Текст книги "Командор (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава IX
Новый командор

Август 1806 года. Другая Москва

Март 1801 года. Санкт-Петербург

1

Николай Скрябин видел, какое воздействие собственный рассказ производит на Талызина-второго. Замечал, как у того все более темнеет лицо и углубляются морщины по мере приближения истории к развязке. Как всё более тяжким становится взгляд его пасмурных глаз. И как ему словно всё прибывает лет – хотя он и без того выглядел чуть ли не как отец того Петра Талызина, который прибыл из Москвы 1939 года.

«Вот почему это место не способно его омолодить или исцелить! – понял Николай. – Он продолжает и здесь испытывать раскаяние и чувство вины – и это старит его заново. Но интересно, о чем он сожалеет сильнее: о том, что нарушил присягу и составил заговор против Павла? Или о том, что устранить Павла с престола заговорщикам так и не удалось?»

Тем временем рассказчик умолк и обвел слушателей взглядом – явно проверяя: какое впечатление его история произвела? Не решил ли кто-то, что всё сказанное – ложь и мистификация? Однако на лицах тех, кто составлял отряд «Янус», сейчас читались изумление и потрясение, а вот недоверия, пожалуй, не наблюдалось ни у кого. И уж сам Скрябин ни на миг не усомнился в правдивости услышанного. Лишь собирался кое о чём ещё спросить Талызина-второго. А заодно и сам – поведать кое-что.

Но тут заговорил Талызин-первый – бывший капитан госбезопасности и участник проекта «Ярополк»:

– М-да, твой рассказ многое объясняет… Я смутно помню лейб-медика Леблана – в своё время к нему не присматривался. А зря! По всему выходит: он был французским шпионом. Или, как стали говорить после – агентом влияния. Там, откуда пришли мы все, ему не дали развернуться, а вот в твоей Российской империи всё иначе вышло!

– То есть, – подала голос Лара, – этот Леблан был не только врачом, но и оккультистом? Впрочем, – с короткой улыбкой она взмахнула рукой, – великие европейские врачи сплошь и рядом были оккультистами. Взять хотя бы Парацельса или Агриппу Неттесгеймского! Но некромантия!.. Выходит, лейб-медик вернул императора из царства мёртвых, чтобы потом полностью его себе подчинить? И заставить действовать в интересах Франции?

Талызин-второй только поморщился:

– Сдаётся мне, он всех нас побудил действовать в своих интересах! Наш заговор стал для доктора Леблана просто дымовой завесой. Ему нужно было, чтобы Павел умер. А тот, кого он вернул к жизни – это был уже совсем другой Павел.

– Леблан мог и подстроить такой способ убийства императора, – заметил Михаил Афанасьевич, у которого при последней части рассказа Талызина глаза блестели от напряженного внимания. – Если он предполагал, что Павел поранится тем кинжалом, то мог заранее обработать его лезвие сильно действующим ядом, поражение которым имитирует симптомы столбняка. Хотя – его возбудитель в то время ещё и открыт не был…

Талызин-первый покачал головой:

– Сдаётся мне, доктор, подстроить такое заражение было маловероятно! А вот шарф Скарятина…

– А вы знаете, – повернулась в нему Лара, – ведь даже Александр Сергеевич Пушкин верил в то, что Павел Первый был задушен именно скарятинским шарфом?

– Это какой Пушкин? – спросил Талызин-второй.

А Николай с неприятным чувством осознал: то, что Лара обратилась к их Талызину, вызвало у него самого чувство жжения в желудке, и перед его глазами на миг вспыхнули яркие световые точки. Однако он сделал над собой усилие – проговорил ровно:

– Уверен, что с шарфом Якова Скарятина и вправду заранее поработал этот Леблан. Нанес на него особые знаки, которые вызвали бы смерть императора, какую бы рану тот ни получил. И Скарятину заранее было велено: отдать этот шарф князю Зубову по первому его требованию. Так что, Петр Александрович, – оба Талызина при этом обращении повернули к нему головы, но сам Николай смотрел только на Талызина-второго: – хотелось бы услышать от вас всю историю целиком! Рискну предположить, что вы нам её не досказали.

