Текст книги "Край воды (СИ)"
Автор книги: Анастасия Бауэр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)
Тем не менее, хирург был оскорбительно игрив. Только что не говорил: в ногах правды нет, присядь-ка! Он иногда называл ее на ты, но пошутить насчет грубых функций организма – эту черту в их отношениях ему было не переступить.
– Ем как обычно, – ответила она. – Мучают запахи.
– Если есть энергия бороться с фобией, значит, здорова как бык, – попытался сострить он.
– Вы не понимаете, о чем шутите, – отрезала она. – Продолжаю ненавидеть, но пользуюсь. Потому что лень. Потому что, подошла к возрасту, когда приходит понимание того, что есть явления пострашнее, чем лифт.
– Утром тошнит?
– Нет, – соврала она.
– Значит, будет.
Он стал заполнять медицинскую карточку – больше для вида, конечно. И при этом хихикал: наверное, считал что всем исключительно весело. В какой-то момент тяжесть должности дала обратный эффект: с каждой новой секундой в глазах присутствующих она превращалась в наивную простушку. Глядя на не нее, Кеша видел лишь молоденькую и, значит, слабую и неопытную девицу.
– Да беременная вы! – не выдержала и сказала Жанна. И прибавила, что не собирается провести остаток смены, убираясь как аборигены без раствора и не шумя, точно в библиотеке.
Нине почему-то стало за себя стыдно. То, с какой убежденной легкостью ей поставили диагноз начисто вырубило из колеи. Она извинилась и вышла. Остаток пути она молчала с застывшей улыбкой на губах. Так и преодолела расстояние до своего кабинета негнущейся деревянной походкой.
* * *
Нина стояла у машины на парковке, глядела на проспект, на лице ее плавала улыбка, воспоминания о прошедшем УЗИ переполняли душу. Судя по положению солнца, утро было в самом разгаре, а она поднялась больше двух часов назад, мечтая заспаться дольше, чем когда-либо в жизни.
Вечером Сережа и Света принесли удобный легкий пластиковый тазик и брусничный морс. Сережа посоветовал выпить чай, сказал, что это лучшее лекарство, но она не хотела рисковать. Света была довольно внимательна, но притом задумчива: как-то неправильно, заметила она, что ты родишь первая. Нина сказала, что не хочет портить им вечер, пусть они идут и занимаются чем хотят; так они и сделали. Единственный плюс – они не пытались остаться на ужин. Гостеприимство возможно при самых разных обстоятельствах, но рвота – не из их числа.
Тем же вечером позвонил Кеша и сказал, что ей надо попытаться выйти на работу: умеренный подход – наполовину победа. Он был прав, по крайней мере за делами можно вспомнить что – ты личность, а не химическая машина, погрязшая в токсикозе. Тем более, сделав УЗИ, она ни за что не хотела вникать в подробности родов. И даже не знала прекрасно это или мучительно – пройти через все, и на финише тебя запирают в больницу, сбривают с тебя волосы, не дают есть и пить, не хотят, чтобы ты задавала вопросы, хотят тебя уверить, что здесь все под контролем и не под твоим. Втыкают в тебя иглы, чтобы с тобой ничего не сделалось, пока от боли ты не взвоешь и не начнешь вставать на цыпочки. Ты словно препарированная лягушка, и все наклоняются над тобой: анестезиологи, акушерки, уборщицы, студенты, внимательные или рассеянные, практикующиеся на твоем теле, давят на живот, чтобы ребенок выскользнул как зубная паста из тюбика. А после этого осматривают изнуренную плоть на разрывы и в случае чего, снова берутся за иголку. Зов природы слишком велик, чтобы никогда в жизни не позволить сделать с собой такое.
Ей постепенно становилось лучше. Она выпила брусничного морса, и он помог. К утру, вот, вышла – правда, не ела. Да и вождение напоминало анекдот.
