Текст книги "Командор (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава XVI
Кот, розы и некромант

Август 1806 года

Москва

Санкт-Петербург

1

Два чернильных рисунка и демон Бегемот сего двумя личинами отразились в зеркальном стекле одновременно. Да мало того: Николай, державший зеркало в воздухе напротив себя, узрел в нём и своё собственное отражение. Так что, когда начались метаморфозы, бывшему старшему лейтенанту госбезопасности померещилось: они и его самого охватывают. Ибо в этот раз протокол «Горгона» явно срабатывал иначе, нежели это было с Ксафаном и Амоном.

Даже двух красных «звёздочек» оказалось недостаточно для того, чтобы захватить Бегемота – слишком уж тот был громаден. Красные лучи-лепестки сомкнулись на его псевдо-человеческом лице, и вот – глумливая физиономия в мгновение ока исчезла с груди зверя-демона. Зато на том же месте осталось овальное пятно из белесой шерсти – точь-в-точь как белый «галстук», какие бывают у чёрных котов. Но этим дело не ограничилось!

Вторая красная пентаграмма схожим образом вцепилась в морду Бегемота – которая была у него скорее как у рептилии, чем как у представителя семейства кошачьих. И вот – безобразная звериная башка демона тоже начала преображаться. Из вытянутой и треугольной, будто у ящерицы, она вдруг сделалась круглой. Острые уши Бегемота, до этого едва намечавшиеся, теперь поднялись топориком. Глаза увеличились в размерах и вспыхнули зеленью. А сама морда обрела густую шерсть, усы и вибриссы. Словом, сделалась откровенно и непреложно кошачьей.

Вот тут-то Николаю и показалось, что его собственное отражение странно видоизменилось. На руках бывшего старшего лейтенанта госбезопасности, по-прежнему сжимавших рисунки с пентаграммами, возникли вдруг чёрные замшевые перчатки с раструбами. То есть – возникли-то они только в зеркале. И дальше с отражением Николая кое-что произошло: оно вдруг начало действовать само по себе, без оглядки на отражаемый объект.

Из рук зеркального Скрябина вдруг исчезли рисунки, сделанные красными чернилами. И обе руки в замшевых перчатках потянулись к зеркальному Бегемоту.

– Коля, что ты делаешь? – потрясенно прошептала Лара, смотревшая на отражение – не на самого Скрябина.

Но в том-то и была штука, что он в действительности ничего не делал! Стоял, как прежде, сжимая листки с рисунками в обеих руках и продолжая удерживать в воздухе зеркало, отражавшее и преобразившегося демона, и его самого.

А вот зеркальный двойник Николая продолжал своевольничать по полной программе! Одна его рука, затянутая в чёрную перчатку, легла Бегемоту на голову, которая теперь выглядела в точности как у чёрного кота, только – непомерно громадного. А вторая рука прижалась к мохнатому боку демона. И в тот же миг с чудищем случилась ещё одна метаморфоза. Копыта, которыми только что заканчивались его тигриные конечности, вдруг словно бы растворились. А их место заняли самые обычные кошачьи лапы. Хвост демона, до этого напоминавший длинный перекрученный канат, сам собой укоротился и покрылся пушистой черной шерстью. И одновременно его раздутое чрево подобралось, став похожим на живот обычного кота: здоровенного, раскормленного, но – нисколько не уродливого. Пожалуй, даже странное обаяние просматривалось теперь в этом звере!

И Николай услышал вдруг за спиной у себя громкий смех Михаила Афанасьевича.

– Как я всё угадал! – воскликнул, хохоча, Булгаков. – Он и вправду оказался котом!..

Лара, стоявшая рядом со Скрябиным, оглянулась на смеющегося Михаила Афанасьевича: с недоумением, чуть ли не с испугом. Она-то рукопись его романа не читала! И решила, быть может, что доктор Булгаков попросту тронулся умом. Сама-то девушка ничего смешного в происходящем явно не улавливала.

А между тем изменения, случившиеся с Бегемотом в зеркале, распространились и на его материального двойника. Конечно, Николаю требовалось поддерживать сохранять визуальный контакт с зависшим воздухе зеркалом: оно было невероятно массивным, и сила тяжести моментально утянула бы его вниз, ослабь он хватку. А из-за того, что находилось зеркало слишком далеко от пола, Самсон и Миша не смогли бы дотянуться до него, чтобы поддержать. И всё-таки бывший старший лейтенант госбезопасности не мог не заметить: неохватное создание, которое до этого чуть ли не половину столовой занимало, больше перед зеркалом не находится. Его место занял чёрный, с белым пятном-галстуком на груди, взлохмаченный кот. Да, чрезвычайно крупный, однако – вовсе не демонской комплекции.

