Текст книги "Командор (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава VIII
Новый император

11–12 (24) марта 1801 года. Санкт-Петербург

1

С момента, как заговорщики услышали голоса в прихожей, даже и минуты не прошло. Но тем, кто был в спальне императора, мнилось, что за это время мир мог быть семь раз сотворен! И это невероятно растянувшееся время словно бы высосало все энергетические флюиды – что у заговорщиков, что у их жертвы. Так что на миг все замерли недвижно и беззвучно; даже царь перестал вдруг размахивать своим кинжальчиком – и застыл, держа его перед грудью, не пытаясь повторно позвать на помощь или пробиться к дверям.

Первым опомнился Беннигсен.

– Да отберите у него кто-нибудь эту его зубочистку! – зло прошипел он. – И, ради всего святого, сделайте всё тихо!

Заговорщики снова подступили вплотную к Павлу Петровичу. И кто-то – вроде бы, Герцфельдт, – ударил по клинку императора своей шпагой, попытавшись выбить его из руки самодержца. Но – тот всё-таки удержал свое оружие. А затем совершил поступок немыслимый и никем не ожидаемый.

Оскалив зубы, император перекинул кинжал в левую руку, а правую тотчас положил на стол – так, что поверх столешницы легли только указательный и средний пальцы. После чего очень быстро – явно боясь передумать, не совладать со страхом, – рубанул по этим пальцам своим кинжальчиком. И, надо полагать, кинжал его был остер, как язык римского поэта-сатирика Ювенала. Словно хирургический скальпель, он начисто отсек императору два пальца на правой руке. После чего выпал из левой руки ослабевшего Павла Петровича – и ударился об пол почти одновременно с двумя отсеченными царевыми перстами. При этом от головы глиняного Фридриха откололись букли и косица на парике, так что прическа пруссака стала напоминать короткую солдатскую стрижку, принятую в войсках Суворова и Потемкина.

Всё это случилось буквально вмиг, и заговорщики замерли, пораженные представшим им зрелищем. А Талызин даже перестал вслушиваться в звуки, что доносились из передней – всё тот же гомон, без различимых слов и голосов. Из всех собравшихся один только Платон Зубов глядел не ошарашено, а сосредоточенно. И Петру Александровичу показалось: князь коротко кивнул – словно именно такого оборота событий он и ждал.

Павел же Петрович судорожно прижал к груди искалеченную руку, из которой хлестала кровь. Возможно, он и сам не вполне верил в реальность того, что сделал. А от шока, быть может, и не ощущал боли. И с нелепым смешком проговорил:

– Ну, вот, теперь мне точно не подписать отречения…

Но тут же к нему шагнул князь Платон.

– Да полно вам! – Он сдернул со стола свиток с манифестом, на который почти не попало крови. – У вас, государь, остались еще целых три пальца на правой руке! И для того, чтобы удержать перо, их вполне хватит. Скарятин, – он повернулся к молодому измайловцу, – дайте-ка мне шарф, которым вы препоясаны. Нужно императора немедля перевязать!

Яша Скарятин тут же выступил вперед, положил на пол свою шпагу и принялся разматывать белый шелковый шарф у себя на поясе – немыслимое и неприличное дело для офицера! Однако Скарятин ничуть не смущался. На лице его скорее читалась гордость.

«Да на кой черт его шарф Платону сдался⁈ – подумал Талызин. – В спальне же есть простыни! Уж чего проще: располосовать одну шпагой, да и сделать из неё повязку…»

Но тут внимание Петра Александровича отвлекло новое движение за дверью. К ней кто-то подошел вплотную – но подошел сторожко, словно бы на цыпочках. И Талызин отвернулся от искалечившего себя императора, перестал смотреть в его сторону. Он весь обратился в слух, пытаясь понять намерения задверных пришлецов. Но признаков грядущего штурма не было – хотя под дверью явно топтались с полдесятка человек. Так что минуту спустя Петр Александрович не утерпел: бросил взгляд через плечо.

Платон Зубов уже наматывал шарф на руку Павла Петровича, и ему помогал в этом Беннигсен. Причем сам свергаемый император безропотно и молча позволял этим двоим накладывать себе повязку. Казалось, призыв Беннигсена к тишине он воспринял как непреложное указание для себя лично. Правую руку Павел держал вскинутой вверх – чтобы удобнее было заматывать её белым шелком, – а левая его рука безвольно свисала с подлокотника вольтеровского кресла. Тогда как с другого подлокотника свешивался конец испачканного кровью офицерского пояса.