– А вы догадливы, господин Скрябин! – Бывший генерал-лейтенант осклабился, и морщины на его лице, покрытом седоватой щетиной, проступили ещё более отчётливо. – Ну, что же – слушайте, что было после того, как император восстал из мёртвых, а ваш покорный слуга покинул сцену этого спектакля. Я-то думал, что был его постановщиком, ан нет: мы все оказались в нем марионетками на ниточках!

2

Дождь продолжал рыхлить ноздреватый мартовский снег в аллеях парка, что примыкал к Михайловскому замку. И, когда Талызин провел рукой по своему лицу, то обнаружил, что ладонь его стала влажной. Но были то слезы или капли дождя – Петр Александрович и сам не знал. Странное чувство – чувство сновидения – посетило его. Ему, однако, померещилось не то, что события минувшей ночи были сонной фантазией. Отнюдь нет. Всё обстояло как раз наоборот. Он испытал непреложное ощущение: явь закончилась только что, мгновение назад, и теперь для него, генерал-лейтенанта Талызина, начинается сон. И сну этому никогда уже не суждено будет прерваться. Ужасающая пустота наполнила его душу – как будто разом исчезло всё то, что составляло сам смысл существования Петра Талызина, генерал-лейтенанта и командира лейб-гвардии Преображенского полка.

И тут вдруг он услышал у себя за спиной веселый голос:

– Ну вот, Петя, всё и завершилось благополучно!..

Решив, что он странным образом ослышался, Талызин мгновенно обернулся. И увидел, что позади него стоит, улыбаясь, князь Платон Зубов – похоже, шедший за ним следом.

– Выходит, ты всё заранее знал – о том, что произойдёт? – спросил Талызин – для которого, впрочем, ответ был уже очевиден.

На миг Платон смешался, и на его красивом лице отобразилось смущение. Но он быстро с собой совладал.

– Знал доподлинно, само собой! Потому и попросил тебя пойти с нами в спальню императора – хотел, чтобы и ты присутствовал при событии! Это в твоих же интересах было, – проговорил князь Платон, всегда любивший напустить туману и получавший от этого удовольствие.

– Что доподлинно знал – это вряд ли, – заметил Талызин. – Будь так, ты не стал бы добиваться от императора отречения. Полагаю, этот шельмец Леблан использовал тебя втёмную. Равно как и Яшу Скарятина.

«А ведь Яша хотел меня предупредить, да я не стал его слушать», – с запоздалым и бесполезным сожалением прибавил Талызин мысленно.

– А вот и нет! – Светлейший князь Зубов, тридцати четырех лет о роду, захихикал, как маленький мальчик. – Наша с месье Лебланом задача только упростилась бы, если бы пришлось иметь дело с отрекшимся государем. Подписанное отречение стало бы дополнительным козырем для нас – там ведь не была проставлена дата. Но – уж как всё вышло, так и вышло. Да вышло-то – во многом благодаря тебе! Кабы не ты – тот часовой вмиг поднял бы тревогу. Что ты сделал с ним? У тебя есть какой-то особенный дар?

Талызин ничего не ответил – только опустил голову. И стиснул зубы так, что сам ощутил: на скулах его заиграли желваки.

– Ну, да ладно! – Зубов слегка хлопнул его по плечу. – Твой дар – это не моё дело. Главное – месье Леблан своё обещание сдержал: император наш сделался другим. И никому из тех, кто присутствовал при его преображении, он навредить не сможет, даже если захочет. Французский лекарь о том сказал мне сразу – чтобы я не упустил случай стать свидетелем. А, впрочем, – он беспечно взмахнул маленькой рукой, затянутой в белую перчатку, – император теперь переменится самым решительным образом: самодурствовать перестанет. Леблан это пообещал твёрдо. Да и то сказать: гвардия ведь могла бы и ещё один поход на Михайловский замок устроить, окажись иначе!