Нина погрузилась в раздумья и не заметила, как на крыльцо вышла администратор. По-прежнему улыбаясь, она обернулась к девушке, державшей еще одну из бесконечных карточек, пустую, только оформленную и распечатанную. Невзирая на суровое, полное мрачных предзнаменований выражение лица администратора, Нина окончательно преисполнилась решимости разбить все преграды и подружиться с коллективом. Разумеется, раз уж она заработала репутацию бесчувственного робота, наладить добрые отношения с сотрудниками заставит потрудиться.
Подыскивая, что бы сказать девушке, она сильнее улыбнулась, и тут на глаза ей попалась карточка в ее руках. Уцепившись за нее как за безопасную тему для разговора, Нина заметила:
– Надо заказать стеллаж, чтобы в него можно было засунуть тысячу таких карточек, а то и две.
– Этот пациент устроил скандал, Нинель Алексеевна, – оповестила ее девушка, протянув карту, с судьбой которой не знала как поступить. Нина бросила на нее изумленный взгляд, не уверенная, прозвучала ли в ответе нотка страха или нет. – Он ищет доктора Лужина. Сначала приехал в клинику из которой он уволился ради нашей и сильно расстроился, когда узнал, что от нас он тоже успел уволиться.
– Должно быть, можно с ним как-то связаться, чтобы узнать где Лужин ведет прием, – заметила Нина.
– Понятно, Нинель Алексеевна. Да только Лужин наш номер заблокировал. А пациента не устраивает объяснение, что доктор уволился весной, а сейчас осень.
Последнее логичное замечание было наполнено такой ностальгией и сожалением, что Нина ушам своим не поверила. Нахмурившись, она повернулась кругом и посмотрела на администратора:
– Откуда вы знаете, что я приехала?
– Вас в окно видно. Он вас тоже в окно увидел. Он сказал, что знаком с вами. Правда, многие наши пациенты лично вас знают.
Девушка явно сообразила, что сболтнула лишнее, побледнела, замерла и посмотрела на Нину с неописуемым испугом.
– Я ему сказала, что не знаю про Лужина! Ничего!
– Спокойно, – мягко проговорила Нина, – вам не надо бояться меня. Я вас не съем. Вместо того чтобы нервничать, лучше скажите, как его фамилия.
– Зарипов Ринат, – выпалила девушка и окинула любопытным взором помрачневшую начальницу.
Мир вокруг на мгновенье пошатнулся и завертелся с двойной силой.
Забыв в руках бумажную карточку, Нина уставилась на залитое солнцем окно, задумчиво сморщив лоб.
Почтительная тишина медленно опускалась на холл при появлении Нины, а представшая ее взору картина обещала громкую ссору не менее красноречиво, чем молчание. Лампочки неярко пылали в плафонах, вделанных в современные стены, бросая отсветы на застывших недружелюбных людей. Под лампами неподвижно высились работники регистратуры; администраторы и охранник стояли бок о бок – женщины по ту сторону стойки, мужчина – с другой, поближе к проблемному посетителю.
Но не сотрудники были причиной непроизвольной дрожи в коленях Нины, а высокая мощная фигура, особняком возвышавшаяся в центре холла и созерцающая ее каменным сверкающим взором. Ордынским завоевателем она вырисовывалась перед ней, в рубашке белого цвета с кармашком сбоку, пылая таким сильным возмущением, что даже охранник старался держаться на расстоянии.
– Это называется беременность, – объяснила Нина, когда Ринат в шоке перестал оглядывать ее с ног до головы.
Ринат приказал себе на нее не пялиться и вежливо перевел взгляд с Нины на величественную стойку регистратуры с вазой в посеребренных переплетах.
– Ты похожа на воздушный шарик.
– По крайней мере ты не сказал «кобыла», – усмехнулась девушка.
– Зато подумал.
Нина, догадываясь как он зол на нее и все еще улыбаясь, проводила его в кабинет в глубине клиники, но когда он сел на стул и тоже осторожно улыбнулся, сердце девушки упало. Она хотела, чтобы Ринат исчез, хотела избежать их встречи, сделать что-нибудь, лишь бы отогнать страх за малыша, который обязательно овладеет ею, как только она окажется одна.
– У тебя нет причин ругаться так искренне. Мои сотрудники действительно не знают о судьбе Лужина с тех пор, как тот уволился.
