сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 33 страниц)
— Кажется, я не разрешал тебе садится, — процедил парень сквозь зубы. Настя пропустила мимо ушей сказанное парнем, поудобнее устроившись на мягком месте. — И разговаривать я с тобой не хочу, так что, проваливай.
— Я. Никуда. Не. Уйду. — Уверенно произнесла Белова, — Я буду сидеть здесь до тех пор, пока мы не поговорим!
— Нам не о чем разговаривать! — С первых секунд её появления, Киоссе начинает чувствовать, что теряет терпение.
Руки непроизвольно сжались на простыни. Нервы ни к черту. Всё ни к черту из-за этой проклятой девчонки. Хочется вцепиться в неё ногтями и разорвать нежную кожу к черту. Хочется вцепиться в её тело руками и сломать чёртов позвоночник. До одури хочется впиться зубами в губы. Так чтобы от боли потекла кровь. Одурманивающая красная жидкость, что течет по его венам смешалась с его воедино. Но он всегда пытается сдержать в себе это желание, которое с каждым разом становится всё сильнее, когда он видит шатенку ближе. Ближе. Как сейчас. Напротив него. Они дышат одним воздухом . Его выворачивает.
Пусть эта девчонка убирается к черту. К черту, к черту, к черту.
Иначе.... Что? Иначе, что? Неужели, он боится сорваться?
Накинуться на неё как голодный зверь и разорвать её тело, разодрать в мясо.
Боится ли он причинить ей боль? Нет.
Никита Киоссе любит причинять людям боль. А ей - особенно. Удовлетворенная волна прокатывается по телу, когда он понимает, что задел её. Она старается не показывать обиду, но он видит абсолютно всё.
Твою мать, он замечает всё. Может быть, против воли или специально следит за ней.
Это дико раздражает. Она, черт возьми, стала другой. Не такой... Не такой... Не такой.. Другой...
Киоссе всё бесит. Бесит она. До чертиков. До бешенства. Бесит.
С какого блять хрена он уже больше месяца, с того момента, как она потеряла память, он не трахал её? Жестоко, наплевав на неё и её боль, на мольбы прекратить.
Почему? Почему, блять? Почему он старается держаться от неё на расстоянии? Почему перестал издеваться над её телом? Почему на её шее уже месяц нет кровавых пятен от его зубов и губ? Почему её кожа рук не покрыта синяками, как раньше? Почему её кожа абсолютно чиста? Почему в её глазах он не видит опустошенности?
Почему, твою мать, почему, Киоссе?
Да потому что, блять, он не прикасается к ней, к её телу уже гребанный чертов месяц.
Почему?
Почему он блять не прикасается к ней, почему не трахает во все всевозможные дырки?
Это «Почему?» растеклось по венам уничтожающим ядом. Он плавит Киоссе изнутри. Он убивает Киоссе изнутри, давит на внутренности.
— Ты слушаешь? — Голос, чертов голос девчонки, прорывается через пелену затуманнего мозга.
Никита даже не поворачивает головы в её сторону. Смотрит на дверь. Не на неё. Она не достойна его взгляда. Ничего не достойна. Ничего... Ничего... Ничего... Не. Достойна.
Убирайся к черту отсюда. Пошла вон. ВОН!
Никита так отчаянно орет это внутри себя, потому что не хочет видеть её. Он слишком зол сейчас, чтобы разговаривать с ней. Он вообще не должен с ней разговаривать. Он не обязан. Взять за шкирку и выкинуть за дверь как собачонку. Это было бы правильно. Так бы поступил Киоссе. Безжалостный конченный ублюдок Киоссе бы вышвырнул её вон или оттрахал. Здесь и сейчас. Потому что она посмела прийти к нему без приглашения. Он бы наказал её. Так, чтобы она неделю не могла ни стоять, ни сидеть, ни лежать.
Так, чтобы она вспомнила, наконец, что он отмороженный ублюдок. Так, чтобы он почувствовал долгожданное облегчение. Так, чтобы она шарахалась от него, как прежде, так, чтобы он чувствовал, что не теряет себя.
— Никита!
Его имя, произнесенное этими губами, вернуло парня из задумчивых мыслей. Он не ослышался. Она действительно снова назвала его по имени. Совершенно спокойно Настя выронила из губ это имя. Так, как будто всегда называла его по имени. Так, как будто это для неё — привычное дело. Называть его его же именем.
Ни-ки-та
Так просто. И так... Не страшно.
— С какого? С какого ты еще здесь? — Шатен всё-таки посмотрел на неё. Только его взгляд как обычно был невероятно холодным и презирающим. Таким, каким Никита Киоссе смотрит только на неё.