Талызин подумал: а вспомнят ли хоть что-то все те, кто участвовал в этом походе? Или, может, его одного не посетило забвение – благодаря его дару? А прочим заговорщикам чернокнижный обряд лейб-медика отшиб память так же, как и самому императору Павлу? Платон же Зубов продолжал тем временем говорить:

– Конечно, цесаревичу Александру теперь придётся повременить с тем, чтобы занять престол. Ну, да он молод: ему в минувшем декабре лишь двадцать три года сравнялись. Он ещё своего дождется! И не смотри на меня так сумрачно, Петя! Мы сотворили благо для всех: и государство избавили от тирании, и царя-безумца излечили от сумасшествия. Порадуйся тому!

И с этими словами Зубов, развернувшись на каблуках, двинулся от Михайловского замка прочь. Петр Александрович проводил его взглядом – и заметил, что на некотором отдалении от князя бредет кое-кто: понурившись и словно бы с трудом переставляя ноги. На миг понурый человек обернулся, и Талызин тотчас его узнал. То был штабс-капитан Яков Скарятин, почти наверняка спасший ему жизнь минувшей ночью. Петр Александрович хотел было догнать Скарятина: спросить, забрал ли он после всего свой шарф – а заодно и позвать его к себе в секунданты, если князь Яшвиль, паче чаяния, всё же осмелится прислать вызов. Но – в карауле у Михайловского замка по-прежнему стояли его преображенцы, и Талызин не мог их бросить без распоряжений. И подумал: «Если что, позову Яшу в секунданты позже».

Но – звать никого не пришлось: Владимир Михайлович Яшвиль предпочел забыть о своей стычке с генерал-лейтенантом Талызиным. Хотя, может, с ним случилась и подлинная потеря памяти. Да и Талызин старался о той мартовской ночи не вспоминать – и ему это почти что удавалось.

3

– А император после тех событий и в самом деле переменился, – закончил Талызин-второй свой рассказ. – Стал снисходительным правителем, перестал тиранить подданных. Однако не вернул из опалы тех, кто попал под неё раньше! Будто забыл о них. А Леблан, который с тех пор постоянно находился при императоре, явно не считал нужным о том напоминать.

– Он не только к подданным стал снисходительным, но и к иноземцами тоже. – Михаил Булгаков невесело усмехнулся. – До такой степени, что приказал москвичам встретить Наполеона с распростёртыми объятиями. Что же такое, по-вашему, этот шарлатан лейб-медик с ним сотворил?

Свой вопрос Михаил Афанасьевич адресовал Николаю Скрябину, и тот, чуть подумав, сказал:

– Я про такие в точности обряды прежде не слышал. Но очевидно: он императора умертвил – пусть и не собственными руками, – а потом вернул ему подобие жизни, полностью его себе подчинив. Мы, пожалуй, – Николай обвел взглядом всех, кто находился в «предбаннике», – могли бы тут провести аналогию с одним гаитянским обрядом вуду. Неполную, конечно, но сходство есть. Когда гаитянский жрец – бокор, как их называют, – желает поработить свою жертву, то при помощи колдовства её убивает, а потом как бы возвращает к жизни. Только это уже не тот человек, каким был раньше, а лишь его телесная оболочка. Он – покорный раб бокора и во всем исполняет его волю.

– Зомби! – в один голос воскликнули Лара и Миша Кедров, оба – знавшие о культе вуду.

– Точно. – Скрябин кивнул. – И Леблан, вероятно, имел представление о таких обрядах. Может, и сам бывал на Гаити – это, как-никак, колония Франции.

– Но он явно процедуру усовершенствовал, коль скоро никто по сей день не понял, что царь – ненастоящий! – заметил Михаил Афанасьевич.

– Да не о том вы, товарищи дорогие, говорите! – возопил Самсон Давыденко; молчать у него явно не осталось сил. – Настоящий царь, ненастоящий – один хрен! Ну, то есть, – он виновато покосился на Лару, – нам без разницы! Наша задача – этого подпевалу наполеоновского с престола свернуть, и французов в три шеи из России погнать!