В голосе девушки прозвучало такое сожаление, что Ринат невольно выпрямился.
– Нинель, мне наплевать на твои отношения с Петровским, мы с тобой не родственники. Но если я приехал ко врачу и обнаружил что снова остался без врача…
– Скажи спасибо тому самому Петровскому, – просветила Нина. – Лужин теперь даже не отвечает на звонки. Он просто униженный человек.
– И тобой тоже, как видно, унижен, – добавил Ринат, и Нина затаила дыхание, пока он не нашел телефон у себя в кармане. Возможно, это последний доверительный разговор, прежде чем жизнь разведет их, и по старой памяти она твердо намеренна быть приветливой…
– Хочешь морс? Боюсь, не смогу предложить тебе поесть, потому что здесь не ресторан, да и меня тошнит при виде еды.
– Согласен на морс.
Нина подошла к бару и вынула графин с морсом. За спиной раздался голос Рината:
– И что только могли не поделить между собой стоматолог и архитектор? Нина помедлила, сжимая в руке стакан.
– Профессия здесь не причем, – уклончиво объяснила она. Но Рината было трудно одурачить, она поняла это в тот момент, когда принесла ему стакан с морсом и увидела веселые искорки в глазах.
– Они просто устроили кровавый махыч из-за тебя, верно, принцесса?
– Ужасно это звучит, – улыбнулась Нина, – врач Лужин занес руку для удара и получил в нос, вот и все.
Уголки рта Рината приподнялись в понятливой улыбке, и он, наклонившись вперед, со стуком поставил стакан на стол. Нина поняла, что собирается делать Ринат, когда он поднес телефон к уху и успокаивающе подмигнул ей.
– На автомойке очередь, – шепнул он в трубку, продолжая смотреть на нее.
– Чем врать, лучше бы пил.
– Алло! Алло, шеф! На автомойке очередь. Пальцы Рината были в каких– то нескольких сантиметрах от ее плеча, когда пронзительный щелчок громкой связи заставил ее отступить на шаг назад. Нина навострила уши, и голос Олега Петровского обдал ее арктической прохладой:
– Еще скажи, что чистая машина это плюс сто к моему настроению и проси отгул. Ладно, – добавил он, – один обойдусь как-нибудь. Но чем больше ты получаешь свободы, тем осторожнее я перехожу дорогу.
На этом разговор закончился.
Ринат дрогнувшими пальцами убрал телефон. Губы, а потом и руки начались трястись, пока все тело не затрепетало в приступе смеха, так, что пришлось опереться о вращающееся кресло в бесплодной попытке хотя бы немного успокоится.
Нина, подойдя сзади, взяла и стиснула графин.
– Он всегда такой понимающий? – с искренним любопытством спросила она. – Подозрительно добренький, неправда ли?
– Пока шеф сидел, я сильно скучал. Я знаю, кто стоит за его арестом. Это ты какая-то злая.
Даже голос отказывался ей повиноваться в этот момент:
– Ты всего лишь водитель и как раз много не знаешь.
Немного помолчав, Ринат спокойно спросил:
– Что же он сделал ужасного, чтобы до такой степени лишиться твоего доверия?
Ринат почти не давал себе труда скрыть, что считает ее глупой и более того, виновной стороной, и именно это оказалось последней каплей, переполнившей чашу ее терпения. Как ни старалась Нина взять себя в руки, ничего не выходило.
– Это я злая? – почти истерически вскрикнула она. – Это я злая?
– Должно быть, раз продолжаешь давать Олегу повод защищать свое моральное достоинство подобным образом, как с Лужиным.
Безумный гнев загорелся в душе Нины, испепеляя разум и способность рассуждать, не оставляя ничего, кроме самозабвенного бешенства. Сверкая широко раскрытыми от неслыханной несправедливости глазами и словно решившись на что-то, она резко повернулась и со стуком поставила на стол графин.
– До двадцати лет я всегда отличалась скромным поведением. Просто жила учебой и могла держаться в стороне от мужчин. Олег выдернул меня из привычной среды, считая что я похожа на его бывшую жену.