— Я пришла поговорить! — Воскликнула девчонка, — Ты же не занят... И это крайне важно.
Ему плевать на твоё «крайне важно» Ему на всё плевать. Сейчас. Прямо сейчас. Он поднимется с кровати и вышвырнет тебя. Сейчас. Прямо. Сейчас.
— Пошла к черту! — Грубо. Плевать. — Я же сказал, что не буду с тобой разговаривать, что из этого тебе не понятно? — Никита почти рычал, просверливая в Насте дыру, желая, наверное, испепелить её на мелкие кусочки.
— Нет!
Если она скажет что нибудь ещё, если не уберется отсюда подобру-поздорову, он сорвется и впечатает её косточки в диван, сомкнет руку на её горле. И сдавит. Задушит к чертям собачьим. Потому что она бесит его так сильно, её нелепое, по-настоящему детское упрямство доводит его до точки кипения. И вот-вот он взорвется.
Ещё одно слово. Хоть одно...И она пожалеет, что не послушалась его, что не ушла, пока он позволял ей уйти, что осталась доводить его до самого страшного бешенства.
— Я повторяю последний раз! — Он растянул слова сквозь зубы, — Проваливай нахуй отсюда! — Последние слова он проорал.
Белова вздрогнула, но с места не сдвинулась, продолжая смотреть на Киоссе. Она слишком долго планировала этот разговор, слишком долго прокручивала их диалог в своей голове, подбирала фразы, пыталась представить реакцию кареглазого. Она не может сдаться и уйти. Потому что слишком долго Настя хотела поговорить с ним.
Слишком долго.
И ещё дольше она настраивалась на этот разговор. Она была готова сказать ему всё, что хочет прямо в лицо. И уйти сейчас - значит проиграть.
Настя устала проигрывать. Проигрывать Никите Киоссе.
Она не проиграет ему больше. Она не выполнит его приказ. Она не уйдет. До тех пор, пока они не поговорят, до тех пор, пока Никита не выслушает её.
— Я же сказала, что никуда не уйду пока мы не поговорим! — Твердость в голосе, уверенность, которая прошибает его током.
Настя не поняла, в какой момент его кровать оказалась пуста, в какой момент он подлетел к ней, в какой момент она почувствовала кожей его прикосновение, в какой момент его ладонь сомкнулась на её шее, сдавливая, в какой момент он оказался так близко. Рядом с ней.
Белова замерла и перестала дышать, потому что он дышал прямо ей на лицо. Напряженно. Со злостью.
Легкие моментально скрутило, потому что в них перестал поступать кислород. Под его ладонью, которой он намертво вцепился в её шею, чувствовалась пульсация. Никита чувствовал, как её пульс бил ему прямо в руку.
Давай, покажи свой страх, сука. Покажи свой страх, маленькая сука.
Тебе страшно, я знаю это. Ты смотришь на меня большими глазами и не понимаешь, что происходит. Не понимаешь? Ты пытаешься не показать свой страх, ведь ты не слабая.
Не слабая, но уязвимая. Потому что я действую на тебя как яд. Я практически уверен в этом. Я имею над тобой огромное влияние и мне плевать, что попытаешься сказать сейчас.
Ты доигралась.
Чертова сука, я сделаю это. Не сомневайся.
Настя не отрывала своего поистине детского взгляда от пылающих глаз Киоссе, которые жгли её прямо сейчас. В эту самую секунду сжигали её. Заживо.
Ей не было страшно. Или может быть она просто не показывала виду. Хорошая актриса. Но он знал. Он знал абсолютно всё. Знал, что где-то там, внутри неё, все органы вывернуло от прилива страха. Он видел её насквозь. Он чувствовал. Чувствовал всё, что чувствовала она.
Никита знал каждый вздох, каждое чувство, каждую её реакцию. Так будто она въелась ему под кожу. Так, как будто он дышал ей. Потому что запоминал всё. Всё, что было частью неё. Так, как будто, взял и свихнулся в одночасье. Так, как будто, он знал её вдоль и поперек. Как будто, Настя была его неотъемлемой крупицей.
К черту. Блять, зачем?
Просто возьми и трахни её. Будь настоящим ублюдком. Покажи ей того отморозка, которого она так легко смогла забыть. Заставь её вспомнить. Заставь её почувствовать эту боль. Сломай эту девчонку. Возьми её душу, как и хотел.
ЧТО? НЕ МОЖЕШЬ? НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ? НЕ ХОЧЕШЬ?
