огонь. Я бросилась туда, откуда исходили свет и звуки; мои ноги пытались устоять на ходившем ходуном черном полу.

Корнелий, прятавшийся от хаоса, вместо того чтобы бежать ему навстречу, проявил больше благоразумия. Но мысль о том, что волшебнику может грозить опасность, лишила меня остатков разума. Одним богам известно, что́ я собиралась предпринять, но я бежала, пока не оказалась у дверей комнаты со шкафами и книжными стеллажами – оттуда-то и исходили зеленое свечение и леденящие душу звуки.

Сильвестр распростерся на деревянном столе, схватившись за края; он то ли пытался что-то удержать, то ли сам пытался удержаться, чтобы его не унесло. Вокруг вихрем вились разбросанные бумаги, и какая-то часть моего сознания невозмутимо отметила: надо будет потом убрать весь этот беспорядок.

– Что происходит? Что случилось? – прокричала я сквозь рев и вой.

– Пошла вон! – заорал Сильвестр.

Я, конечно, не стала принимать это на свой счет – я видела, какое напряженное у него лицо. Зеленоватое свечение прорывалось из-под него, словно волшебник навалился на люк, ведущий в преисподнюю, и не давал ему открыться. Я с усилием прошла через комнату, вцепившись в юбку, которая норовила улететь мне на голову.

– Заклинание, – прохрипел Сильвестр. – Заклинание не удалось.

Подойдя ближе, я увидела, что он всем весом навалился на открытую книгу, лежащую на столе – из нее-то и бил зеленый свет. Книга корчилась и подергивалась, словно желая убежать.

– Ты никак не сможешь помочь! Хватай кота, и выбирайтесь из Дома!

Похоже, Сильвестр вознамерился взорвать это место. Куда разумнее было послушаться его, и пусть бы заклятие, поймавшее меня в ловушку, погибло вместе с ним, но мое сердце никуда меня не пускало.

Сквозь ураган бумаг я пробралась к столу. Не спрашивайте, о чем я думала, – я и сама этого не знала. Знала только, что должна добраться до волшебника; прикоснуться к нему; сделать что-нибудь, не допустить, чтобы его разорвало на части. Я потянулась к его рукам, вцепившимся в края стола, и накрыла его пальцы своими ладонями, словно это могло как-то помочь.

Удивительное дело! Это и правда помогло.

Как только я коснулась его рук, вихрь из бумаг застыл в воздухе. Зеленое свечение вспыхнуло так ярко, что комната отпечаталась у меня под закрытыми веками, и погасло.

Мы остались вдвоем – волшебник, распростертый на столе, и я, крепко обхватившая его руки. Бумаги мирно опустились на пол, словно целый рой мотыльков. Какое-то время мы медлили посреди внезапной тишины, от которой звенело в ушах.

– Что ты сделала? – прошептал Сильвестр, причем такого оживления на его лице я еще не видела. Пальцы его слегка дрожали под моими ладонями.

– Я не… не… – Я уставилась на собственные руки, старые добрые руки, в цыпках, загрубевшие от работы, с практичными короткими ногтями.

– Ты что-то сделала! – резко перебил он.

– Нет! Я…

Волшебник выпрямился и отстранился. Теперь книга лежала на столе неподвижно и лишь слегка дымилась.

– Что здесь произошло?

– Ты что-то сделала, – пробормотал волшебник, листая книгу; моего вопроса он словно не слышал. – Точно сделала.

– Я…

– Дай мне, пожалуйста, подумать. Прошу тебя.

Я переступила порог, и порыв волшебного сквозняка захлопнул дверь у меня за спиной.

***

После этого мне еще больше захотелось повидаться с Бэзилом и узнать, какими тайными знаниями он может со мной поделиться. Я тщательно подготовилась к своей ночной эскападе, понимая, что не смогу долго оставаться вне Дома и вдали от Сильвестра: меня быстро настигнет сердечная боль. Мне же хотелось побыть по возможности вменяемым человеком.

Я оделась во все старое. Новая одежда была теплее и богаче, но она слишком привлекала внимание. Если мне повезет, волшебник не узнает, что я куда-то ходила. Ужин я отнесла ему, как обычно, чтобы он не искал меня. Еду приготовила самую скучную, так как, разумеется, в тот вечер не чувствовала к Сильвестру особого расположения.

– Ты вернешься? – спросил Корнелий, наблюдая, как я застегиваю плащ. Кот встревоженно вертелся у меня под ногами с тех пор, как я пришла с рынка.

– Вернусь, обещаю. Вряд ли у меня есть выбор.