Она судорожно обхватила графин за горлышко и глаза Рината сузились:
– Что это, черт побери, ты хочешь этим сказать?
– Что он вдовец. Дважды, – прошипела Нина и, не успел он ответить, стиснула графин и с чувством зашвырнула им в стену. Ринат в курсе – Нина поняла это в тот момент, когда его рука обвилась вокруг дверной ручки, освобождая проход для встрепенувшегося мускулистого тела.
Он, оказывается, был в курсе. Его удаляющиеся шаги были не слишком быстрыми, и Нина делала все возможное, чтобы он не оттолкнул ее, а она не изменила своему решению открыто поговорить. Неловкими настойчивыми движениями она стряхнула пыль с песочницы, расположенной на детской площадке граничащей с территорией клиники, уселась на бортик, покрытый жесткими деревянными опилками, а потом вскинула глаза и начала отчаянно сверлить ими Рината. Она хотела доверительности, заработала на нее право, ожесточенно повторяла себе девушка.
– Жутко, уверяю тебя, жить, – наконец вымолвила она, – третьей по счету.
– Ко всему можно привыкнуть, – заметил Ринат. – По-моему еще раз жениться в тридцать с небольшим вполне нормально.
Но произнес он это не особенно убежденно.
Судя по виду, Ринат был рад, что увел ее из клиники подальше от людей и знакомых.
Нина сидела и покачивалась взад-вперед лишь бы показать, что ей хорошо и она расслаблена. Опять поднялся ветер с речки, обдувал их, пыльно-сухой, но текучий, кусты у них за спиной вскинули ветви, их шелест был похож на всплеск; грибок над песочницей отсвечивал металлическим блеском, взошедшее солнце разлилось на раскаленном круге. Закаркала ворона, и у Нины по коже побежали мурашки, ни с того ни с сего каждый волосок встал дыбом – со всех сторон их окутывал шум города; здесь эхо транспорта глушило остальные звуки.
– Думаешь, что вовремя сорвалась с крючка? – были его первые слова после долгой паузы.
– Вообще-то да, – ответила она. – И все равно я пострадала. Но во всяком случае, не до такой степени как те, предшественницы. Рассказывай, что знаешь о шефе.
– Не понимаю, о чем ты, – сказал Ринат. Он стоял словно в накидке из солнца и растягивал карманы.
– Какой удачный спектакль, эта его женитьба: три по одному и тому же сценарию. Уже свой человек в Загсе.
– Не говори глупостей, – сказал Ринат, но напора у него явно поубавилось. – Чтобы там не произошло между вами, для меня Олег Петровский пример для подражания. Более того, я его должник. Он мне сестру спас от рака, денег отвалил на операцию и обратно ничего не попросил. И на работе его всегда любили. Ты сильно заблуждаешься.
– Не сильно, – ответила она. – Он избил меня. Изнасиловал и чуть не задушил прямо в машине.
– Тише ты, – зашипел Ринат. – Дети оглядываются.
– Пусть смотрят, – сказала она. – Пока ты не созреешь, чтобы сказать то, что хочешь, но очень боишься мне рассказать.
Соль попала на рану. Ринат потерял дар речи: не хватало только чтобы он пререкался с беременной женщиной на глазах у несовершеннолетних.
– Скажи, что именно ты хочешь? – спросил он. – Разумеется, шеф превратит меня в котлету, если узнает об этом разговоре. Я кое-что видел и помню, но скандал мне ни к чему.
– Я уже сказала, чего именно. Очень ясно. А теперь мне нужна вся правда.
– Позвони ему – и он расскажет, если посчитает нужным.
– Ни за какие коврижки в мире, – сказала она. – У него маниакальная слабость к рыжим. Ты знал это, давно знал. Даже в простой студентке он нашел сходство со своей ненаглядной наркоманкой. Она мертва, а Нинель под боком – замучила ностальгия, я теперь понимаю. Не смог меня пропустить. Не смог не поплестись за мной в парк. Но теперь он своими грязными ручонками до меня не дотянется.
– Хватит говорить гадости! – Ринат уже разозлился, его лицо, залитое солнцем, пошло красными пятнами. – Вот тебя он любил, это точно. Да он просто бредил тобою!