И Николай всем сердцем согласился с бывшим лейтенантом госбезопасности Давыденко. Однако вслух сказал:

– Не всё так просто, Самсон. – А потом обратился к Талызину-второму: – Выходит, ваша карьера не пострадала после тех событий? Так когда же вы подали в отставку?

Бывший заговорщик помрачнел ещё больше.

– В прошлом году, в первых числах декабря, – сказал он. – Сразу после того, как наша армия потерпела поражение под Аустерлицем.

– Ага! – воскликнула Лара. – Так Аустерлицкое сражение здесь всё-таки состоялось! Но, как я понимаю, здесь Россия после Аустерлица не вошла в Четвёртую коалицию и не продолжила войну с Францией?

– Я не понимаю, – сказал бывший заговорщик, – о какой коалиции вы везете речь. Но Российская империя после Аустерлица прекратила военные действия против Франции. И, когда б ни амбиции Бонапарта, ему вообще не было бы никакого резона вторгаться в Россию.

А Талызин-первый покачал головой:

– Странно, как этот прохвост Леблан вообще допустил, чтобы император Павел вступил с его страной в вооруженное противостояние! Разве что – ему нужно было, чтобы Россия потерпела разгром при Аустерлице. Чтобы потери в армии были огромными. И чтобы при вторжении было меньше шансов получить отпор. Но скажи мне, – он повернулся к своему двойнику, – как сложилась дальнейшая жизнь Платона Зубова? Ведь это он, по сути, был правой рукой Леблана. И Скарятина, надо полагать, именно он завербовал.

– А Платоша, представьте себе, просчитался! – Талызин-второй не выказал никакого злорадства, произнося это. – Я же говорил: Павел не отменил опалу тех, кто под неё попал. Так что – князь Платон примерно через год уехал из столицы. Проклиная всех и вся. И отправился путешествовать по Европе. Вероятно, он и теперь пребывает где-нибудь на курортах Швейцарии. А Яша Скарятин… Я виделся с ним после, и он явно многое помнит о той ночи. Может, из-за того, что он забрал назад свой шарф, когда уходил из спальни Павла. Если он его забрал. Мы впрямую никогда не обсуждали с Яшей ни произошедшее, ни судьбу его злополучного шарфа.

– А вам известно, где он сейчас – Яков Федорович Скарятин, я имею в виду? – спросила Лара.

– Известно. Он дослужился до полковника, получил ранение под Аустерлицем и вышел в отставку почти одновременно со мной. И отправился в Орловскую губернию – в своё родовое имение.

– А велика ли вероятность, что Яков Скарятин всё-таки вернул себе и сохранил тот шарф? Как считаете? – быстро спросил Скрябин; его внезапно посетила идея.

– Не рискну строить предположения на сей счет. Но вы могли бы расспросить о том князя Щербатова – если он не покинул город. Яша влюблен в его дочь Наталью и бывал у Щербатовых, когда приезжал в Москву. Возможно, что-то им и рассказал.

Но тут в разговор снова вступил нетерпеливый Самсон:

– Да не о том вы говорите! Делать-то что мы будем?

И вопросы эти были отнюдь не праздные. Пока Талызин-второй вел свое долгое повествование, время перевалило далеко за полдень даже и в настоящей Москве, которую они могли наблюдать словно бы через створки французского окна. Поток народа на Моховой улице все более редел. Косые лучи клонившегося к закату солнца ложились на дома и деревья, создавая вытянутые тени. И наполеоновских солдат – если они и пытались ещё отыскать Николая Скрябина – нигде поблизости видно не было. По счастью, здесь, в пространстве Сведенборга, собравшиеся не испытывали ни голода, ни жажды. Однако при наступлении темноты Николай рассчитывал вывести отсюда свой отряд «Янус». Так что – да: им требовался план дальнейших действий.

И Николай коротко поведал своим спутникам про Ксафана, предположив: Леблан и оказался тем консультантом, который помогал Коллену де Планси в составлении его словаря. Практикующим консультантом – явно применивший свои познания, дабы вызвать в Москву инфернальных созданий для помощи соотечественникам-французам.