Но – странное дело: на белом шёлке скарятинского шарфа проступали не только ярко-алые пятна. Талызин увидел: шарф этот покрывает тончайшей вязью чёрная вышивка, почти наверняка сделанная шелковой нитью. И это был не просто узор: вышитые завитки явственно складывались в какие-то письмена. То была не кириллица, не латиница и даже не арабская вязь. И распознать язык надписи Петру Александровичу не удавалось. Лишь одно он видел ясно: по мере того, как на буквы попадала кровь Павла, они начинали сиять едва заметным серо-стальным блеском.

Однако Зубов с Беннигсеном, казалось, ничего этого не замечали: с сосредоточенными лицами они продолжали накладывать императору повязку.

«Ну, что за нелепица! – рассердился Петр Александрович. – Даже если он подпишет этот манифест – что, мы станем бумажкой отбиваться от гатчинцев, если за дверью и вправду они?..»

Да и грош цена была бы этой бумажке! В высшей школе герцога Карла молодых людей обучали в том числе и основам римского права. А потому Талызин знал, что такое дефект воли. И прекрасно понимал, что подписанный под угрозой насилия документ не будет иметь никакой юридической силы. Если только – не найдется того, кто сможет подтвердить, что подпись была вырвана угрозой…

Да, Петр Александрович знал о мизерности шансов императора пережить эту ночь. И всё же – того, что случилось через минуту после наложения императору повязки, он предвидеть никак не мог.

2

Белый шелк набухал кровью так быстро, что Талызин уже решил: вот сейчас Платон Зубов попросит еще кого-нибудь распоясаться. Однако до этого дело не дошло. Император, лицо которого было до этого синюшно-бледным, внезапно весь побагровел – будто он целый день провел под палящим солнцем или на сильнейшем холоде. Потом лик его стал стремительно темнеть, и по бурой коже заструился пот. А на шее Павла неритмично запульсировала, зашлась трепетом сонная артерия – как пламя свечи на ветру.

– Господь Всемогущий!.. – Николай Зубов, стоявший в двух шагах от императора, оторопело перекрестился. – Что это с ним?

Павел же – будто пытаясь ответить на этот вопрос – раскрыл рот. Но исторглись из него отнюдь не слова: его вытошнило на запятнанную кровью ночную сорочку.

– Ба! – снова воскликнул Беннигсен. – Да у него ведь – мозговой удар!

При этих словах заговорщики почти в унисон вздохнули – удивленно и недоверчиво. Один только Платон Зубов издал что-то вроде нервического смешка – который, впрочем, он тут же замаскировал деланным кашлем.

Но тут Петр Александрович вынужден был отвлечься от поразительной картины. Дверь, которую он подпирал плечом, вдруг задрожала: её ручку начали дергать снаружи. Дергали несильно – как голландский тюльпан, который хотят сорвать, не повредив стебля и луковицы. И никто, кроме самого Талызина, этого пока не заметил. Все ошалело глядели на красного и потного, словно городской банщик, императора.

Петр Александрович придвинулся к двери как можно ближе, почти что припал к ней ухом – пытаясь разобрать произносимые за ней невнятные слова. Кто-то – двое или трое мужчин – переговаривались невнятным шепотом; опознать их голоса Талызину не удавалось.

А потом у него за спиной, в спальне, раздался грохот: звук падения чего-то массивного, перешедший в протяжный, вызывающий нытье в зубах, скрежет по полу. Такая какофония возникает, если грозой выбьет окно, и мебель сдвигается с места, толкаемая напором вихря и оконными рамами. Талызин сперва так и решил: это гроза добралась до Михайловского замка. Но, когда он обернулся, его заблуждение мгновенно рассеялось.

Да, мебель – письменный стол и вольтеровское кресло императора – и впрямь оказались подвинуты в разные стороны. А последнее еще и лежало на боку, упершись одним их боковых крылообразных выступов в раскладную кровать Павла. Ясно было: именно грохот падения кресла и предварял адский скрежет в спальне, всё никак не прекращавшийся. Но вовсе не дурная погода оказалась тому виной.

Император, повалившийся вместе с креслом на пол, бился теперь в корчах. Причем с такой силой, что ноги его, упиравшиеся в боковину письменного стола, двигали этот предмет мебели по паркету, на котором оставались глубокие белые борозды. Одновременно двигалось и вольтеровское кресло; но благодаря мягкой обивке его перемещения производили куда меньше шума.