Она чуть не сказала: «А вот и нет», но поняла, что это будет тактической ошибкой. Ко всему прочему, по закону ее ребенок и Петровского тоже; но сообщать об этом всем и каждому совсем не обязательно; про генетические анализы лучше не думать. Знай Ринат правду, он только упорнее старался бы устроить их встречу. Возьмет и расскажет Олегу об увиденном в клинике, тогда ей снова придется погрязнуть во лжи и сказать, что ребенок от другого мужчины. Какой-то кошмарный бразильский сериал.
– Какая теперь-то разница, – сказала она. – Мы давно в разводе. Ресторан Центральный не посещаю. Даже если ты раскроешь чей-то секрет, это ничего не изменит, просто уберет осадок.
– Только из уважения к твоему положению, – сдался Ринат, рухнув рядом. И молчание. Пошли плохие минуты. Она не могла больше казаться расслабленной.
– Приятно вспоминать про Ирину Александровну, – неожиданно сказал он.
Нина бережно натянула футболку на выпирающий живот и посмотрела на него заслонив ладонью глаза. Ее разбирало любопытство, это прозвучало так не к месту, казалось бы, зачем такая прелюдия, пустая словесность, эмоции. Притом Ринат перепутал порядок, он ведь еще не рассказывал про ту первую, бешенную, послушную только Петровскому, а этот ответ должен был идти после, она бы тогда была поспокойнее.
– Красивая была женщина, Ирина, просто невезучая и несчастная. Закрутила интригу с прежним водителем. Именно из-за нее шеф Сашку и убил. Мне так кажется.
– Кажется? – переспросила она, чуть не вскочив с места, но продолжая сидеть неподвижно.
– Я считаю, да, – сказал он и продолжил свой рассказ. – До того как стать водителем, я работал охранником в частной фирме. Тут предложение поступило, было сказано семейная пара, муж обеспеченный отдал своего водителя жене, а сам за рулем не всегда может – много работы, да и статус обязывает. Познакомились с Петровским. Познакомились с Сашей, как с Денисом.
Нина поморщилась.
– И понеслись трудовые будни. С благодарностью в течение трех месяцев я занимался очень прибыльными перевозками, и когда мне тоже начали доверять, смог составить свое мнение об этой семье и заодно, о коллеге.
Понимаешь, от меня перестали скрывать, что у Петровского реальные проблемы с кое-какими влиятельными людьми, поэтому он и подстраховал Ирину Александровну обществом двух метрового шкафа Саши. Шеф трясся за нее до безумия, как и все мы. Он не особо уделял ей внимание, то есть я хочу сказать, пахал, выводил в свет строительную компанию, параллельно решая как избежать шероховатостей с конкурентами. Эта женщина, она была такой невероятно красивой и милой, даже красивее женщин из журналов, что ее нельзя было не любить.
В тот период всегда было неспокойно, но одним утром, казалось, было еще тревожней, чем обычно, наверное, потому что я заблудился в паутине улочек, а шеф впервые в жизни сорвался на меня, сказав, чтобы я взял себя в руки и срочно вез его к одному магазину косметики, а не то он меня уволит. И когда наконец я добрался туда, в тот магазин, в котором даже ни разу не был, оказался на убогой маленькой площади, забитой грязным, дымящим транспортом – там повсюду была такая суета, что трудно представить. Я осмотрелся вокруг, теряя всякую надежду обнаружить какой-нибудь свободный кусок, где можно было бы кинуть тачку, чтобы найти Ирину.
На другом конце площади я увидел небольшую кучку людей, которые осторожно наблюдали за чем-то – за чем именно, мне было трудно разглядеть, – и принял решение встать где стою, включил аварийку, а шеф уже кинулся из машины. Он протиснулся в толпу первым. Я было побежал за ним, но притормозил, вспомнив, что даже не знаю в чем дело. Полагая, что мое присутствие не будет таким уж неуместным, я протолкался через людей и подошел ко входу в магазин, раздвигая локтями десяток не в меру любопытных женщин. Откуда-то доносился плач и спутанные объяснения Ирины Александровны, кричавшей на шефа за то, что на нее только что напали.
