Текст книги "Командор (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава VII
Шпаги и кинжал

11–12 (24) марта 1801 года. Санкт-Петербург

1

Когда Талызин со своим батальоном входил в небольшой парк, окружавший только что выстроенный Михайловский замок, три неосвещенных его этажа были едва различимы во мраке. И только белые колонны, украшавшие вход, выделялись светлыми полосами на темном фоне. Над головами преображенцев выписывали круги потревоженные вороны, так что ночную тишину нарушало возмущенное карканье и беспрерывный сухой шорох птичьих крыльев. Так шелестят безжизненные и ломкие страницы очень старой книги. В этом звуке было нечто отвратительное и бьющее по нервам – как в обреченном шмяканье, с которым ночные мотыльки разбиваются о раскаленное стекло горящего фонаря.

Мост уже был опущен, и Александр Аргамаков, поджидавший своего командира, доложил:

– Князья Зубовы и барон Беннигсен со своим отрядом прибыли только что! Но в замок не входили – ждали вас!

И Талызин, приглядевшись, узрел не некотором отдалении группу безмолвных фигур во мраке. От этой группы, будто почуяв его взгляд, тут же отделилась одна и проворно двинулась к Петру Александровичу и Аргамакову.

– А что Депрерадович и Пален? – быстро спросил Талызин, не отводя глаз он спешащего к ним человека.

– Еще не подошли. – Аргамаков подавил едва слышный вздох: уж он-то понимал, как невелики сейчас силы заговорщиков. И что действовать нужно быстро, не теряя ни минуты – покуда их не обнаружил верный императору гарнизон замка.

А Талызин догадался тем временем, кто сейчас приближается к ним.

– Платон… – пробормотал он.

И, конечно, не ошибся: то был светлейший князь Зубов – Платоша-резвуша, как называла его когда-то императрица Екатерина Алексеевна. Платон Александрович, одногодок Талызина, хитрый и тщеславный, был генерал-лейтенанту если не другом, то довольно близким знакомым. И – ему даже стараться не пришлось, дабы уговорить Зубова принять участие в затерянном предприятии. Платоша прямо-таки с восторгом воспринял сделанное ему предложение: помочь в устранении Павла с российского трона.

Однако теперь особого восторга на лице князя не читалось. В свете факелов, которые несли пришедшие с Талызиным гренадеры, видно было, что красивое лицо резвуши перекошено от страха и отвращения.

– Скажи им – пусть они отойдут! – сквозь зубы процедил он, едва очутившись подле Талызина и Аргамакова.

При иных обстоятельствах Петр Александрович и не подумал бы исполнять такое. Но сейчас не время было считаться – кто кем командует. И Талызин повернулся Аргамакову:

– Александр Васильевич, расставьте наших солдат возле всех входов и выходов замка! И проинструктируйте их, как им надлежит охранять императора.

Это не была ирония: большинство рядовых лейб-гренадер считало, что именно для охраны государя они и пришли к Михайловскому замку.

Аргамаков кинулся исполнять приказание, и, едва он отдалился на десяток шагов, как Зубов горячо заговорил:

– Петя, послушай! Я ведь делал всё, о чем ты меня просил: шпионил для тебя, выведывал всё, что ты хотел знать. Разве не так?

– Порой даже больше, чем я хотел знать. – Талызин искривил губы в усмешке, вспомнив про два манифеста Трощинского, о которых ему поведал Платон Александрович.

– Ох, да брось! Брось! – Князь дважды взмахнул затянутой в лайковую перчатку маленькой рукой. – Я исполнял все твои просьбы. А теперь прошу тебя исполнить мою. Пусть это – с общим планом вразрез, но ты должен пойти с нами в замок. Обещаю: граф Пален не узнает о том, что ты нарушил его указания!

Петр Александрович чуть было не хмыкнул насмешливо при последних словах. Если и была вещь, которая менее всего на свете волновала его в тот момент, так это – мнение графа фон дер Палена о его, Талызина, действиях. Но он сдержался и только спросил насмешливо:

– А лишним я там не окажусь? Как-никак, там будет твой брат Николай. А он один всю замковую лестницу займет!