Почему, блять, ты ничего не делаешь? Почему? Почему, блять, Киоссе? ПОЧЕМУ?
Ты ведь хотел заполучить её тело, её душу, её всю. Почему ты не трахал её весь месяц? Почему не позволял себе прикасаться к ней? Почему?
Ты ведь конченный ублюдок. Без чувств.
Что тебя останавливало? Что мешает тебе сейчас трахнуть Настю? Жестоко, вдолбиться в её тело и доставить только себе удовольствие?
Что с тобой происходит, блять?
Киоссе яростно начал трясти головой, пытаясь вытряхнуть из своей головы эти чертовы мысли, разъедающие мозг.
— Ты пожалеешь. Ты глубоко пожалеешь.
Кажется, он сорвался.
Рычаг, который останавливал его, дернули. Все изменилось.
Ему плевать. Плевать на неё. Как раньше. Ненавидит. Презирает. Ничего не испытывает к этой девчонке, кроме ненависти и презрения, кроме желания подчинить и сломать.
Это чувство вернулось. И это ему сорвало крышу.
Он не будет останавливать себя. Он просто сделает это. Сделает ей больно. Так, чтобы она дышать перестала.
Комментарий к Twenty seven.
Добралась всё-таки до этой работы.
Рекордные пять страниц текста, чееерт
Руки, мои пальцы начали болеть от бесконечного постукивания по клавиатуре в попытке написать что-нибудь годное, чтобы понравилось. По-моему, ни черта не получилось. Совсем не то. Совсем очередной бред, который стыдно выкладывать.
Может быть, я и писательство - не созданы друг для друга, но мне чертовски нравится писать, до одурения нравится (почти также, как Киоссе нравится издеваться над Настеной) В в своих работах, я зачастую, пытаюсь воплотить саму себя. Или людей, которые мне близки. Образ Насти - является образом моей подруги, которая очень хотела оказаться в главной роли в этом фанфике (она даже хочет, чтобы по нему сняли фильм, хотя чего скрывать, я тоже этого хочу, хааа) И я исполнила то, о чем она меня просила. Ей нравится. Вам нравится. Это самое главное на самом деле. Потому что именно вы дарите мне вдохновение, именно вы заставляете меня писатьписатьписать. Я просто должна довести эту работу до конца. Я обещала своему личному пинку. Я обещала самой себе, что в любом случае закончу его. И я закончу его, честно. Эта первая моя такая масштабная работа. Страниц текста уже перевалило за сто. Первое масштабное макси, на которое я бы не решилась года два назад, наверное. Потому что бы у меня не хватило бы терпения, но я решилась на это. И у меня большие планы на этот фанфик на самом деле. Это довольно долгая история. Долгая, да. Поэтому, готовьтесь.
Следующая глава - скоро.
Люблю:з
========== Twenty eighteen. ==========
POV Автор.
Никита Киоссе совершенно забыл тот день, когда у него съехала крыша, когда он переступил ту дозволенную грань между «настоящим человеком» и «отбитым ублюдком» Второе было более привлекательным в связи с той ситуацией, в которой оказался парень. Ей было тогда одно название - дерьмо. Без преувеличений. Он смог найти выход из этого дерьма - просто забыть, вычеркнуть из памяти, как ненужный хлам. Может быть, чтобы стереть себе память понадобилось стать отморозком. И это помогло. А дальше, когда вроде бы все забылось - пути назад не было. Он стал другим. В корне. Возненавидев свою прошлую жизнь, которая сейчас казалась бессмысленной и ничтожной. Он был слишком слабым, чтобы противостоять эмоциям. А спустя два года его жизнь изменилась так, что от надоедливого прошлого, от которого он пытался скрыться, не осталось ровным счетом ничего. Лишь смутные клочки воспоминаний.
Ненавистные, от которых ему хочется рвать на себе волосы и блевать, надеясь, что вместе с этим дерьмом,он выблюет и все связи с прошлым. С ней. Девочкой,у которой серые глаза и улыбка - солнечная. Девочка - солнышко. Девочка, которая когда-то была для него всем смыслом существования. И всё оборвалось. Она просто ушла. Из жизни. Просто бросила его. Возненавидеть было проще, чем скорбить по своей утрате. И это было правильным решением - по его логике. Ноющая боль под ребрами - сошла на нет. Боль ушла, но тьма овладела его сердцем. Заволокла его в свои руки и бороться с ней у него не было желания.
Тьма вернула ему покой. Убила в нем воспоминания. И этого было достаточно, чтобы полюбить в себе эту черноту души.