Наконец я пробрался туда, откуда мне все было видно. Там, около вращавшейся двери, стояла жена Петровского с клочком шубы в руке. Она указывала на свой воротник и вопила, что на нее плеснули кислотой, что это были два каких-то незнакомых человека и они уже убежали, а потом толчком заставила шефа поглядеть на сожженный воротник, и я увидел его лицо.
Я остолбенел, когда понял, что он сейчас встанет перед ней на колени. Ирина Александровна кричала, что ему просили передать, что в следующий раз будет не шуба, а лицо; затем она повернулась спиной к людям, чтобы расходились и не смотрели на раскаянье ее мужа. Когда я увидел шефа на коленях среди грязи и плевков в его роскошном пальто, то испугался, что у меня галлюцинация.
Водитель Ринат шумно сглотнул.
– Нинель, лицо шефа являло собой одно сплошное сожаление и было залито стыдом от прежних многократных извинений. Судя по всему, она только за минуту до этого увидела его впервые за долгое время – Ирина Александровна страдала от такого пренебрежения.
Когда он продолжил рассказ, у него исказилось лицо.
– Кого-то мне это напоминает. Ну да ладно. Пока я стоял там, потерявшая от страха рассудок женщина, визжала, требовала, чтобы шеф поскорее утряс свои дела, помирился с кем надо, а с другими начал считаться. Он молча смотрел ей прямо в глаза, но не сдвинулся с места, и тогда она назвала его упрямой сволочью и нанесла ему удар рукой по щеке с такой силой, что не будь он боксером, упал бы. Перед ней опустились на колени. «Я просто пошла выбрать помаду!» – визжала она и снова била его. Он ничего не говорил, а лишь смотрел прямо перед собой; вот тогда я увидел его глаза… в них уже зрел план. В них не было ни тени отчаянья. Но в них была боль – не передать, какая в них была боль за жену!
Нину затрясло от жалости к неизвестной женщине и отчего-то от жалости к Олегу, но она не могла понять, почему Ринат рассказывает ей эту тяжелую историю, перед тем как рассказать кто убил Ирину и ее предшественницу.
Лицо водителя потемнело.
– Начиная с этого дня Ирине Александровне не дозволялось передвигаться по городу одной. Из-за слепой мужниной заботы ей не разрешалось даже близко подходить к рулю: шеф боялся как бы за счет нее ему не отомстили. Рисунки рисовать это еще не все, надо уметь в нужный момент пораскинуть мозгами, а также показать свою силу. Саша превратился в телохранителя, его рост и комплекция оказались очень кстати. Вера Андреевна была не в курсе, ее пожалели. Судя потому с каким размахом работает строительная компания, в которой ты стажировалась, не сложно догадаться, что проблема была улажена. Пистолет так и пролежал в бардачке не пригодным, – сухо пошутил он. – Но Ирина Александровна решила научиться не обижаться, доказать шефу что ей и без него интересно, и они с Сашей каждое утро пораньше уезжали по ее делам, и возвращались только к вечеру.
– Ты хочешь сказать... – выдохнула она.
Нарочито громко вздохнув, засуетившись и ощупывая несчастные карманы, он достал карамельку и, ненадолго забыв про рассказ, принялся разворачивать сильно красную, гладкую конфету «Барбарис», в которую затем вписался, жадно забросив за щеку в рот. Затем голос Рината понизился до шепота.
– Ты мне тоже нравишься и что дальше? Допустим, я осознаю, что от этого будут одни неприятности. Узнают и донесут. Узнают же, кто это спровоцировал. Или надо действовать так, чтобы комар носа не подточил. Саша и Ирина так не сумели.
Нина сохраняла невозмутимость.
– Нежеланная, но молодая женщина вполне способна на любовника, – заметила она. – Они решили сбежать, но Олег им не дал, правильно?
– Правильно, что? – нервно дернулся Ринат, не отрываясь впрочем от карамельки. – Саша бесследно исчез, с Ириной Александровной ты, похоже, знаешь что случилось. Я тебе ничего больше не скажу о ней – жены Петровского, должно быть, набили тебе оскомину, я это очень хорошо понимаю. А вот про то, что увез его, бледного и поддатого из одного глухого села в тот день когда труп в номере нашли, открою.