– Я считаю, – закончил свой рассказ Николай, – Леблан и посоветовал Бонапарту заточить цесаревича Александра именно в Сухаревой башне – знал, что это место обладает особой защитой. Ведь Яков Брюс не только обустроил там обсерваторию – он ещё и спрятал там свои книги и чертежи.

– Ну, так это ведь – просто легенда! – хмыкнула Лара.

– А вот и нет, дражайшая Лариса Владимировна! – повернулся с ней Талызин-первый, и Николай подумал с отстранённой ясностью: он мог бы этого человека убить – почти без угрызений совести. – Товарищ Сталин знал, что в этой башне Брюс обустроил несколько тайников. И очень хотел завладеть их содержимым. Потому в 1934 году и Сухареву башню и снесли. Причём, прошу заметить: не взорвали, а разобрали – по кирпичику.

– И как – нашли что-нибудь? – Лара даже с места чуть привстала.

Она слишком мало времени провела в проекте «Ярополк» – ничего об истории пятилетней давности узнать не успела. Но Николай не стал ждать, пока ей ответит первый из Талызиных – проговорил сам:

– Знаменитую «чёрную книгу» Брюса обнаружить не удалось. А вот его чертежи нашлись, да!

– Железные птицы! – ахнула Лара, моментально уразумевшая, о чем речь.

– Они самые! – кивнул Николай. – И, если я правильно понимаю, цесаревича Александра держат сейчас в верхней части башни – откуда, по слухам, такие птицы при жизни Брюса и вылетали.

Талызин-первый и Талызин-второй задумку Николая явно поняли сразу. Но тотчас покачали головами – почти синхронно:

– Даже если вы те чертежи видели, то вряд ли запомнили все детали конструкции летательных машин. Воссоздать их по памяти – это даже для вас, Скрябин, будет сложновато! – проговорил Талызин, попавший сюда из Москвы 1939 года.

А здешний Талызин сказал другое:

– Вы здесь – чужаки! Вы даже материалы, необходимые для таких птиц, раздобыть не сумеете.

И Николай ответил им по очереди.

– Воспроизводить железную птицу Брюса мне и не нужно, – сказал он первому. – Я два года занимался в летной секции Осоавиахима, и мы там строили своими руками несложные планеры. А что мы чужаки – это верно, – прибавил он, обращаясь к Талызину-второму. – И жаль, конечно, что вы, Петр Александрович, застряли тут и не сможете оказать нам поддержку. И ещё жаль, что вы двое, – он раскрытой ладонью указал поочередно на одного и другого, – так заметно отличаетесь друг от друга. Но эту проблему мы решим. Вы ведь упомянули, что являетесь командором Мальтийского ордена, взявшего на себя обязанность защищать наследника Российского престола?

– Именно так. – Талызин-второй, к которому был обращен вопрос, кивнул. – Император Павел ещё в 1798 году учредил в России около сотни родовых командорств.

– И, стало быть, вы можете передать командорство тому, кого назовете своим наследником?

– Погодите, погодите… – заговорил было Талызин-первый, явно уразумевший, к чему клонит Николай.

Но его двойник уже отвечал Скрябину:

– Да, мой наследник тоже станет командором Мальтийского ордена.

– Ну, – кивнул Николай, – я так и полагал. И – вместе с командорством вы передадите ему обязанности по защите наследника, верно? А все, кто сохранил преданность Российской империи, должны будут новому командору оказывать помощь и содействие, верно? Ну, так вот: вы, не выходя отсюда, сможете составить и подписать все необходимые бумаги. И объявите своим наследником меня.

Конец первой части

Часть вторая
СУХАРЕВА БАШНЯ. Глава X. Стражи входов и выходов

Август 1806 года. Москва

1

На Москву, захваченную Наполеоном, опустилась ночь. А вот город, располагавшийся по ту сторону, по-прежнему заливал мягкий сероватый свет – какой бывает в самом начале осени перед закатом, если небо затягивают плотные облака. Только вот – в пространстве Сведенборга солнце не светило вовсе. И, стало быть, никакой закат наступить не мог.