– Да черт бы их подрал – и Николая, и остальных! – В голосе Зубова звучала такая ярость, какой Талызин от «резвуши» никак не ожидал. – Упились все, как свиньи! Будет просто чудо, если они с этой самой лестницы не сверзятся. И Николай – первый среди всех!

Талызину сильно хотелось подпустить Зубову шпильку: от самого князя на версту разносился аромат «Вдовы Клико». Но, правду сказать: Платон при этом не заплетался ни ногами, ни языком.

– Хорошо, – кивнул Петр Александрович.

И даже в неверном свете факелов в руках отдаляющихся солдат было видно, какое облегчение отобразилось на лице князя.

Тем временем часовые из преображенских гренадер были выставлены у всех дверей Михайловского замка. А поручик Сергей Марин, который в эту промозглую ночь командовал в замке внутренним караулом, беспрепятственно пропустил всех новоприбывших внутрь. И заговорщики – безмолвные, старавшиеся не громыхать сапогами и не бряцать оружием, – пошли по коридорам и лестницам, ведшим в направлении покоев государя.

Аргамаков шел впереди – указывал дорогу, а Талызин замыкал шествие. И видел, что из тех, кто покидал его квартиру часом ранее, с ними шло не более полутора десятков человек. Остальные, надо думать, рассеялись по дороге: разбрелись по Летнему саду или уснули прямо на холодной земле. И сокрушаться по этому поводу было теперь бессмысленно.

Талызин отмечал мимоходом: стены коридоров, по которым они проходили, были выкрашены в тот же диковинный цвет, что и весь замок – в розово-желто-красный оттенок, какой, по слухам, имели перчатки Анны Гагариной, фаворитки императора. Той самой, из-за непочтительной шутки о которой был разжалован в рядовые и получил тысячу шпицрутенов штабс-капитан Кирпичников. Но теперь, в свете факелов, эти стены приобрели терракотовый оттенок – как у Меншикова бастиона Петропавловки.

И, стоило только Петру Александровичу подумать о крепостных застенках, куда все они запросто могли загреметь завтра поутру, как в очередном коридоре, куда вышел ведомый Аргамаковым отряд, возник часовой. И выкрикнул грозно:

– Стой, кто идет?

«Пойманы», – только и подумал Талызин.

Заговорщики числом – больше десятка человек – замерли перед одним-единственным солдатом. Тот был пожилым, с изможденным лицом, покрытым беловатыми округлыми рубцами, как от ожогов, и седоусым – хотя крепко сложенным и рослым. Последнее, впрочем, в схватке с численно превосходящим противником не дало бы ему ровным счетом никакого превосходства. Однако у пожилого охранника было ружье; одного выстрела оказалось бы достаточно, чтобы выдать присутствие непрошеных посетителей и погубить всё дело. Аргамаков, которому следовало бы взять инициативу в свои руки, растерянно молчал, да и все остальные будто лишились дара речи.

Между тем часовой по очереди оглядывал визитеров, чьи лица, пунцовые в свете озарявших коридор факелов, наверняка доверия не внушали. Но видел он явно не только лица. Заметил он и генеральский мундир красавца Платона Зубова, усыпанный бриллиантовыми звездами орденов; разглядел орден Святого Андрея Первозванного на генеральском же мундире Николая Зубова, который едва ли не на голову превосходил ростом всех своих товарищей; усмотрел золотое шитье и золотую филигрань на эфесах шпаг. И от этого зрелища пожилой солдат всё никак не решался поднять тревогу. Преградив путь незваным гостям своим ружьем, он так и застыл в этой картинно-уставной позе.

Впрочем, во всём: в фигуре часового, в его слегка расслабленной осанке, в том, как нелепо и неуместно выглядела на его голове введенная Павлом прусская косица – явно просматривалось что-то от неподавленной памяти прежнего царствования.

«Да ведь он из бывших гренадер Екатерины! – сообразил Талызин. – А потом он был в Альпах – воевал под началом Суворова, вот что! И на лице у него – следы обморожения».