И тут котяру заметила, наконец, Лариса: ахнула, а потом с искренними возмущением воскликнула:

– Брысь!..

Этого Николай вынести уже не смог: сам зашелся хохотом. Ему-то рукопись романа Михаила Афанасьевича прочесть довелось! И сквозь смех он даже сумел выговорить:

– Это что же вы, гражданка, посетителям «брысь» кричите?

А между чёрный кот вздыбил шерсть и зашипел, поворачиваясь к Николаю: что в зеркале, что въяве. И неизвестно ещё, чем бы закончилось дело. Как-никак,в столовой князей Щербатовых находилось сейчас инфернальное существо, а не какой-нибудь домашний мурлыка! Но тут вперёд шагнул Булгаков – уже переставший смеяться. И на диво ловко одной рукой ухватил мохнатого демона за шкирку, а потом единым махом, без всяких там «брысь», зашвырнул его в зеркало.

На мгновение Скрябину показалось: сейчас творение венецианских мастеров разлетится вдребезги. Но – демон-кот будто нырнул в зеркальную поверхность. И даже некое подобие кругов по ней разошлось. А затем – оба чёрных кота слились воедино: зазеркальный и брошенный в зеркало Михаилом Афанасьевичем. Так что Николай едва успел опустить оба рисунка с пентаграммами, всё ещё находившиеся у него в руках. Иначе, чего доброго, мог бы случиться обратный прорыв. В то же мгновение чёрные перчатки пропали с рук его зеркального двойника. Да и сам двойник загадочным образом исчез: в зеркале остался только чёрный котяра – здоровый, как бегемот. Разинув пасть, он явно издал протяжный вопль. Однако наружу вырвался не звук: воздушная волна пронеслась от зеркала по всей столовой, едва не погасив свечи во всех канделябрах, заставив мелодично задребезжать фарфоровые осколки китайских ваз и парусами подняв края белоснежный скатерти на обеденном столе. А затем чёрный взлохмаченный зверь развернулся, поднял хвост трубой и стал неспешно, с достоинством удаляться от воззрившихся на него людей. Направился куда-то вглубь зазеркалья.

Тут только Николай опомнился: аккуратно опустил зеркало на пол – так, чтобы оно легло отражающей стороной вниз. Береженого Бог бережет. С момента, как начались преображения двуликого Бегемота, и трех минут, вероятно, не прошло.

– Что же это такое было? – потрясенно вопросила Лариса, переводя взгляд с Михаила Афанасьевича на Николая и обратно.

Ответить ей Скрябин не успел. Озираясь по сторонам, он раздумывал: а каким таким способом они станут теперь отлавливать мелких бесов, которые всё ещё мельтешили в воздухе? Раздобудут где-нибудь сачки и будут гоняться за летучими тварями, как бегал за насекомыми чудик-энтомолог кузен Бенедикт из «Пятнадцатилетнего капитана» Жюля Верна?

Однако никакие сачки участникам отряда «Янус» пускать в ход не пришлось. Едва последний из демонов-центурионов исчез, как мелкие бесы, до этого кружившие под потолком, будто по команде устремились тройным потоком к выбитым окнам столовой. Надсадно шелестя перепончатыми крыльями, издавая пронзительный, как звук бормашины, писк, они вырвались наружу быстрее, чем Самсон успел сказать ещё что-нибудь выразительное – в своём духе. Он и Кедров лишь взирали, раскрыв глаза, на этот воздушный исход.

А как только последний жабо-нетопырь выметнулся в окно, начался отток наружу всей той земли, которая лежала уже возле выбитых окон тремя островерхими курганами, напоминавшими шлемы богатырей с картины Васнецова.

2

Николай и Лара стояли возле высаженного окна столовой – того, что было средним из трёх, – и беззастенчиво целовались. Самому Скрябину было без разницы, смотрят на них или нет другие участники отряда «Янус»; да и Ларису, надо полагать, это не волновало совершенно. Впрочем, у них нашлось бы очень веское оправдание: они целовались под звёздами! Тот земляной курган, в который щербатовский особняк чуть было не погрузился вместе с крышей, пропал минут через пять после того, как последний жабо-нетопырь улетел прочь. Равно как пропала и вся земля, нанесённая мелкими бесами в княжескую столовую. И, подойдя вплотную к окнам, они с Ларой увидели, как в безоблачном ночном небе сияют ослепительно яркие небесные светила второй половины августа.

Между тем Михаил Афанасьевич осмотрел ногу Скарятина, так и сидевшего на полу, и сообщил:

– Бегемот всё-таки не прокусил сапог!Никаких ран я не вижу.