Когда пришла пора выходить, я как можно беззаботнее направилась по коридору к двери, словно никуда особенно не собиралась, но кого я хотела обмануть? Дом не думал отпускать меня.

Не успела я оглянуться, как идти по коридору стало столь же сложно, как пытаться вылезти из горла, когда тебя проглотили. Пол вытянулся до бесконечности, двери с обеих сторон замелькали куда хватало глаз. Я чувствовала, что Дом обиделся на меня, и брела через его обиду, как через реку.

До сих пор я воспринимала Дом как непослушную, но угодливую собаку. Я отдавала приказания и могла выругать его за дурное поведение. Однако когда он показал мне свой характер, я немного испугалась, а испугавшись, разозлилась, и страх слегка отступил.

Я резко остановилась:

– Слушай, Дом. Я ухожу, но ненадолго. Пропусти. Я вернусь.

Стены подернулись рябью. Тишина. У меня по хребту поползли мурашки. Дом не был человеком. Он не думал и не чувствовал, как человек, если у него вообще имелись какие-то мысли и чувства. И уж точно не человек слушал меня сейчас.

Стены немного сдвинулись. Пол сделался неприятно живым и теплым – я чувствовала это даже через подошву грубых башмаков; я словно стояла на гигантском языке. «Если покажу свой страх, – подумала я, – мне отсюда никогда не выбраться». Надо принять вызов.

– Пропусти! – Я топнула.

И тут, так же внезапно, как Дом сомкнулся вокруг меня, он меня выпустил. На подгибающихся ногах я поковыляла к двери. Коридор, который до этого вытянулся передо мной и позади меня, сократился до своей обычной длины – кроткий и спокойный, как ни в чем не бывало.

Я прислушалась: как там волшебник? Он ведь наверняка слышит, что происходит? Я до сих пор не знала, спит он вообще или нет; но все было тихо. Я опасливо шагнула вперед, но пол под ногами был надежным, а дверь позволила открыть себя. Нетвердым шагом пройдя через внутренний двор, я распахнула калитку на улицу.

Меня ждало то же потрясение, что и днем, только в ночи запахи ощущались иначе: они стали более насыщенными и загадочными. Я с опаской втянула в себя воздух и прижала руку к сердцу: оно уже заныло.

Однако пока боль была терпимой. Я ощущала подергивание, словно меня тянул за юбку ребенок, но на него пока можно было не обращать внимания; хвала богам, это было не то всепоглощающее, охватившее тело страдание, от которого я мучилась в деревне. Похоже, у меня еще есть немного времени, прежде чем боль развернется в полную силу.

Я прочитала записку. «Устричный переулок». У меня не было карты, города я не знала и дорогу могла найти, только расспрашивая прохожих, которые проходили мимо меня толпами, – жизнь в городе кипела даже поздним вечером. Я собралась с духом и приступила к расспросам. Номер дома я называть не стала, опасаясь, что он что-нибудь скажет людям, однако обнаружила, что нужная мне улица располагается в нижней части города, у реки, где сразу за городскими стенами устроили свои обиталища нищие.

Отчасти мне нравилась эта вылазка, нравилась новая Фосс. Разнообразие лиц, заполнявших улицы, заставило меня понять, как мало значил тот факт, что я, живя в крохотной деревушке, ощущала себя среди ровесниц самой незначительной. Здесь я всего лишь одно из лиц в толпе, и хоть я далеко не лучшая, но и далеко не худшая.

Так ли я ужасна, как всегда боялась? Или считать себя уродкой несоизмеримо с тем, какой я была на самом деле, меня заставили шепотки насчет смерти матери?

Здесь никто не знал моей истории, и я ничем не отличалась от любого другого человека на улице. Я обнаружила, что мне нравится не быть предметом сплетен и взглядов людей, знавших меня еще девчонкой, людей, которым в подробностях известна и моя история, и история моей семьи; эти люди могли бы предсказать каждое мое движение и видели, как жизнь разворачивается передо мной, с той же ясностью и неотвратимостью, с какой губы сами, без участия разума, повторяют одну и ту же сказку.

Здесь же до моей жизни никому не было дела, а до моего будущего – и того меньше. Дома меня не ждало ничего, кроме работы в лавке и ухода за Па до тех пор, пока он наконец не отойдет. Потом я управлялась бы в лавке одна, пока не стала бы старой и седой и мне не пришлось бы взять подручного – а может быть, меня ожидал брак с вдовцом, который давно уже не хлопочет насчет нарядных фигурок и хорошеньких мордашек, а хочет только, чтобы кто-нибудь заваривал ему чай по вечерам.

