Текст книги "Командор (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава V
Номер второй

Москва. Август 1806 года

1

Петр Талызин видел, как Лариса хмурится, покусывая губы. И как напряжена вся её фигура – на которой так ловко сидело мужское одеяние. Возможно, всех остальных, кто входил в отряд «Янус», тоже одолевало беспокойство, но смотреть Петр Александрович мог только на невесту Николая Скрябина. Которая, похоже, его взглядов даже и не замечала. Только глядела безотрывно в ту сторону, откуда её жениху надлежало появиться.

А ведь что-либо узреть ей было весьма непросто! Когда четверть часа назад они прибежали на это место, Талызин обнаружил то, что было им нужно: переход. Прямо посреди чьего-то заросшего лопухами огорода воздух колыхался: едва заметно, будто от знойного марева. Даже Петр Александрович, который сотни раз использовал такие «врата», с трудом сумел это разглядеть. Огород, где ничего, кроме сорняков, не произрастало, огораживал один лишь низкий заборчик, через который все они легко перешагнули, следуя за Талызиным – первым устремившимся к месту перехода. И показавшим дорогу всем остальным.

Теперь же они стояли как бы в предбаннике сведенборгийского пространства, отделённые от обычной Москвы колеблющимся воздушным занавесом. При взгляде сквозь него даже громада Пашкова дома смотрелась размытой. Но зато и сами они оставались невидимыми для тех, кто проходил сейчас по Моховой улице. Впрочем, Петр Талызин был уверен: бывший старший лейтенант госбезопасности Скрябин отыщет их без труда. Уж ему ли было не сделать этого – с его-то дарованиями!

– Смогли рассмотреть что-то интересное, господин генерал? – услышал Талызин нарочито громкий голос у себя за спиной.

И, обернувшись, обнаружил: на него цепко глядит Михаил Булгаков – чуть сузившимися глазами, с совершенно ненатуральной улыбкой на губах. От их доктора явно не укрылось, как он, Петр Талызин, глядит на чужую невесту.

– Генералом я был слишком давно, чтобы претендовать на это звание, любезный Михаил Афанасьевич! – Он отвесил Булгакову учтивейший поклон. – А рассмотреть я могу не больше, чем все остальные.

– Ну, как по мне, вы видите куда больше остальных! Вот, к примеру, эту подворотню разглядели. Может, и ещё на чем-то ваш проницательный взор задержался? – Михаил Афанасьевич указал глазами на русый затылок Лары, которая к ним даже не повернулась, но после короткой паузы прибавил: – Ведь вам такая Москва знакома лучше, нежели всем нам.

И он повёл рукой, указывая им за спины – туда, где виднелись очертания совершенно другого города. Того, который не был зеркальным отражением ни Москвы 1806 года, ни советской столицы года 1939-го. Неподалёку от них виднелся абрис большого четырехэтажного строения, возведенного в конце XIX века и являвшегося в Москве 1939 года номером 10 по Моховой улице. Талызин знал: в нем до недавнего времени проживала Лариса Рязанцева. Вот только дом этот распался теперь почему-то на две части! Ближняя к ним часть была узкой, как средневековые строения в Амстердаме, и от второй, протяженной части строения её отделял непонятный провал.

Но это были еще цветочки! Целый квартал старинных домов по другую сторону от «предбанника» вообще исчез. Зато на его месте виднелся огромный и удивительный монумент, который словно бы мерцал, пульсировал: то появлялся, то пропадал из виду. Впрочем, даже и так было понятно, кому поставили этот памятник. Изображённый в полный рост мужчина, который, как на посох, опирался правой рукой на высоченный крест – это наверняка был Святой Равноапостольный князь Владимир, Креститель Руси. Некая логика в этом была: как-никак, а Москва – Третий Рим. Однако такого монумента в Первопрестольном граде не существовало ни до Октябрьской революции, ни, тем паче, после неё. И, хочешь не хочешь, а приходилось думать: попал он в пространство Сведенборга прямиком из будущего.

Тут, наконец, и Лариса заговорила – но совершенно не о том, о чем вели речь Талызин и Булгаков:

– Он действительно собирался нас догнать, как думаете? Или просто?..