Так что Николай и Лариса друг от друга всё-таки оторвались, разошлись на полшага и с улыбками облегчения посмотрели на Булгакова и на Якова Федоровича. То, что у полковника оказалась такая прочная обувь, являлось просто огромной удачей! Если бы Скарятин заработал демонский укус на той самой ноге, которая и так пострадала у него при ранении, дело для него вполне завершиться гангреной и ампутацией. «Повезло, – подумал Скрябин, – что Бегемот вцепился в него своими человеческими, а не звериными зубами!» И снова едва сдержал смешок, вспомнив, какое преображение случилось с двуликим демоном при виде других, не космических, звёзд: красных, нарисованных на бумаге и отраженных в зеркале.

Тут двойные двери столовой скрипнули, приоткрываясь. Возможно, князь Щербатов выбил-таки задвижку, когда стучал по ним кулаком. Но скорее – из вышибло потоком воздуха, который возник в тот момент, когда Бегемот исчез в венецианском стекле. И Николай услышал у себя за спиной девичий голос:

– Il a disparu?1

Он обернулся. Вопрос ему задала одна из Натальиных сестёр – княжна, чьего имени он даже не знал. А с нею рядом стояли, потрясённо взирая на разоренную столовую, и князь Григорий со своей супругой, и другие их дочери, и даже горничная, которую Скарятин тоже вытолкал давеча за дверь.

– Oui, Mademoiselle, – сказал Скрябин, – il – a disparu.2

«Но хотел бы я знать, – прибавил он мысленно, – исчезло оно только отсюда или из всей Москвы целиком?»

– Наши китайские вазы погибли! – Княгиня Анастасия Николаевна указала на фарфоровые черепки, валявшиеся возле камина, а потом прибавила, хихикнув, как девчонка: – Удачно вышло, что они были не из Поднебесной империи, а работы Мейсенской мануфактуры!

И тут вдруг Григорий Алексеевич Щербатов хлопнул себя по лбу:

– Ну, конечно! Теперь мне всё ясно! – И он перевёл взгляд на Николая: – Вы спрашивали меня, господин командор, в чем состояла разница между прежними рассказами Яши о его приключениях, и тем, что мы услышали этой ночью. Так вот: всё дело было в розах!

Скарятин при этих словах будущего тестя чуть на месте не подпрыгнул, и лицо его в очередной раз залила алая краска. Он с такой обидой глянул на князя, что, казалось, вот-вот промолвит: «Вы же обещали молчать!» И Скрябин поспешил прийти на помощь Григорию Алексеевичу – пока тот ненароком не выдал тайну жениха своей дочери.

– Я понял, – быстро сказал Николай. – Но, я думаю, дело было нев самих розах, а в тех ёмкостях, где они находились. Очевидно, в одной из цветочных ваз и спрятан тот предмет, о котором мы говорили. И отыскать его нам нужно будет всенепременно. Только это – не главная задача сейчас. Нам сперва потребуется уладить иное дело. И я очень рассчитывают, князь, что среди ваших друзей и знакомых найдутся люди, которым, как и всем нам, небезразлична судьба наследника российского престола.

3

В то самое время, когда венецианское зеркало князя Щербатова засосало в себя преобразившегося Бегемота, за много верст от Москвы, в столице империи – Санкт-Петербурге – пробудился от сна мужчина пятидесяти с хвостиком лет. Окончивший когда-то медицинский факультет Сорбонны, он много чему ещё успел выучиться за свою жизнь. И много где побывал, прежде чем очутиться здесь: в пасмурном городе на берегу Финского залива. А места, где доводилось ему прежде жить, порой совершенно не походили на Зимний дворец, возведённый зодчим Растрелли для российской императорской фамилии. Однако вышло так, что пробудившийся посреди ночи господин, носивший имя Франсуа Леблан, уже пять с лишним лет проживал в этом дворце бок о бок с императором – на правах его лейб-медика, как полагали все. Это место больше подходило для тех обстоятельств, в которых находился теперь государь Павел Первый, нежели сырой и промозглый Михайловский замок. Потому-то месье Леблан и добился, чтобы Павел Петрович перебрался, сюда, как только… Впрочем, даже про себя доктор-француз не желал называть определёнными словами то, что произошло тогда, в марте 1801 года. Да и в словах ли было дело?

Здесь, в Зимнем дворце, всё наилучшим отвечало требованиям новой жизни императора. За всей этой парадной пышностью и вычурностью, за шелковыми портьерами и беломраморными статуями, за мебелью карельской берёзы и тончайшей работы фарфором можно было бы спрятать что угодно. Месье Леблан не сомневался: прятать ему приходится именно что-то. Точнее, нечто – которое здешние простецы по-прежнему принимали за императора Павла.