Талызин – ловко, никого не толкнув, – в один миг перебрался в авангард маленькой колонны. А затем встал так, чтобы между ним и пожилым гренадером не осталось никаких препятствий. И главное – чтобы другие заговорщики не могли видеть его собственного лица. А, главное, чтобы сам он мог не только видеть застывшего в нерешительности часового, но и словно бы проникать во все его мысли.

2

Если бы рядового, стоявшего на часах в Михайловском замке памятной ночью с 11 на 12 марта 1801 года впоследствии попросили рассказать о том, что именно он тогда видел, то бедняга скорее предпочел бы, чтобы бы его прогнали сквозь строй, чем согласился бы признаться. Ибо, признайся он – и была б ему прямая дорога в сумасшедшие палаты.

Два года тому назад он со своим полком оказался в заграничном походе – под водительством Александра Васильевича Суворова, графа Рымникского. И побывал с ним вначале – в Италии, а затем – в Швейцарии, куда пришлось пробираться через покрытые снегом и льдами Альпийские горы. Каким чудом он уцелел тогда? Только Божьей милостью – да благодаря заботам графа Александра Васильевича. И как же тяжко было после того возвращаться домой, зная, что австрияки всех их надули, обвели вокруг пальца: не дали соединиться в Швейцарии со своими, позволили французу разбить армию генерала Римского-Корсакова, на соединении с которой они так торопились!

Но это было еще что! Втрое тяжелее оказалось узнать потом, в мае прошлого года, что Александр Васильевич, не вынеся напряжения швейцарской кампании и внезапной опалы государя, скончался. И вот теперь генералиссимус, будто бы похороненный в Александро-Невской лавре, был здесь, рядом с ним. Стоял, вертел головой, осматривался – по своему обыкновению. Пока не увидал его – всего лишь солдата своей армии, к которому он один-единственный раз обратился на перевале Сен-Готард, воскликнув при виде того, как тот ухватисто спускается с обледенелого уступа, обмотав сапоги рогожей: «Молодцом! Надо и другим солдатушкам сказать, чтобы сделали так!».

И, заметив его, стоявшего теперь на часах в замке неблагодарного императора, сгубившего великого полководца, Суворов перестал крутить головой. Щуплый, невысокого росточка, с остреньким носом и пронзительным взглядом голубых глаз, он смотрел теперь прямо на него – одного из своих чудо-богатырей. И вся его фигура, всё морщинистое лицо выражали доброту и благостный покой. А потом Суворов мягко, по-стариковски, улыбнулся, подошел к нему и потрепал его по плечу. И негромко произнес кое-что – кое о чем его попросил.

Пожилой гренадер будто и не видел, что всё это время в лицо ему глядел, не отрываясь, рослый плечистый генерал с широкими татарскими скулами. И невдомек ему было, что именно генерал этот проговорил едва слышно:

– Пропусти нас, братец! Ты же видишь, куда мы идем.

И от этой сказанной шепотом фразы словно эхо прошло по коридору Михайловского замка. Заговорщики разом вздрогнули, а пожилой гренадер направил в пол дуло своего ружья и воскликнул – с благоговением в голосе:

– Проходите, ваше высокопревосходительство!..

И снова маленькая колонна двинулась вперед. Никто из заговорщиков (ну, или почти никто) не уразумел, что произошло; возникла видимость, что обращение свое пожилой гренадер адресовал одному из них. Да и некогда им было о том размышлять. Уже через минуту они все оказались у подножия длинной винтовой лестницы, что вела в прихожую, предварявшую спальню императора.

Заговорщики начали подниматься. Но лестница была длинной, и дело шло не споро: Платон Зубов не погрешил против истины, когда сказал, что участники дела нетвердо держались на ногах той ночью. Так что Петр Александрович успел еще пару раз оглянуться по пути – хотел еще раз увидеть гренадера, переходившего с Александром Васильевичем Суворовым через перевал Сен-Готард. И удостовериться, что бедняга очнулся от наведенного на него мо́рока. Если он, генерал-лейтенант Талызин, и ощущал угрызения совести тем вечером, то это было именно теперь – когда он обманул старого солдата. Хуже, чем просто обманул: сыграл, как император Павел играл на своем флажолете, на любви пожилого гренадера к его командиру.