Однако сильнее, чем само это зрелище, Талызина поразила реакция его соратников-заговорщиков на происходящее – до такой степени, что на минуту он перестал вслушиваться в голоса за дверью. Никто не только не сделал попыток помочь императору (это-то как раз было понятно), но даже не попробовал приблизиться к нему – дабы воспользоваться моментом его полной беспомощности.

Все встали подле Павла почти в кружок – словно кучка зевак вокруг ярмарочного факира, глотающего остро заточенные шпаги или дышащего огнем. И – все глазели, как на представление, на корчившегося в судорогах, окровавленного царя. Он не кричал, не просил о помощи, даже не проклинал собравшихся вкруг него недругов – только издавал какое-то едва слышимое мычанье. Ночная рубашка на нем сбилась, непристойно обнажив его тощее тело, а вот повязка из шарфа осталась на руке – не размоталась. Платон Зубов явно не манкировал обязанностями новоявленного лекаря, когда затягивал её.

Из-за судорог император с такой силой бился об пол, что на теле его там и сям виднелись уже кровоподтеки. И даже крепкое вольтеровское кресло не выдержало многочисленных резких ударов – от него отвалился правый, изгвазданный кровью, подлокотник. А кресельная подушка выпала и отлетела к са́мой стене, возле которой и замерла вертикально – привалившись к белой с золотой резьбой панели.

Тут,однако, Петр Александрович отвлекся от ужасного и диковинного зрелища. Один из тех, кто находился сейчас в передней, за дверью, чуть возвысил голос. И Талызину показалось, что он уловил хорошо знакомые ему интонации. Но сказать наверняка он пока не мог, так что снова припал к двери. А потому чуть было не пропустил развязку совершавшейся драмы.

Привлекло его внимание то, что скрежет сдвигаемой мебели и звуки ударов об пол вдруг смолкли – так нежданно, что от внезапной тишины у Петра Александровича даже слегка заложило уши. Обернувшись, он увидел: судороги у императора прекратились, что да, то да. Зато теперь Павел Петрович выгнулся над полом невероятной застывшей дугой – так, что лишь его босые пятки да затылок касались паркета, а всё тело образовывало почти идеальный полукруг. При этом на лице императора возникло некое подобие сардонической, закостеневшей ухмылки. И это уже было признаком не апоплексии, а недуга совсем иного рода! У Талызина примерно год назад один из солдат в полку скончался от такого – лекарь только руками развел, сказал:столбняк,помочь невозможно. И Петр Александрович точно знал, что хворь эта уж никак не может развиться у человека в одну минуту!

Но тут тело Павла Петровича обмякло, расслабилось и с такой силой грянулось об пол, что от сотрясения упавшее кресло императора потеряло второй подлокотник, а стоявшая торчком у стены подушка всё-таки упала – с мягким хлопко́м. Этим-то звуком всё и закончилось. Тело императора замерло недвижно. И жуткая гримаса будто оттиснулась на его лице – как если бы оно было гравюрой безумного англичанина Уильяма Блейка. Застыли и все заговорщики – словно позабыв, кто они такие, для чего явились сюда и что может ожидать их, если их замыслы пойдут прахом. Единственное, что двигалось в покоях императора – это дверная ручка, ходившая вверх-вниз под чьей-то ладонью.

Петр Александрович, вздрогнув, с трудом отвел глаза от чудовищной гримасы на лица Павла. А потом свободной от шпаги левой рукой убрал стул из-под дверной ручки и потянулся, чтобы отодвинуть на двери щеколду.

3

– Талызин, что вы делаете! – в ужасе воскликнул князь Яшвиль – единственный, кто заметил его движение.

Он ринулся к генерал-лейтенанту и схватил его за руку – за запястье, под обшлагом камзола; пальцы князя были холодные и потные. С отвращением Петр Александрович выдернул руку и толкнул Яшвиля раскрытой ладонью – так, что тот покачнулся, сделал два шажка назад, выронил шпагу и едва удержался на ногах. На лице Владимира Михайловича Яшвиля сперва отобразились обида и изумление, и только потом – мстительный гнев.

– Измена! Талызин – изменник! – прокричал он – так, что Беннигсен, призывавший давеча к тишине, даже вздрогнул; а Яков Скарятин, кинувшийся было снимать шарф со своими инициалами с руки мертвого императора, обернулся, до Павла Петровича не дойдя.

Петр Александрович, уже снова потянувшийся к дверной щеколде, ощутил, как на скулах его дернулись желваки. Не то, чтобы он не считал себя изменником – он понимал, что он изменник, да. Однако совсем не в том измена его состояла, о чем кричал сейчас этот шут гороховый Яшвиль.