При этой мысли я передернулась – и тут же ощутила укол вины. Как я могу радоваться жизни вдали от Па, который любил, лелеял и защищал меня с тех пор, как я родилась? Если не считать кормилицу, которую он нанял после смерти мамы, он, ухаживая за мной, отказывался принимать чужую помощь и все делал сам – стирал пеленки, укачивал меня по ночам, заплетал косички, а когда я подросла, бинтовал мне ободранные коленки.

Теперь я наслаждаюсь жизнью – а он тревожится обо мне. Как мне не стыдно!

Времени у меня было немного, терять его не хотелось, и я наняла повозку, запряженную пони. Возница высадил меня раньше, чем нужно. Подъехать к самому месту назначения я все же не решилась: не хотела, чтобы кто-нибудь знал, куда я направляюсь.

Я оказалась почти у городских стен. Передо мной выстроились сырые дома на берегу реки, которая воняла не хуже рыбного прилавка старины Дэва.

Боль в сердце давала о себе знать; утробу крутило так, словно я съела что-то не то. Я надеялась, что относительная близость к волшебнику не даст мне обессилеть раньше, чем я успею все узнать.

Я была далеко не дурой и понимала, что от таких проулков хорошего ждать не приходится. Но ноги уже отваливались, мне начинала докучать острая боль в груди – я ведь оказалась слишком далеко от волшебника, но должна что-то предпринять, если не хочу всю жизнь прожить в его Доме, стряпая для него и восторгаясь его красивыми скулами. Поэтому я отыскала нужную дверь и постучала.

Мне открыл рыночный писарь, Бэзил.

– Пришла, – сказал он, как будто сомневался.

Бэзил быстро оглядел улицу – сначала в один конец, потом в другой.

Я постаралась не закатить глаза. Если меня ждет заседание какого-нибудь тайного общества, посвященное слухам и досужим рассуждениям о волшебных делателях (я отказывалась даже мысленно именовать их с заглавной буквы), то я сейчас повернусь и уйду вверх по холму. Я не могу тратить время, у меня его и так в обрез.

Бэзил приоткрыл дверь, и стала видна комната – наверное, все происходило в таверне. Длинная низкая стойка, несколько столов в окружении деревянных табуреток. Со стены над баром взирал вездесущий портрет короля. Некоторые табуретки были составлены в круг. На стойке стояли чашки, кувшинчик вина и несколько тарелок с хлебом и сушеной рыбой.

Тайное общество, как я и опасалась. Я решилась испытать еще один приступ сердечной боли ради того, чтобы посплетничать в тесном кругу; какая же я дура.

Бэзил указал на свободный табурет, и я села, радуясь возможности дать ногам отдых. Остальные уставились на меня – настороженно, даже со страхом.

– Это… – начал было писарь, взмахом руки указывая на меня.

– Фосс. Фосс Бутчер, – сказала я.

– Фосс. Сегодня утром она подошла ко мне на рынке. Подошла прямо к моему столу, словно ее привело…

О боже. Еще один. Если он сейчас заведет речь о судьбе и предназначении, я встану и уйду.

– …она спросила меня про волшебных делателей и о том, зачем им…

– …сердца, – прошептал кто-то.

Все лица выражали страх. Передо мной была странная смесь людей, старых и молодых. На одной женщине наряд был богаче того, что сотворил мне Дом, но был здесь и молодой оборванец; одежда прочих свидетельствовала, что здесь собрались и бедные, и богатые, и те, кто между ними. Я насчитала девять человек.

– Нас больше, – сказал Бэзил, указывая на собравшихся. – Сегодня не все смогли прийти. Состояние… коему мы все подвержены… накладывает на нас некоторые… ограничения.

Вопросы вздувались у меня в голове, как пузыри на кипящем супе.

– Что значит «состояние, коему мы все подвержены»?

После моего вопроса пожилая нарядная дама закрыла лицо и зарыдала. Именно зарыдала, не заплакала. Плачут люди низкого происхождения, а рыдать надо громко, к тому же для рыданий потребны кружевной платочек и по-дамски деликатные всхлипывания.

– Ужасное горе, – сказал Бэзил. – И все же есть люди, которым куда хуже, чем нам.

– Вы, должно быть, пострадали от того же самого, – сказала богатая дама, поворачиваясь ко мне. (Я заметила, что она слегка поморщилась, благовоспитанно оглядев меня. Теперь она старалась смотреть мне на левое ухо.) – Иначе вы бы не пришли сюда.

– Горе? Пострадала?