Однако не один Петр Александрович поминутно оглядывался. Князь Зубов, шедший одним из первых, тоже раз пять или шесть поворачивал голову. И всматривался в лицо Талызина – с опаской и удивленьем, словно бы отыскивая признаки какой-то загадочной болезни, неведомой никаким докторам. Петр же Александрович делал вид, что этих его взглядов не замечает. Он понял: князь Платон углядел-таки, что происходило с его, Талызина, лицом в те минуты, когда он воздействовал на часового. И оставалось только радоваться, что Зубов проявил выдержку – не выказал вслух тех чувств, какие мог вызвать у него видоизменившийся лик приятеля. А потом чужой облик пропал сам собой. Талызин знал: иллюзорно придавать себе черты другого человека он может лишь на срок, не превышающий полутора минут. Будь это время протяженнее – и ему в одиночку не составило бы труда исполнить то, что его спутники намеревались сделать теперь всем скопом.

Но вот – семьдесят с лишком ступеней винтовой лестницы были, наконец, пройдены. И заговорщики вступили в спальню императора.

3

Зашли они туда не все. Во-первых, покои Павла Петровича, хоть и просторные, не предназначались для стольких визитёров разом. А, во-вторых, большая часть действующих лиц отнюдь не жаждала выходить на авансцену. Порог Павловой спальни переступили только братья Зубовы, Беннигсен, Яшвиль, Татаринов, Герцфельдт, Талызин и его бывший сослуживец Яша Скарятин. Последний, поняв, что идет в арьергарде, плотно прикрыл за собой дверь.

Быстро оглядевшись, Талызин увидел бело-золотые панели на стенах, украшенные голландскими пейзажами; стол красного дерева налево от двери; портрет Фридриха Второго, а также изображавшую этого же правителя керамическую статуэтку на столе (такую скверную, что она казалась почти гротескной); и, наконец, маленькую походную кровать справа от входа. Она была разобрана, однако пустовала.

– Ушел, ушел! – в панике зашептал Яшвиль. – Услыхал, что мы идем, да и сбежал!..

– Как же он мог сбежать? – В голосе Платона Зубова, старавшегося говорить уверенно и надменно, в своей обыкновенной манере, промелькнула всё же легкая дрожь. – Здесь только две двери. Через одну вошли мы, а другая ведет в зал, за которым – покои императрицы. И её – в смысле, дверь, – он давно уже приказал снаружи заставить мебелью.

Если бы императрица Мария Федоровна проведала о том, сколь подробно все осведомлены о тонкостях её взаимоотношений с супругом, она бы, наверное, сгорела со стыда!

– Выходит, он здесь, – пробормотал Беннигсен, а затем, оглянувшись на впавших в ступор сотоварищей, рявкнул на них: – Так ищите же его!

Заговорщики стали кружить по спальне, поднимая занавеси, шаря ножнами шпаг под кроватью, и даже заглянули под стол. Самодержца, однако, нигде не было. И Талызин, видя, что поиски их бесплодны, ощутил даже что-то вроде успокоения: вся затея, похоже, сорвалась!

– Мы пропали, мы пропали! – Яшвиль, пытаясь не разрыдаться, с такой силой стиснул кулаки, что на его ладонях, куда вонзились длинные ухоженные ногти, выступила кровь. – Он наверняка уже ведет сюда своих гатчинцев!..

И тут – сам черт помог: Беннигсен случайно сдвинул в сторону большой каминный экран с изображенными на нем сценами псовой охоты.

– Ба! – воскликнул барон.

И все, проследив направление его взгляда, увидали торчавшие из-под каминного экрана тощие голые ноги.