– Вы, князь, – выговорил он тихо и ясно, – вольны завтра прислать ко мне, в Лейб-кампанский корпус, своих секундантов. А сейчас благоволите умолкнуть!

Но Яшвиль сделал вид, что он и не услышал о предложенной дуэли. Подобрав с полу шпагу, он метнулся с нею к Талызину – чей клинок был опущен острием вниз. И, вероятно, нанес бы Петру Александровичу удар в незащищенный левый бок – когда б ни штабс-капитан Скарятин. Тот в последний миг успел отбить своей шпагой клинок Яшвиля, а потом встал так, чтобы оказаться между ним и Талызиным.

– Не угодно ли прямо сейчас крестить шпаги, князь – со мною? – вопросил он.

Но до этого всё-таки делоне дошло: подскочил Беннигсен.

– Что вы, господа, что вы! – зашептал он. – Да разве можно – в такой-то момент, когда…

Договорить он не успел. Талызин отпер, наконец, дверь императорской опочивальни. И внутрь тотчас шагнули двое.

4

– Ну, судари мои, напугали же вы нас! – услыхали все голос графа фон дер Палена – того, чьи мягкие интонации Талызин сумел уловить даже через дверь; из-за плеча графа на всю открывшуюся картину глядел бледный, как тень отца Гамлета, плац-адъютант Аргамаков. – Мы уж думали: коли вы здесь заперлись, то всё пошло не по плану!

Пален словно бы и не видел Талызина, стоявшего в одном шаге от него – как раз таки в нарушение пресловутого плана; впрочем, ясно было: не о таком нарушении граф тревожился.

– Знали бы вы, что мы тут пережили, ваше сиятельство! – Беннигсен от облегчения зашелся нервическим смешком. – Вы бы хоть голос подали – дали бы нам знать, что это вы со своим отрядом там, за дверьми!

Граф Пален хотел было ответить ему, даже рот раскрыл – да так с раззявленным ртом и замер: увидал безжизненное тело императора на полу. С трудом Пален сглотнул слюну, кашлянул, и лишь потом выговорил:

– Матерь Божья, да что же это у него с лицом-то? Чему это он так ухмыляется? Он вообще – жив или?..

Вопрос был странен, но никто ему словно бы и не удивился: заговорщики ведь пульс у императора не проверяли и зеркало к его губам не подносили!

– Ну-ка, принесите сюда лампу! – потребовал граф. – Нужно его с тщанием осмотреть!

– Да, сейчас, сейчас! – засуетился Беннигсен; однако нигде в опочивальне подходящей лампы видно не было, и он выскочил в прихожую, где сейчас толпились и толкались те, кого в Михайловский замок привел Пален.

Тут только граф обратил внимание на Талызина – у которого по-прежнему была обнаженная шпага в руке. Да и Яшвиль со Скарятиным свои шпаги в ножны так и не убрали.

– Что это вы, господа! – попенял им Пален. – Я думал, мне погрезилось, что вы тут вздумали ссориться, а теперь вижу – всё и взаправду так! Прекратите, Бога ради! Разве до того нам сейчас? Спрячьте, спрячьте ваше оружие!

И все трое (Яшвиль – последним) свои шпаги сунули в ножны. Тут подоспел и Беннигсен – с масляной лампой в руках. Пален лампу у него взял и приблизился с нею к императору.

Но прежде, чем граф осветил ею лицо Павла, случилось еще одно происшествие – мелкое и откровенно трагикомичное. Николай Зубов, который теперь глядел на всех победительно, решил, как видно, разжиться сувениром в память о минувшей ночи. Два пальца императора так и лежали на полу. И Николай Александрович наклонился, поднял их с паркета (без малейшей брезгливости) и стал убирать в овальную золотую табакерку, что была у него при себе. Однако пальцы князя мелко подрагивали – то ли от пережитого нервного напряжении, то ли из-за недавней попойки. И, когда он, положив под золотую крышку отсеченные персты, стал убирать табакерку в карман мундира, та у него их руки выскользнула. И упала – но не на пол, а на голову Павлу, оставив глубокую вмятину у того на виске.

– Ох, князь, да что же это вы! – воскликнул Пален. – Убить вы его, что ли, собрались?