Девушка обернулась, наконец. И свой вопрос она вроде бы адресовала всем. Но Талызин отчего-то решил: она обращается персонально к нему. Так что немедленно ответил:

– Вне всяких сомнений. И то, что Скрябин задерживается, ещё ровным счётом ни о чем не говорит. Здесь часы идут иначе, чем снаружи. Особенно в этой, как выразился Михаил Афанасьевич, подворотне. – Он отвесил в сторону Булгакова ещё один поклон, но вслепую – глядел при этом только на Лару. – Нам кажется: мы прибыли здесь тридцать пять или сорок минут, а снаружи за это время, полагаю, и десяти минут не прошло. Так что…

Но заканчивать свою фразу ему не пришлось.

– Да вон же он идет – товарищ Скрябин! – воскликнул Самсон Давыденко, оказавшийся среди них самым глазастым.

И Талызину тотчас пришлось предостеречь своих спутников, разом подавшихся вперёд:

– Стойте там, где стоите! Иначе случайно можете перейти обратно! Я сам за ним выйду.

С этими словами Петр Александрович шагнул вперёд – туда, где должна была находиться граница между их подворотней и обычной Москвой. Он даже успел глянуть на Лару: у той на лице читались одновременно и облегчение, и беспокойство. Похоже, она и сквозь марево воздушной завесы рассмотрела то же, что и сам Талызин: левый рукав Николая Скрябина, который быстро шагал сейчас по Моховой улице, был ниже локтя обильно перепачкан кровью.

Взгляда самого Петра Талызина девушка явно не заметила – опять.

2

Бывший генерал-лейтенант Талызин отнюдь не считал себя завистником. Да и ему ли, прожившему больше полутора веков и по-прежнему выглядевшему на тридцать лет с небольшим, было кому-то завидовать! Просто – он лишний раз уверился в том, что Николай Скрябин был сказочно, прямо-таки непозволительно везучим человеком. Мало того, что он уродился красавчиком – брюнетом с нефритово-зелеными глазами и лицом как у кинозвезды. Мало того, что от рождения он получил поразительные способности по части пси-фактора, а заодно – блестящий ум. Мало того, что пущенная чуть ли не в упор пуля лишь едва задела Скрябину левую руку, хотя могла угодить в сердце. Так его ещё и любила чудесная девушка, которая сейчас вместе с доктором Булгаковым накладывала ему на рану повязку, сделанную из двух носовых платков. И делала это спокойно, деловито – даже и не думала охать и ахать при виде крови своего жениха!

А тот между тем явно заметил, какими глазами смотрит на него (и не только на него!) Петр Талызин. Уж чего-чего, а проницательности бывшему следователю «Ярополка» было не занимать! И – удивительное дело: на губах Николая Скрябина промелькнула улыбка. Язвительная? Сочувственная? Этого Талызин уловить не сумел, но тут же, презирая себя, глаза от Николая и Лары отвёл.

И посмотрел на большой коричневый конверт, перепачканный кровью, который Скрябин положил рядом с собой на землю. Здесь, в этом переходе, она не была рыхлой, как на заброшенном огороде по другую сторону, но и твёрдой не была тоже. Скорее, она походила на обтянутый парусиной физкультурный мат. Сидеть на ней было удобно – чем и воспользовались теперь Кедров и Давыденко, терпеливо ждавшие, когда их шеф поведает, что с ним приключилось.

Талызин подумал: в пространстве Сведенборга всё представлялось заманчиво удобным. И воздух был теплым, но не жарким. И бессолнечное небо не давило пасмурной тяжестью, а умиротворяло душу, играя оттенками серого перламутра. Это место – оно будто внушало вам мысль: здесь вам будет хорошо, не уходите, останьтесь тут навсегда.

И это «навсегда» было не гиперболой! Лишь такие, как сам Петр Талызин – живые существа с измененной природой – могли безнаказанно находиться здесь сколько угодно долго. А вот для всех остальных продолжительное пребывание в сведенборгийском пространстве имело бы одинаковый финал. Они бы не умерли, нет – ведь тут никто не умирал. Просто…

Но тут размышления Петра Талызина оказались прерваны. Михаил Афанасьевич и Лариса закончили с перевязкой, девушка опустилась на землю рядом со своим женихом, а тот сказал – вроде как обращаясь ко всем, но вновь одарив странной улыбочкой Петра Александровича:

– Я должен рассказать вам, что произошло в доме на Воздвиженке после вашего ухода. У меня там были две находки. И обе – случайные. О первой – чуть позже поговорим. Она – особого свойства. Возможно, Петр Александрович поможет мне понять, что означает появление этого. А со второй находкой он, быть может, прямо сейчас поможет мне разобраться. Это ведь вы написали?