Николай Скрябин отнюдь не был уверен в том, что князь Григорий Алексеевич Щербатов, один из знатнейших дворян России, потомок Рюрика, мог остаться в городе – не покинул его до нашествия Наполеона. Но вот, поди ж ты: когда они прибыли по адресу, названному Талызиным-вторым – в Копьёвский переулок, – то обнаружили, что городская усадьба Щербатовых вполне себе обитаема.

Впрочем, князю-то уже стукнуло семьдесят. Да и его вторая жена Анастасия Николаевна, урожденная княжна Долгорукова, тоже наверняка была в не молодых летах. Потому, быть может, супруги и не стали никуда эвакуироваться. И сейчас почти за всеми окошками господского дома мерцали огоньки свечей: внутри явно находились люди. И укладываться спать они, похоже, даже и не думали.

Подойти к дому не составило бы труда: двустворчатые кованые ворота в ограде стояли распахнутыми настежь. Но как раз это-то Скрябину и не понравилось.

– Ждём здесь! – велел он своим спутникам.

И они все встали в тени огромной липы, что росла возле ограды – метрах в пяти от ворот. Им нужно было осмотреться, а ещё – перевести дух, прежде чем переходить к следующей части их плана.

Пару часов назад, в другой Москве, им удалось отыскать бумагу, перо и чернила, чтобы Талызин-второй мог официально оформить передачу командорства своему якобы племяннику Николаю Скрябину. Как выяснилось, дворяне с такой фамилией и вправду проживали в Московской губернии. Но – и это оказалось весьма! – находились там на вторых ролях. И сейчас никого из этого семейства в Первопрестольном граде не должно было оказаться.

В Копьёвский же переулок отряд «Янус» прибыл не в полном составе. Талызин-первый остался вместе со своим двойников в другой Москве – сам вызвался на это, когда узнал, в чем будет состоять план Скрябина. Ведь Петр Александрович, единственный из них, мог находиться в пространстве Сведенборга сколь угодно долго. Остальные же двинулись в поход Москве – благо, идти было недалеко: по Моховой и Охотному ряду, никуда не сворачивая, а потом налево – на Большую Дмитровку, которая в Москве 1939 года именовалась Пушкинской улицей. И по ней нужно было всего ничего прошагать, чтобы попасть в Копьёвский. Причём бо́льшую часть пути они проделали по территории теней: Талызин-первый отлично знал, где располагаются все «переходы», и один как раз находился на углу Большой Дмитровки и Охотного ряда.

– Если князя и его семьи в усадьбе не окажется, возвращайтесь сюда, в эту Москву, – напутствовал он Скрябина и его спутников. – Придётся тогда подумать, кто ещё сможет оказать вам содействие в вашей затее.

То, что Скрябин замыслил, Петр Талызин из 1939 года не одобрял категорически. Однако затевать споры не стал. И Николай даже не мог бы сказать наверняка, чего желает им всем бывший капитан госбезопасности: успеха или провала?

Впрочем, об этом можно было и после подумать.

– Когда Наполеон захватил Москву, – шепотом произнесла Лара, вставшая с Николаем рядом, – в городе, как считают историки, оставалось меньше трех процентов жителей. Но то была иная Москва. При другом императоре. А здесь Щербатовы вполне могут оставаться в собственном доме…

– И даже гостей принимать, – шепотом же прибавил Михаил Афанасьевич, оказавшийся от Скрябина по другую руку, и указал на приоткрытый каретный сарай, возле которого виднелась пароконная коляска с опущенным верхом. – Странно только, что её оставили нераспряженной.

– А, может, – тихо проговорил у Николая за спиной Миша Кедров, – Щербатовы сами собрались в дорогу? И решили ночью ехать, чтобы незамеченными выбраться из города?

Скрябин только головой покачал. Наполеон не стал вводить в Москве комендантский час – им сказал об этом Талызин-второй. Однако в Охотном ряду они не увидели ни одного горожанина, когда вышли из «перехода». Что, конечно, отряду «Янус» было только на руку. Но и на Большой Дмитровке, по которой они недолгое время шли, ни единого человека им на глаза не попалось. Французы и их сателлиты не патрулировали улицы, это да. Но и москвичи покидать свои дома явно не спешили. И проехать по пустынному городу в коляске – это было бы то же самое, что устроить конкурс песни и пляски в библиотеке имени Ленина, где до недавнего времени работала Лара.