– Можешь доверять мне, – безмятежно объявила она, пока они вот так буднично сидели на песочнице, в окружении чужих детей. – Я не предам.
– Из твоих уст это звучит как прикол, – сказал он. – Впрочем, слушай. Петровский позвонил, назвал адрес и попросил его срочно забрать. Село это еле отыщешь на карте, к тому же он сказал приехать без машины. Я не представлял, как у меня язык повернется спросить что он в этой глухомани забыл: слишком фамильярно, неуважительно даже. Он же начальник – большой человек, тем более денег дал сестре на операцию. Помню, я не задумываясь рванул на автовокзал, сел в автобус, но испугался, очень испугался и пока трясся в автобусе только сильнее себя накручивал. Не понимал, кто и что меня там ждет. В этом месте, стоит повториться что я его должник.
Ринат сглотнул откуда не пойми взявшийся комок в горле.
– Помню дома, деревню. Подошел к дому. Шеф сидел на лавочке. Глянул на часы. И кинул мне ключи от своей машины. Я их не смог поймать. Я почти ничего не слышал. Он улыбнулся. Снял окровавленную рубашку, багажник открыл. Денег мне дал за испуг, а сам всю дорогу так и ехал голый, в одних брюках.
– Что там произошло?
– Мне никто не объяснял.
– Что там произошло?
– Сама догадайся.
– Что там случилось, Ринат?!
– Что-то, – сквозь сладкий сок барбариски произнес он. – К слову сказать, Сашу долго в полиции разыскивали, так и не нашли.
Его слова были сродни обману, они мало на что пролили свет, у Нины было такое чувство, будто ее обобрали.
– Давай туда съездим, – набралась смелости и предложила она.
Ринат неаккуратно смял хрустящий фантик и посмотрел на нее сузив глаза.
– Я тебе тоже денег дам, – уточнила она. – Мы же дружили, помнишь? Я найду ответ на свой вопрос, а ты спустя столько лет хоть поймешь кому служишь.
– А я считаю, ты чокнутая, – сказал он.
– Так я же не одна буду. С тобой, с твоим пистолетом, – возразила она. – Много времени прошло, ничего не изменится.
– Вот именно.
Он придвинулся ближе, он рассуждал логично, от него исходила какая-то угрожающая сила. Она машинально обернулась, словно ища подмоги, но те двое детей были на другой стороне песочницы, оранжевая рубашка девочки ярким пятнышком рдела на сентябрьском солнце, точно козырек бензозаправочной станции. Знак, предвещавший дорогу.
– Прошу тебя, – привела она единственный аргумент, которым к сожалению нельзя было опровергнуть логику.
Ринат потому и сопротивлялся, что она вся загорелась, ему отчего-то приятно было, чтобы она признала его власть над своим желанием, смирилась.
– Иногда мне кажется, – проговорил он, четко расставляя паузы на равном расстоянии одну от другой, – что ради своего Петровского ты на всех плевать хотела. Даже на здоровье ребенка. Готова не пойми куда и сколько ехать по неизвестной дороге. Притом на таком приличном сроке.
– Да нет же, – возразила она, – я на ребенка плевать не хотела. На самом деле, я только о его будущем и забочусь.
Похоже ли это получилось на намек про отцовство? Одновременно она соображала, хватит ли тех денег, что у нее в сумке, и сколько времени уйдет на то, чтобы собраться и доехать до той деревни, избавиться от гнилых неподтвержденных теорий и чудовищных изматывающих сомнений, в которые она сама себя погрузила и никак не может выбраться. Исправляй то, что натворила, думала она. Уговаривай его, лишь бы твоя взяла, лишь бы заполучить ключ к разгадке и потом размахивать им на своем мысленном празднике победы.
– А я вижу что хотела, – повторил он не столько нравоучительно, сколько грустно, а это хуже, с его нравоучениями она могла бы сладить. Он мрачнел у нее на глазах, становился задумчивым и решительным; чего так сердиться? Едем и едем. Подступал страх.