С этими словами он поднял с земли конверт, который оказался порванным с одной стороны, и протянул его Талызину. Было видно, что внутри – большая самодельная тетрадь. И, судя по тому, как она выглядела, её из конверта уже извлекали, а потом – в спешке и без особой аккуратности – затиснули обратно.

Петр Александрович извлек рукопись, взглянул на её первую страницу – и ощутил, как брови его сами собой ползут вверх. Лариса, Миша Кедров и Самсон Давыденко даже привстали со своих мест и шеи вытянули – так любопытно им стало: что же повергло его, Петра Талызина, в такое изумление? Один только Булгаков, так и оставшийся стоять, не сдвинулся с места и демонстративно заложил руки за спину. Уж он-то при любых обстоятельствах соблюдал достоинство!

Впрочем, и Михаила Афанасьевича, и остальных Талызин видел только краем глаза. Даже и на Ларису он смотреть перестал. Всё его внимание поглотила переданная ему тетрадь.

– Откуда это у вас? – он перевёл, наконец, взгляд на Николая Скрябина, который, как оказалось, всё это время не отводил от него глаз.

– Нашёл в вашем доме – за стенкой библиотечного шкафа. – На слове «вашем» Скрябин сделал нарочитое ударение.

– Намекаете, что я это туда положил?

Талызин потряс в воздухе тетрадью, на первой странице которой стояла дата: 11 марта 1801 года. И можно было прочесть первую фразу: «Тот март выдался в Петербурге сырым и промозглым настолько, что даже старожилы качали головами: такой скверной погоды в начале весны припомнить они не могли».

– А вы хотите сказать, что нет?

– Я этого даже не писал!

– И записи эти сделаны не вашим почерком?

– Да что ты ему отдал-то, Колька? – не выдержал, наконец, их перепалки Кедров; он поднялся с земли, шагнул к Петру Александровичу, протянул руку раскрытой ладонью вверх: – Может, позволите взглянуть?

Но бывший генерал-лейтенант качнул голой, отвел исписанные листы вбок. И ответил Николаю Скрябину, а не его другу:

– Почерк это и вправду мой. Однако я подобных мемуаров не писал никогда. И выпадениями памяти я, знаете ли, не страдаю. Да и не безумец же я, чтобы оставлять такие свидетельства против самого себя? Ясно ведь, о чем тут идет речь!

– Тогда кто же, по-вашему, это написал? Ба-а! А вы-то откуда взялись?

Второй свой вопрос Николай адресовал кому-то, чье присутствие Талызин ощутил вдруг за своим левым плечом. Вот и не верь после этого поверьям о том, что слева за спиной у человека таится бес! И Петр Александрович начал уже оборачиваться, когда услышал на удивление знакомый ему голос:

– Автор сего манускрипта – ваш покорный слуга! И настоятельно прошу вас вернуть мне мои записки!

Вот тут Лариса Рязанцева, наконец, ахнула – её всё-таки проняло. И даже Михаил Афанасьевич издал короткий потрясенный возглас. А вот Кедров и Давыденко будто онемели. Один лишь Скрябин произнес с непонятным удовлетворение:

– Ага!

Как будто он чего-то подобного и дожидался.

Талызин же, оборачиваясь, раньше всего остального увидел мужскую руку в белой перчатке, сжимавшую обнаженную шпагу – на эфесе которой красовался орденский крест Святой Анны: золотой, покрытый красной финифтью. Уж его-то бывший генерал-лейтенант ни с каким другим не спутал бы! Он получил этот орден от императора Павла, первым поздравив его с восшествием на престол в августе 1797 года. Когда-то, много лет назад, Петр Александрович оставил шпагу с орденским крестом на своей квартире в Лейб-кампанском корпусе, навсегда её покидая. Так что, переводя взгляд на лицо стоявшего перед ним человека, Талызин уже понимал, кого увидит. Даже собственный голос он не узнал бы скорее, чем своё оружие.