Восемь шпаг были выхвачены из ножен почти синхронно. Только Талызин слегка замешкался – словно полученный от императора Аннинский крест на шпажном эфесе заставил его чуть помедлить. Да и к императору приблизились всего двое: Платон Зубов и Беннигсен. Отодвинув окончательно экран, они выставили всем на обозрение маленького, облачённого в ночную рубашку, встрепанного человечка, чье тело мелко подрагивало, а подмышки источали сильнейший запах пота. Губы несчастного беспрерывно шевелились. То ли он бормотал молитву, то ли пытался звать на помощь. А, может, он собирался с духом, чтобы потребовать ответа у непрошеных гостей: что делают они в его спальне?

– Вы более не император, – с явным удовольствием выговорил князь Платон, а затем – во многом для того, чтобы еще послушать свой звучный баритон, – прибавил: – И вы арестованы.

– Арестован? – сказал (даже не сказал: просто проартикулировал) напуганный до смерти Павел Петрович. – По чьему приказанию?

Каким-то образом Платон Зубов эти еле слышные слова разобрал. И, по-прежнему наслаждаясь звучанием своего бархатного голоса в стенах императорской опочивальни, ответил:

– По приказанию недовольной вами нации.

– Ну, ладно, – вмешался Беннигсен. – Довольно разговоров, князь. Доставайте бумагу!

Нехотя умолкнув, Платон Александрович вытянул из кармана составленный Трощинским манифест.

– Пожалуйте к столу! – Леонтий Беннигсен сделал театральный жест, но император, не имея сил подняться с пола, только замотал головой. – Помогите ему, – обратился барон к остальным.

Яшвиль и Татаринов подхватили самодержца под руки и попытались придать ему вертикальное положение. Однако ноги императора подкашивались, и к столу его подтащили волоком – как мешок с сеном. При этом Яшвиль, мстя за пережитый им недавно страх, сильно ткнул Павла Петровича эфесом шпаги под ребра; самодержец только охнул, но не рискнул произнести хотя бы слово протеста.

«Он рассчитывает, что ему оставят жизнь», – понял Талызин – и содрогнулся; уж он-то хорошо понимал, что этому не бывать. На него нахлынули жалость и раскаяние – поздние и бесполезные.

Между тем Павла, не нанося ему более оскорблений действием, подвели к высокому вольтеровскому креслу, что стояло подле письменного стола, и усадили в него. А затем развернули перед ним на украшенной янтарем столешнице исписанный свиток: манифест об отречении.

– Извольте поставить вашу подпись, – вновь заговорил Платон Зубов, и, обмакнув в чернильницу белое гусиное перо, протянул его низвергаемому государю. – Вот здесь…

Павел попытался взять писчую принадлежность. Однако руки его так дрожали, что перо тотчас выпало из них, прокатились по его ночной рубашке, пятная её чернилами, и, несомненно, оказалось бы на полу, если б ловкий Платон Александрович не подхватил его.

Обмакнув перо еще раз, Зубов крепко вложил его в руку императора, сам загнул его пальцы и отпустил кисть государя лишь тогда, когда убедился, что тот держит врученный ему инструмент достаточно крепко.

– Ну же, ну… – проговорил Платон почти ласково.

«Давайте, подписывайте, – мысленно подтолкнул императора Талызин, всей душой надеясь, что тот уловит его посыл. – Вдруг они всё-таки передумают!..»

Если бы Петр Александрович находился чуть ближе к императору и будь у него чуть побольше времени – кто знает, может, он и сумел бы Павла Петровича убедить. К примеру, внушил бы ему, что тот подписывает не свое отречение, а очередной союзнический договор со Швецией или Данией. Достаточно было дать государю несколько исходных деталей, а уж его воображение дорисовало бы всё остальное! Но – нет: всё происходило слишком быстро. И между Талызиным и Павлом всё время оказывался кто-то, мешавший установлению контакта. А сам Павел, оглядывая страшные лица заговорщиков, видя блеск их оружия и яростно напружинившиеся мускулы, все же медлил – не ставил свою подпись.

– А что будет, когда я подпишу? – спросил Павел, и в голосе его неожиданно вместо дрожи возникла ядовитая злость. – Шлиссельбургская крепость? Или, может, Ропша – как у моего отца?..