– Послушай, – сказала она, – мы с Олегом уже попробовали быть вместе, и ничего хорошего из этого не вышло. А ребенок у меня от него. – Ее последний козырь, только не нервничать. – Я колбасу-то не ем, а тут целого ребенка убить. На аборт не смогла решиться.
Она делала признание, но слова у нее изо рта выходили механически, словно у говорящей неваляшки, которую толкнули в бок и пошло– поехало, слово за словом, не удержишь. Она всегда могла повторить то, что сказала: любовь была – потерпела неудачу, теперь у нее подарочек, она не такая как все, рассталась забеременев. Не то чтобы она от этого страдала, но она сознавала свою уязвимость, в роддом ей никто цветов не принесет. А правда, в конечном итоге, вроде лото или шахмат: либо ты гипотетически можешь допустить, что познакомишь ребенка с отцом, когда он подрастет, либо нет. Все зависит от того, какой окажется правда.
– Все проблемы от вас, баб, – сказал он, пропустив мимо ушей ее слова про ребенка.
Кусты вновь зашелестели. Она посмотрела на небо, затем на свою машину.
– Поедем на моей машине, – сказала она. – В ту, черную, я не сяду. Он проглотил конфету, выбросил фантик в урну.
– Вы для шефа словно оконные шторы. Узор красивенький, рыженький, но света уже не увидеть.
– Все же возьми на всякий случай пистолет, – сказала она. – И не гони на трассе. Она наклонилась, встала.
– Иногда мне кажется, нет, я просто в этом уверен, – сказал он шагнув к машине, – что от вас, женщин, одни проблемы. Вот и у шефа подряд три промаха.
Она оправила спортивные штаны, обхватила себя руками, повернулась, и клиника посмотрела ей вслед блестящими стеклами.
Сели в машину.
– Я уже на пределе, – призналась она и перевела глаза с его мрачного лица на крепкие пальцы, вцепившиеся в баранку.
– Никто не узнает, – пообещал он. – Все будет тихо.
Он помолчал и вдруг издал глухой звук, полустон, полумотив, которым у него иногда начинался приступ беспокойства перед дорогой.
– Жаль его, – повторил он несколько раз напряженным, дрожащим голосом. – Да, да, жаль его! Намаялся он с вами. С тобой, в особенности. А я, ведь, его должник.
* * *
Они катили по последнему спуску, грязь отскакивала от днища машины, и вдруг перед ними оказалось то, что неожиданно было здесь увидеть: гостиница, столовая, пиво – высвечивались слова синим, свежеокрашенные, кто-то расстарался; да только зазря, у забора все равно ни одной машины, и на двери табличка: «Свободные номера есть». Обыкновенный придорожный мотель, малоэтажный бежевый отштукатуренный дом с дешевым ремонтом; земля вокруг него была слишком каменистая, неприветливая, к реке вела камышовая тропинка.
Тишина стояла мертвая, издалека доносился как казалось, собачий лай, приглушенный шумом леса и журчанием, это означало, что они держат правильный курс. А потом вдруг они услышали шуршание песка, и только успели сообразить, где находятся, как машину подхватило на чем-то скользком. Оказалось, что они пропустили поворот на деревню, и это точно лаяли собаки, только с другой стороны леса. Если бы машину затянуло в лужу, плавно переходящую в некрупное болото, а дальше в реку, они бы застряли, но они оставались спокойны, не было ни малейшего переполоха, все, что сохранилось у Нины в памяти, – это желтизна деревьев, шумный бег воды и оглушительный рев мотора, приведший к мерному покачиванию автомобиля, как только они выбрались из чавкающей влаги.
– Где туалет? – спросила она. – Я сейчас лопну.
Ринат отвез ее к воротам гостиницы и показал.
– Ну как, заметили тебя? – спросил он на выходе.
– Нет, не заметили, – ответила. Его вопрос удивил ее.
– Очень жаль, что проехали поворот, – произнес он приподнятым голосом, вздернув свои темные брови, будто это его праздник, его спасительная соломинка.