Ему так понравилось быть уродом без моральных принципов, что он затолкнул все здравые мысли подальше, чтобы они не смогли направить его на путь истинный. И на какой-то период всё было хорошо. В каком-то смысле. Совесть в нём заткнулась и не высовывалась. До определенного момента. До определенного момента, а потом, когда появилась Настя, она сорвалась с цепей. И всё покатилось к черту. Потому что заткнуть её никак не получалось. Она выгрызала все внутренности, лишала возможности что-либо делать.
Запретила прикасаться к ней. Запретила делать ей больно. За это время, пока Киоссе развлекался, она заметно окрепла и обрушилась на него, разорвала все цепи, сковывающие её это долгое время.
Какой Дьявол заставил его подчиняться голосу совести - непонятно. Хотелось сорваться. И несколько раз он уже был готов к этому, но в мозгу всегда срабатывал переключатель, который удерживал его. Этот переключатель — слово «Нельзя» «Не смей к ней прикасаться, чертов гаденыш».
И это работало. До определенного момента. До того самого момента, пока она не пришла к нему в комнату, не принесла с собой волну своего аромата. Аромата, который исходил прямо от кожи. И всё моментально в его комнате, в его убежище, пропахло этой девчонкой. Воздух был наполнен её запахом. Убивающим. Крышесносящим запахом ванили и клубники. Так пахла только она. И этот запах он ненавидел. Может быть, сильнее чем ненавидел Настю. Дышать ею было - невыносимо. Видеть её было — невыносимо. Не прикасаться к ней было — невыносимо. Он походил на зависимого наркомана, которому нужна была доза. Доза этой малышки, но... Всегда есть это треклятое «но», которое мешает ему жить. И когда Анастасия пришла к нему - все его чувства обострились. Животный инстинкт стал в разы сильнее. Адреналин зашкалил в груди. Она была слишком близко к нему. Непростительно близко. Вот тут то совесть по-настоящему испугалась. Потому что желание разорвать её на мелкие кусочки стремительно подскочило до точки пика. И удержать его от срыва оказалось слишком трудно. Она отчаянно орала в нём:
«Не смей к ней прикасаться».
«Не трогай девочку, ублюдок».
Но переключатель заклинило. Он не сработал.
***
Кожа под его пальцами невероятно теплая. Не привычная для него. Скорее даже раздражающая ещё больше. Он начисто забыл, что такое человеческое тепло, исходящее от кожи. Это означало, что человек жив. Вряд ли можно было считать Никиту Киоссе живым человеком. Он скорее мертв, чем жив. Тьма внутри него жрет парня. Беспощадно. Только он этого старается не замечать.
Его пальцы, намертво вцепившейся в шею девчонки - ледяные, напряженные. Это идет прямо от сердца. Ледяное. Замершее. Покрытое толстой коркой льда. Иногда кареглазому в действительности кажется, что его просто нет . Там, где оно должно находится - глубокая черная дыра. Но все время ему приходится опровергать собственные мысли. Когда он злится - адреналин переполняет его существо, заставляя его сердце грохотать в ушах, подтверждая тот факт, что сердце все-таки в нём есть. Хоть какое-то, но есть. Пускай оно давно ничего не чувствует, но оно есть. Оно бьётся внутри него. При каждом выплеске адреналина в кровь, Никита чувствует его бешеный стук у себя в груди. Но даже с сердцем - он мертвый.
Потому что настоящий Никита не способен был причинить кому-то боль. Он бы возненавидел себя за это.
Этот Никита - абсолютно мертвая недоличность. Кусок дерьма. Грязь этого мира. Грязь для людей, от которой хочется избавится, но никак не получается, потому что она липнет, всасывается под кожу. И человек в ней просто вязнет. Не в силах выбраться.
Противоположности. Нет, не притягиваются. Не в этом случае. В этом случае - отталкиваются.
Казалось, сейчас он сделает это — разорвет её к чертям. Потому что именно так бы поступил бесчувственный ублюдок Киоссе, которого она смогла забыть. Изнасилует, бросит её, уйдет и не обернется, чтобы посмотреть на проделанную работу. Потому что он и сам знает, что после такого чувствует Настя. Потому что все эмоции написаны на лице. Потому что эта боль хлещет слезами по щекам. Потому что она воет, забившись в угол. Потому что она смотрит на него с такой ненавистью, что любой человек бы просто сдох от такого взгляда.
Она ведь была почти сломлена. Она ведь была почти его. Она почти целиком и полностью принадлежала ему.
Сраное почти.
Почти его.
Почти сломлена.
Почти принадлежит ему.
Почти, сука!