– Самсон, – негромко позвал Николай, – ты ведь разбираешься в породах лошадей. Можешь что-то об этих сказать?

И Давыденко ответил тотчас – как если бы и сам думал о том же, о чём и Скрябин:

– Мнится мне, это чистокровные жеребцы ахалтекинской породы. Их в упряжку вообще никогда не ставят. Они – только для верховой езды.

– И что это значит? – Лара повернулась к Николаю.

И он подумал: он уже много часов не видел её так близко; а потом понял и другое – что не один уже день прошёл с тех пор, как он оставался с ней наедине.

– Я думаю, – сказал он, – двое верховых прибыли недавно в усадьбу Щербатовых. И решили организовать отъезд хозяев из Москвы. Наверняка это было еще днем, когда проезд экипажа по городу не оказался бы настолько заметным. Но подходящих лошадей почему-то не нашли, и впрягли в коляску своих ахалтекинцев.

– Думаешь, мародёры забрали щербатовских сивок? – спросил Кедров.

А вот Михаил Булгаков задал иной вопрос – ответ на который был и вправду по-настоящему важен:

– Если вы, Николай, правы, и кто-то из этого дома хотел покинуть Москву ещё днём, на глазах у всех, то почему же коляска до сих пор стоит здесь?

Но раньше, чем Скрябин успел что-либо сказать, они увидели ответ на этот вопрос – воочию.

2

Дверь двухэтажного особняка вдруг распахнулась – не парадная дверь, а та, что выходила на боковое крыльцо, обращённое к каретному сараю. И в дверном проеме, едва подсвеченном изнутри, возникла голова человека: мужчины со светлыми, слегка вьющимися волосами. Этот неизвестный не менее минуты оглядывал двор – похоже, высматривая что-то. И все, кто входил в отряд «Янус», безмолвно за ним следили – но на пустом дворе ничего узреть не могли. Как и этот самый наблюдатель, надо полагать. Так что – медленно, явно с опаской – человек этот шагнул на крыльцо. А потом по трём невысоким ступенькам сошёл во двор усадьбы.

Теперь Скрябин разглядел его лучше: то был молодой человек в партикулярном платье, но с очевидными признаками военной выправки. Но, хоть спину он держал прямо, шаг его оказался не очень-то ровным: мужчина при ходьбе слегка припадал на правую ногу. Лёгкий ночной ветерок ерошил его короткие светлые волосы: этот (офицер) человек так и шёл с непокрытой головой. Зато прямо на ходу натягивал на руки перчатки.

Однако надеть он успел только одну из них. Вторая даже не выпала – вылетела у него из рук в тот момент, когда прямо у его ног взметнулся в воздух настоящий гейзер из пыли и мелких комочков земли.

Скрябин в первый миг не уразумел: почему этот земляной фонтан предстал таким изумительно чётким, что отпечатался на сетчатке? Почему остался у него перед глазами в виде некого сияющего букета даже тогда, когда он перевёл взгляд на мужчину в одной перчатке, который с размаху плюхнулся на задницу, сбитый с ног непонятным подземным ураганом? И только потом до Николая дошло: фонтан земли, возникший посреди двора, был подсвечен снизу – чем-то вроде театральной рампы, невидимой глазу. Вот только – подсветка эта оказалась уж очень неприятного оттенка: грязно-красного, как у залежалого куска говядины.

– Вы сказали тогда – Ксафан? – почти в полный голос произнес, подавшись к ограде, Михаил Афанасьевич. – А ведь эмблема демона Ксафана, если я не ошибаюсь – воздуходувный мех?

– Вы не ошибаетесь.

Николай тоже больше не шептал – не было в том необходимости. Во-первых, подсвеченный фонтан издавал громкий сухой шелест – с каким, должно быть, змеи проползают по пескам пустыни Сахара. А, во-вторых, двор Щербатовых наполнился и другими звуками тоже.