Я огляделась. Я испытывала странный стыд из-за волшебника – странный, потому что я никак не была виновата в том, что связана с ним, что… люблю… его, но все во мне восставало против этого унизительного чувства. И мне совсем не хотелось обсуждать его с незнакомцами.

– Так, значит, вас всех… – Я не договорила.

– Зацепили, – сказал кто-то.

– Взяли, – сказал другой.

– Использовали, – сказал третий.

Я подалась вперед:

– И как это произошло? Что они сделали?

– Расскажи сначала свою историю, – заговорила другая женщина, которая явно была матерью. – Так положено.

Все покивали головами и одобрительно забормотали.

– Ладно.

Я набрала в грудь воздуха и стала рассказывать, после каких событий добралась сюда из родной деревни, – сокращенную версию; я умолчала о том, как грезила в пропитанной потом, сбитой постели, хотя они, конечно, и так все знали. Понимание, которое я читала в их взглядах, не особенно меня успокоило.

– И ты живешь в его доме? – спросил кто-то.

– Да. А куда еще мне деваться?

– Бедняжка, – сказала пожилая дама, и остальные сочувственно покачали головами, обмениваясь многозначительными взглядами. Но вправду ли в этих взглядах светилась зависть – или мне только почудилось?

– Значит, оно все-таки у тебя? – спросил Бэзил.

Все напряженно уставились на меня.

– Что у меня?

– Сердце, разумеется, – сказала пожилая дама. – Сколько у тебя не хватает?

– Не знаю, – призналась я. – Честно сказать, мне вообще не кажется, что там чего-то не хватает. Его скорее поймали. Как рыбу на крючок.

Собравшиеся откинулись назад и испустили вздох. Внезапно заговорил оборванный юнец:

– Вот бы у меня хоть что-то осталось! Хоть кусочек! Чтобы подобрать остатки меня, как подбирают коркой хлеба подливку!

– Ну-ну, Нэт.

Женщина, похожая на мать, вручила ему носовой платок. Без оборочек и кружавчиков, как у старой дамы, а настоящий хлопчатобумажный платок, достаточно большой даже для моего носа. Нэт громко высморкался.

– Спасибо, Эм. – Похоже, он собирался с духом, чтобы рассказать свою историю. – Я покупал фрукты, – начал он. – Остановилась карета, и меня позвала красивая дама. Она была как солнце.

Как солнце? Может, он говорит о Клариссе, о ее золотистой гриве?

– Что было дальше? – спросила я.

– Она велела мне сесть в карету, – продолжал Нэт, – а потом просто потянулась и вытащила мое сердце, как мы вытаскиваем горох из стручка. Завернула в платок и куда-то убрала. А хуже всего то, что я хотел отдать ей сердце. Я сказал ей, что меня ждет мать, а она ответила, что все дело не займет и минуты. Сказала, что обычно не разрешает детям забираться в свою красивую карету, но я особенный. Потом высадила меня, но я пошел следом. Шел-шел и добрался до города. Я бы за ней везде по пятам ходил.

– Ты в нее влюбился? – спросила я.

– Нет. – Нэт посмотрел на меня как на сумасшедшую. – Она была красивая, вот и все, и от нее приято пахло. Мама только выругала меня и надрала мне уши. – У Нэта задрожали губы, словно он собирался заплакать. – Но я бы все отдал, лишь бы снова оказаться рядом с ней.

– Ну-ну, – повторила женщина, похожая на мать. Эм. – Посиди, успокойся.

Мне это было в новинку. Я всегда полагала, что жертвы волшебников влюбляются в них, но, оказывается, волшебники могли зацепить своих жертв и более коварными способами.

– Расскажи про себя, Эм. – Нэт всхлипнул.

– У меня забрали только часть, – начала Эм.

Мне показалось, что эти истории собравшиеся пересказывали друг другу уже много раз. В них, несмотря на ужасное содержание, чувствовалась успокоительная размеренность.

– Только часть! – сказал мужчина средних лет, с круглым животиком. – Повезло!

– Фенн, – укоризненно заметил Бэзил, – мы все пострадали. И мы не меряемся страданиями. Пусть Эм договорит.

Мне показалось, что и эти слова звучат здесь часто.

– Вытащили легко и быстро, как мидию из раковины, – продолжила Эм. – Две красивые дамы, которым не хватало волшебной силы, чтобы их карета скорее доставила их домой. Они сказали, что им хватит и крошки, что я ничего не замечу. А я могла бы отдать им все, целиком. Такие они были красивые. Я ни о чем не думала. На меня как морок нашел. – Эм вдруг сердито воззрилась на меня: – Не спрашивай!