3

Талызин смотрел на (себя) своего двойника, и не без некоторого злорадства отмечал: он сам, пожалуй что, выглядит сейчас получше. Человек, для чего-то направлявший на него острие своей шпаги, казался старше него не на пять лет, как должно было быть в действительности, а на добрых пятнадцать. Широкие скулы придавали какую-то особую, азиатскую мрачность его напряженному, с тяжелым взглядом лицу, которое было ещё и плохо выбритым. Глубокие морщины проступали у него на лбу, вокруг прищуренных глаз и возле губ. Но, главное, из-под треуголки, венчавшей его голову, виднелись пряди совершенно седых волос. А сама треуголка, как и генеральский мундир, выглядели на его двойнике так, словно он их только-только извлек из гардероба: смотрелись ненадеванными, а потому – снятыми с чужого плеча. Так что здешний Талызин очень уж походил на театрального актера, которому выпало играть роль генерала.

И он явно мог претендовать лишь на роль второго номера при Петре Талызине, который прибыл сюда из Москвы 1939 года – о чем тот подумал со злорадством, которое раздосадовало его самого.

– Ты пил, что ли, беспробудно – с тех пор, как вышел в отставку? Из имения носу не казал? – Талызин задал вопрос, хотя и без того ему было всё понятно; и глупо оказалось бы обращаться к своему alter ego на «вы», даже если они не были официально представлены.

Последняя мысль так развеселила Талызина-первого, что он едва не рассмеялся. Что, вероятно, могло бы ему дорого обойтись. Лицо другого Талызина и без того налилось темной багровостью. И он поднял шпагу ещё выше – как если бы собирался ткнуть ею в глаз своего двойника. Но тот предусмотрительно сделал полшага назад, успев отметить странность: присутствие собственной копии совершенно не удивило второго Петра Талызина. Он выглядел сумрачным и обозленным, но никакого потрясения на лице его не читалось.

– Вы, сударь, остроумничать собрались, как я погляжу? – Он продолжил обращаться к своему двойнику на 'вы!, глядя на него под каким-то непонятным углом: повернув голову влево и одновременно опустив её. – И я что-то не припомню: когда мы с вами пили на брудершафт?

– Да у вас, милостивый государь, похоже – астигматизм, – громко произнес доктор Булгаков. – Хотя, возможно, в ваше время его ещё не умели диагностировать. Очертания предметов перед вами не расплываются? В глазах не двоится?

– У меня такое чувство, что у нас у всех в глазах двоится, – пробурчал Самсон.

А Николай Скрябин, издав совершенно неуместный смешок, поднялся-таки с земли, подошёл к обоим Талызиным и встал между ними.

– Даже странно, что в этом месте проблемы со зрением у вас не прошли, проговорил он. – Разве что – вы именно здесь их приобрели. Или, может, здесь вы хорошо видите только то, что уже могли рассмотреть раньше – как вот эту тетрадь?

И с этими словами он вытянул сшитые листы бумаги из рук Петра Талызина-первого (который без звука их отдал), а затем протянул их его двойнику. Тот внезапно отшатнулся и опустил шпагу. А потом воззрился на другого себя почти суеверным ужасом. Похоже, нашел, наконец, нужный угол – под которым смог разглядеть его лицо. Однако свою тетрадь у Скрябина всё-таки принял: левой рукой, пальцы которой слегка подрагивали. И вряд ли причина состояла в недавних возлияниях – шпага-то у него в руке не дрожала!

Тут уж все их обступили – и принялись, как по команде, переводить взгляд с одного Талызина на другого. А ещё – задавать номеру второму вопросы.

– Вы что, поджидали нас где-то поблизости? – Миша Кедров озадаченно наморщил лоб. – Знали, что мы объявимся?

– И как вы сумели так подобраться к нам, что мы ничего не заметили? – тут же подхватила Лариса.

Талызин номер два задержал на ней взгляд и, как ни странно, ответил:

– Я ждал здесь кое-кого, но не вас. Мне должны были доставить сюда одну вещь. Но, судя по звуку, который сюда долетел, она уже взорвалась там. – Он кивком головы указал на границу между «подворотней» и обычной Москвой. – А не заметили вы меня потому, что пространство тут – кривое. И я вышел к вам вроде как из-за угла. – Он оскалил зубы в гримасе, которая с некоторой натяжкой могла бы сойти за улыбку.

– А вот скажите,как вышло, что вы тут не сподобились укокошить царя-кровопийцу? – без всякой деликатности поинтересовался Самсон. – Почему он манифесты сочиняет, хотя уже пять лет, как должен быть на том свете?

Второй Талызин болезненно искривил бледные губы, но ничего отвечать не стал.

– Вам известно, где сейчас находится цесаревич Александр?