Заговорщики, переминаясь с ноги на ногу, начали переглядываться. И Беннигсен уже взял под локоть Платона Зубова, намереваясь что-то ему сказать. Однако переговоры их не состоялись: из прихожей, соединявшейся со спальней императора, донесся вдруг топот ног, обутых в военные сапоги, и громкие, возбужденные голоса. Говорили, перебивая друг друга, несколько мужчин; однако слов их было не разобрать. А голоса говоривших, приглушенные стенами с панелями, казались неузнаваемо искаженными.

– Скарятин, вы надежно заперли дверь? – спросил Николай Зубов – брат Платона; слова его прозвучали почти косноязычно – словно у него вмиг заледенели губы.

– Задвинул задвижку – другого запора не было, – медленно выговорил Яша. Он явно отдавал себе отчет: если на помощь Павлу Петровичу прибыли верные ему люди и если они хотя бы заподозрят неладное, то выбьют входную дверь в один момент.

В спальне сделалось так тихо, словно все заговорщики разом бросили дышать.

– Помо… – попытался выкрикнуть Павел, но полковник Татаринов ладонью зажал ему рот; и тут же император получил еще один удар под ребра – на сей раз кулаком.

Но Павел в преддверии гибели явно испытал внезапный прилив мужества и сообразительности. Как выяснилось, скульптурное изображение Фридриха Великого стояло на письменном столе государя отнюдь не красоты ради. Схватив статуэтку за голову, Павел с силой ударил ею о столешницу, и глиняный Фридрих с немелодичным дребезжаньем раскололся на множество узких и острых осколков.

Казалось, император хочет звуком бьющейся керамики привлечь внимание тех, кто стоит за дверью его спальни. Но потом все увидели: Павел Петрович держит в руке короткий сверкающий кинжал, рукоятью которого служит голова его кумира – прусского короля. Взмахнув этим кинжалом, он рассек Татаринову рукав камзола – впрочем, даже не поранив полковника. Но тот всё же отшатнулся от Павла – убрав руку от его лица. Да и все, кто находился подле императора, подались в стороны.

В эти мгновения, пока длилось общее замешательство, Павел, быть может, сумел бы выскочить из спальни в переднюю. Но вместо это он крикнул еще раз – теперь уже в полный голос:

– На помощь! Сюда! – И принялся чиркать по воздуху своим кинжальчиком – словно бы и впрямь рассчитывал отбиться им от восьмерых вооруженных шпагам людей.

А между тем ошеломление заговорщиков почти тотчас сменилось бешеной яростью. Все они, нацелив шпаги на Павла, стали к нему подступать – за исключением Талызина, который шагнул к двери императорской спальни и подпер её ручку одним из стоявших у стены стульев. После чего еще и привалился к двери левым плечом, держа в правой руке – острием в пол – свою шпагу. Аннинский крест на её эфесе полыхал рубиновой густотой, как свежее клеймо каторжанина.

Между тем гвалт в прихожей не прекратился, но и не усилился после прозвучавшего призыва на помощь. В равной степени было вероятно, что люди за дверью его не услышали – или что услышали, но теперь медлят что-либо предпринять: совещаются, как им быть. Талызин понимал: тех, кто гомонит сейчас перед спальней императора, устроенная препона едва ли задержит надолго. Однако – всё зависело от их намерений. А также – от времени. Если к тому моменту, когда они вломятся в спальню, Павел (будет убит) уже не будет царем, то даже верным ему людям сражаться будет не за кого.

И был еще один резон, который удерживал Петра Александровича подле двери. Он положил для себя: если за нею и вправду окажутся преданные Павлу гатчинцы, то он, Петр Талызин, непременно погибнет в схватке с ними. Так что перестанет иметь значение и попрание им присяги, и участие в вероломном сговоре против бесталанного и несчастного государя.

Рядом с дверью висел на стене пейзаж в золоченой рамке, на котором утлое суденышко боролось с бурными валами моря. И этот кораблик с порванным белым парусом казался Петру Александровичу странно похожим на императора в ночной сорочке, размахивающего коротеньким стальным клинком. Ни Талызин, ни его сотоварищи не знали, сколь устрашающим и диковинным образом клинок этот вот-вот будет использован.