При этих словах графа Талызин не расхохотался только потому, что боялся: начни он смеяться – и долго не сумеет остановиться. Не нужно было быть лейб-медиком, чтобы понять: в теле императора к тому моменту оставалось жизни не больше, чем в развалившемся на части вольтеровском кресле. Но и всех остальных замечание Палена ничуть не рассмешило, а менее других – Николая Зубова. Переменившись в лице, тот подобрал с полу тяжелый золотой предмет и принялся отряхивать висок императора – словно рассчитывал таким образом стереть с него отметину, табакеркой оставленную.

Петр Александрович невольно наблюдал за его тщетными усилиями, когда прямо у себя над ухом услыхал встревоженный шепот Яши Скарятина:

– А вы не видали, Петр Александрович, кто забрал мой шарф?

Тут только Талызин заметил, что шарф Скарятина, которым еще пару минут назад была обвязана рука Павла, теперь пропал. На полу рядом с мертвым телом его не было, и ни у кого в руках – тоже.

– Нет, не видал, – тоже шепотом произнес Талызин. – Но вы не переживайте: главное – его не осталось при императоре!

Про себя он подумал, что нужно будет потом вызнать, кто именно скарятинскую вещь забрал. Но – как оказалось, вызнавать что-либо было уже поздно.

А между граф Пален опустился на одно колено, воздев руку с лампой. И принялся всматриваться в лицо покойника, будто и не замечая мельтешения Николая Зубова.

– Что же это он у вас весь в кровоподтеках да в ссадинах? – с укором проговорил граф.

– С ним, ваше сиятельство, удар приключился, – встрял Татаринов. – И он об пол сам бился – мы его не трогали!

– Да полноте – какой же это удар? Это форменный tetanus. – Образованный Пален по-латыни назвал тот недуг, о каком вспоминал недавно и Талызин. – Верный знак: такая вот сардоническая улыбка! И как её теперь убрать-то – он ведь отошел с нею на устах! А нам тело нужно будет показать императрице Марии Федоровне. И еще – в Петропавловском соборе его выставить!..

– Да не переживайте вы так, дражайший Петр Алексеевич! – К графу приблизился Платон Зубов – повеселевший, полный радостного спокойствия, – и взял лампу у Палена, а затем протянул руку, помогая тому встать. – Найдем хорошего гробовщика – и он придаст ему пристойный вид! Время, конечно, на это понадобится. Но нам ведь теперь спешить-то и некуда!

– А вот тут вы решительно не правы, дражайший князь! – раздался вдруг голос, в котором явственно ощущался грассирующий французский выговор. – Поторопиться нам очень даже нужно! Где тот предмет, который вы забрали?

5

Талызин, обернувшись к дверям, подумал: не зря он вспоминал только что о лейб-медике! Месье Леблан, личный врач императора, был тут как тут: пробирался к своему пациенту, держа в одной руке докторский саквояж, а другую руку простирая к Платону Зубову – явно ожидая, что тот передаст ему требуемую вещь. И Платоша-резвуша тут же вытянул откуда-то из-под камзола перепачканный кровью шарф Скарятина, а потом протянул его лейб-медику с учтивым поклоном – это он-то, который и членам Правительствующего Сената кланяться не стал бы!

При виде этого все остальные расступились – недоумевая, но не препятствуя Леблану в том, что тот мог подойти к императору. И лейб-медик, ловко выхватив шарф у бывшего фаворита Екатерины Великой, шагнул к её сыну, распростертому на полу. Впрочем, сперва он и ещё кое-что сделал: забрал у Николая Зубова золотую табакерку, вытряхнул из неё себе на ладонь императорские пальцы – к которым прилипли крошки табака, – а затем с самым невозмутимые видом вернул золотую вещицу Николаю Александровичу.

Все взирали на Леблана молча, с застывшими от изумления лицами. И только на изогнутых, как лук Купидона, губах Платона Зубова играла едва заметная улыбка довольства.

Между тем Леблан подошёл к императору и опустил рядом с ним, на исцарапанный паркетный пол, свой саквояж. После чего раскрыл его и вытащил оттуда какой-то маленький металлический сосуд с завинчивающейся крышкой – похожий даже не флягу, а на рожок, из каких младенцам дают молоко. Талызин решил: там нюхательная соль. И даже успел поразиться наивности врача – который хотел с её помощью привести в чувство явно умершего пациента.