Об этом спросил Михаил Афанасьевич, и на сей раз Талызин-второй соблаговолил ответить.

– Да, мне это известно, но… – И он на полуслове запнулся.

– Но извлечь его оттуда никоим образом нельзя! – подхватил, поняв его, Мастер.

И тут задал свой вопрос Николай Скрябин. Следовало признать: он понимал, о чем в действительности нужно спрашивать!

– Сколько времени вы провели в этом месте?

Талызин-второй безрадостно усмехнулся.

– В этом месте, – он свободной рукой обвел пространство предбанника, – я мог бы пробыть сколь угодно долго. Но, увы, я посещал здесь много иных мест. Слишком много.

– Вы здесь застряли, – сказал Николай Скрябин; это не был вопрос.

– Угадали! – Второй Талызин вложил лязгнувшую шпагу обратно в ножны. – И вы тут меня спрашивали про цесаревича – так вот: я не только знаю, куда его поместили, но и пытался его оттуда выкрасть. Потому-то и задержался здесь сверх меры.

– Понимаю. – Скрябин кивнул. – А для той несчастной девочки, которая разносила пирожки, вы должны были приоткрыть дверцу, чтобы она передавала вам – сюда – гранату с запалом. И мне очень хотелось бы выяснить, что вы собирались взорвать тут: на территории теней, так сказать?

– А я вот хотел бы выяснить, – лицо номера второго снова исказила болезненная гримаса, – что случилось с моей порученицей?

4

– Я-то решил: ей подсунули поврежденный боеприпас, и он взорвался у неё в корзине! Винил себя в её гибели! И проклинал тех людей, к которым я отправил её за этой окаянной гранатой. А тут – шальная пуля!.. – У Талызина-второго желваки заиграли на скулах, когда Скрябин рассказал ему о происшествии с юной разносчицей. – Но, – он перевёл взгляд на своего первого номера, – вы-то – кто таков будете? Я слышал, конечно, о доппельгангерах, но вы ведь – явно человек из плоти и крови.

– Долго объяснять, а время дорого. – Вместо первого Талызина ему ответил Николай Скрябин. – Вы лучше скажите нам: где всё-таки французы держат цесаревича Александра?

– Насчёт времени вы можете не переживать. – Второй номер преспокойно уселся на землю – почти на то самое место, где сидел сам Скрябин, когда ему перевязывали руку; с этой точки можно было видеть и обычную Москву, и ту часть «территории теней», что находилась близ выхода из предбанника. – Вам нужно дождаться ночи, прежде чем выходить отсюда. И вы уже поняли: здесь время течёт куда медленнее, чем снаружи. Так что – вы ещё будете искать способы его… убить. – На последнем слове номер второй чуть запнулся, хотя «убить время» – это была всего лишь фигура речи.

– Ну, что же, давайте тогда обменяемся сведениями. – Скрябин кивнул, сам уселся напротив номера второго, дождался пока рядом с ним опустится на землю Лариса, а потом жестом предложил и всем остальным присесть. – Вы расскажете нам про цесаревича, а заодно ответите на вопрос: почему император Павел остался жив? А мы, в свою очередь, просветим вас насчёт того, кто такие мы все. И как тут очутились.

– О Павле мы и сами могли бы всё узнать из его записок. – Талызин-первый указал на коричневый конверт, который теперь лежал на земле рядом с его двойником.

– Хотел бы я и сам узнать о Павле Петровиче всё!.. – Второй номер покрутил головой и прикрыл на миг глаза, как если бы хотел справится с болью или самоуничижением. – А цесаревича Александра французы держат в Сухаревой башне. Туда-то я и пытался попасть с территории теней, как вы изволили выразиться. Но потом понял: проход отсюда в ту башню будто замурован.

– Потому вам и понадобилась граната, – констатировал Скрябин. – И, я полагаю, Бонапарт не сам догадался заточить цесаревича в башне Якова Брюса. У Корсиканца был консультант – с копытом. – Скрябин и Михаил Булгаков переглянулись, обменялись почти одинаковыми улыбками. – Но, раз уж времени у нас вагон, а попасть отсюда в Сухареву башню мы не сумеем, поведайте нам, будьте так любезны, вашу историю. Как вышло, что Павел Первый остался здесь жив?

Талызин номер два поморщился и поерзал на земле, словно она сделалась для него твердой и холодной, будто январский лед на реке. А потом принялся рассказывать.