Упавший молодой офицер неразборчиво бранился по-французски и пытался встать на ноги. Однако почва под ним заметно колыхалась. Да и раненная нога явно держала его не слишком надёжно. И он, трижды упав снова, начал просто отползать к крыльцу: спиной вперёд, оставаясь в сидячем положении. Даже с расстояние в полтора десятка метров Скрябин заметил, как тяжело этот человек дышит, и как часто он моргает, беспрерывно обводя взглядом двор.

А лошади, впряженные в коляску, тем временем принялись дико ржать. Мышцы их ходили ходуном, с оскаленных морд капала пена – но, как ни странно, животные не трогались с места. А ведь они даже не были привязаны! То ли непривычная для них упряжь тормозила их – мешала стронуться с места. То ли они, как и оказавшийся на земле мужчина, могли видеть во дворе нечто, не попадавшее в поле зрения Скрябина и его спутников.

Но и это были не все звуки, наполнившие щербатовскую усадьбу. Дверь на крыльцо, из которой недавно вышел светловолосый молодой человек, снова распахнулась. И наружу вырвался несвязный гомон голосов. Из-за порога во двор выглядывало как минимум пятеро: немолодые мужчина и женщина (князь Щербатов и его супруга, как предположил Николай), и три очень красивые девушки, все – черноволосые, темноглазые, круглолицые, в шерстяных платьях синего цвета и со шляпками на головах, как если бы они собирались в дорогу. И это почти наверняка были княжны Щербатовы.

За спинами у них маячили ещё какие-то люди – кто-то из прислуги, решил Скрябин. Однако толком рассмотреть ничего не успел, поскольку одна из девиц вдруг с отчаянным возгласом выскочила вперёд и, хоть отец пытался её удержать, сбежала по ступенькам крыльца во двор.

– Natalie, non!1 – закричал сидевший на земле молодой человек – оглянувшийся в этот момент и увидевший её.

Но из-под ног темноглазой девицы уже вырвался ещё один фонтан земли, и она не упала только потому, что ловко и быстро отпрыгнула в сторону – будто ждала, что такое может произойти. Мужчина, сидевший на земле, ахнул и подался к ней, ещё раз попытавшись встать на ноги.

– Да ведь это Яков Скарятин! – воскликнула Лара. – Я видела в Пушкинском музее его портрет!..

И молодой человек, сидевший на земле, явно услышал своё имя. Щурясь, он развернулся к ограде – наверняка пытался разглядеть, кто за нею стоит. А потом воскликнул – уже по-русски:

– Ради Бога, помогите ей – кто бы вы ни были!

А в следующий миг весь двор Щербатовых будто взорвался. Целый каскад из дюжины земляных фонтанов возник рядом с этими двумя: мужчиной в одной перчатке и девушкой в дорожном платье. Подсвеченные багрово-красным цветом гейзеры секунд за пять или шесть достигли высоты княжьего двухэтажного особняка, а потом поднявшаяся в воздух масса земли рухнула обратно: на мужчину, на девушку, на двух ахалтекинцев гнедой масти, на коляску, в которую их впрягли, и на крыльцо дома, куда выскочили-таки пожилые князь и княгиня.

3

– В дом! Сейчас же – обратно в дом! – закричал Николай, перекрывая и заполошное ржание жеребцов, которые так и не сошли со своих мест, и грохот падающей земли.

Однако девица (Натали) тоже не устояла на ногах: неловко повалилась на бок. И её моментально покрыло слоем почвы минимум в два пальца толщиной. Походило это на погребение заживо, но – таковым в действительности не являлось. Скрябин отлично понял, что это: всего лишь – охранные мероприятия. Кому-то поручили стеречь людей, находившихся здесь. И стражи выполняли порученное таким способом, какой был им доступен. Если Ксафан, согласно «Инфернальному словарю» де Планси, занимался раздуванием углей в адских печах, у него наверняка имелось немало подручных. И каждый из них запросто мог обладать подобием воздуходувного меха – коими эти хтонические твари теперь и действовали.