Однако в своих предположениях генерал-лейтенант Талызин ошибся. Ловко, не выпуская флакончик из руки, Леблан свинтил с него крышку и, перевернув его горлышком вниз, принялся окроплять шарф Скарятина его содержимым. Что находилось внутри – этого Петр Талызин понять не мог. Зато поразительные изменения, которые начали происходить с окропляемым шарфом, видел превосходно: чёрные письмена стали вдруг с него пропадать! Перед тем, как исчезнуть, они вспыхивали на миг тёмным багрянцем, а потом на их месте оставалась ничем не запятнанная белая поверхность.

Талызин даже не смотрел, какое впечатление производит на всех остальных это зрелище – до такой степени оно поглотило его самого. А, между тем, это оказалось только начало! Едва только последние части чёрной надписи, вспыхнув, пропали, как Леблан одним движением бросил шарф на тело императора. И белая шелковая полоса легла поверх него волнистой полосой, укрыв от макушки до пяток. Лишь изуродованным правая рука Павла, из которой больше не сочилась кровь, осталась на виду. И придворный лекарь тут же опустился с нею рядом на колени и низко к ней склонился.

«Он хочет облобызать руку императора!» – мелькнула у Талызина нелепая мысль. Но он вновь ошибся в предположениях – да ещё как!

Лейб-медик нашёл применение отрубленным пальцам Павла, извлеченным из табакерки: приложил их к обезображенной кисти, а потом ещё и плотно прижал к обрубкам, как если бы рассчитывал, что одно приклеится к другому. И Талызин, пожалуй, опять захотел бы рассмеяться, да только – так оно и вышло: отсеченные персты с лёгким чмоканьем, напоминающим звук поцелуя, вдруг приросли к руке императора!

Петр Александрович решил бы, что глаза его обманывают, однако все, кто находился в спальне императора, почти в унисон ахнули – явно увидели то же самое. А когда Талызин отвел взгляд от императора и оглядел сотоварищей-заговорщиков, то на всех лицах прочем одно и то же: выражение удивленного неверия. Петр Александрович поискал глазами Платона Зубова, но тот,похоже, схоронился за спинами своих высокорослых братьев: сам Платоша-резвуша был среднего роста.

И, выискивая князя, Петр Талызин едва не пропустил самое важное. Лишь тогда, когда у всех, кто топтался рядом, одновременно распахнулись и глаза, и рты, он снова перевёл взгляд на тело императора.

Вот только – никакое это теперь было не тело! Павел Петрович, только что лежавший на полу бездыханным, находился теперь в сидячем положении. Сардоническая гримаса пропала с его лица, и её место заняла – вот теперь Талызин и вправду решил, что грезит наяву! – благосклонная улыбка. Император обводил присутствующих безмятежным, почти ласковым взглядом, и, казалось, хотел полюбопытствовать: какая загадочная причина привела в его опочивальни стольких его верных подданных разом?

Петр Александрович окинул взглядом остальных заговорщиков и понял: если Павел Петрович сейчас с ними заговорит, половина из них попросту лишится чувств. Да и он сам, пожалуй, провалится в беспамятство – если только сердце его не остановится раньше.

Но, к огромному счастью для них всех, голос подал не воскресший из мёртвых император – заговорил француз Леблан:

– Господа, государь высоко ценит, что вы решили сегодня навестить его перед отходом ко сну! Однако сейчас просит вас покинуть его спальню: он устал и нуждается в отдыхе.

Талызин подумал: лейб-медик откровенно глумится над ними всеми! Однако Павел тут же подкрепил его речь коротким взмахом правой руки – которая снова стала целой. И в жесте этом не было ни гнева, не угрозы. Казалось, император просто прощается с собравшимися здесь людьми до завтра – словно всё, что происходило с ним только что, из его памяти начисто выветрилось.

И в тот же миг две мысли посетили Талызина почти одновременно:

«Может, и выветрилось!»

«А, может, происходило это и не с ним!…»

Он так и впился взглядом в лицо Павла Петровича, ища знаки: кто сидит сейчас на полу в порванной ночной рубашке – прежний император? Или всё-таки – новый?

Однако ничего толком понять не сумел.

Прощальный жест нового Павла Петровича словно развеял охватившее недавних заговорщиков тревожное наваждение. Все разом выдохнули и разом же задвигались, засуетились. Те, кто был в императорской спальни, заспешили в прихожую, в то время как те, кто оставался в прихожей, заглядывали внутрь, дабы узреть: что же там произошло? Так что в дверях поначалу возник затор, потом пошло некое коловращение, и Петр Александрович Талызин – под общий шумок – молча вышел прочь. И затем, пройдя по винтовой лестнице и по знакомым ему переходам, никем не останавливаемый, покинул замок.