Впрочем, всеобщее заблуждение было простительным. Внешне-то император ничуть не переменился с того памятного дня. Не переменился – ни на йоту. И, если после пяти прошедших лет подобная неизменчивость никому не бросалась в глаза, то иное дело будет, когда пройдёт пятнадцать или двадцать лет… И доктор Леблан поневоле вздрогнул, вообразив себе такую перспективу.

Когда он только приступал к реализации задуманного им плана – тогда, на рубеже столетий, – то полагал: ему хватит десяти лет, чтобы исполнить всё. То же самое он сказал и людям, в чьих интересах – якобы – он собирался действовать. И те, кто представлял Наполеона Бонапарта (в то время ещё не императора, а первого консула Французской республики), щедро снабдили его деньгами для исполнения обещанного. И, по сути дела, он своих попечителей не обманул. Он сказал им, что сделается их агентом влияния при Павле Первом, и русский император станет делать всё, что он, Франсуа Леблан, ему скажет. Так оно и вышло! Ну, а способы, какими он, доктор Леблан, добьётся желаемого, совершенно не волновали тех, кто финансировал его деятельность.

И,уж конечно, не следовало им знать, чего хотел добиться сам доктор в течение десяти лет, что пройдут с момента изменения императора: отыскать уникальное место силы, которому древние исследователи дали наименование Ultima Thule. Ибо Франсуа Леблан точно знал: заблуждались все те, кто думал, будто это – остров, находящийся то ли близ Норвегии, то ли возле берегов Исландии. Нет, сделанные месье Лебланом расчеты несомненно показали: место это находится на суше, и располагаться оно должно предположительно неподалёку от прежней русской столицы: Москвы. Но именно что – предположительно. Найти его пока что так и не удалось! А ведь там, именно там, реальность живых людей должна была непосредственно смыкаться с пространством Сведенборга: промежуточным миром духов. И там живые люди могли бы находиться так долго, как им заблагорассудится. И вновь становится такими – и телом, и духом, – какими они были в лучшие годы своей жизни. А потом, если они сами того пожелают, возвращаться обратно. И, стало быть, тот, кто откроет это место и утвердит свою власть над ним, сделается властелином двух реальностей: материального мира люди и полуматериальной вселенной энергетических сущностей, над которой не властно время. А пребывать в этой Ultima Thule будет означать то же самое, что обрести бессмертие.

И, конечно, роль такого властелина доктор Леблан предназначал отнюдь не русскому императору. Павел Первый и так уже был в некотором роде – бессмертен. Тот, кто уже умер, во второй раз уже не умрёт. Но всё же – когда заветное место окажется, наконец, найдено, у Павла Петровича тоже будет своя собственная роль.

Вот только в России все дела совершаются медленно… Ох, как медленно! И никакая некромантия – никакая магия вообще! – тут не поможет. Такая уж это страна: с её необозримыми просторами, с её беспощадным климатом. Ничего не делать с расторопностью – это для русских способ выживания. Если бы эти люди не умели сберегать силы подобным образом, разве удавалось бы им преодолевать все эти бесконечные, чудовищные расстояния? Да и свои зимы,когда снег лежит чуть ли не семь месяцев в году, как бы они выдерживали? Не зря же и столько поговорок они на сей счёт придумали: «Поспешишь – людей насмешишь», «Ретивая лошадка недолго живет», или вот ещё – «Торопом только блох ловят».В знании русского языка и всяких присловий этого народа доктор Леблан поднаторел!

Правда, была ещё поговорка: «Не скоро запряг, да скоро приехал». Но она Франсуа Леблана сейчас совершенно не утешала. Ибо теперь, по прошествии пяти лет, всё, чего доктор Леблан добился, было: полная индифферентность Павла в отношении всех государственных дел. Включая и дела военные.

Да, на своих соотечественников-французов, вторгшихся в Россию, Франсуа Леблан возлагал большие надежды. Они, пожалуй что, могли и побыстрее отыскать эту его Ultima Thule. Но – если они не управятся с этим до начала морозов, придется всё бросать и заключать с русскими мир. Доктор Леблан иллюзий не питал. Французские солдаты, равно как всякие южане, воевавшие в армии Наполеона, вроде итальянцев, испанцев или португальцев, русскую зиму попросту не переживут.

Однако же не беспокойство обо всём этом прервало сон доктора в летнюю ночь. Месье Леблана разбудило другое. Он ощутил – не разумом, а всем своим существом: что-то произошло с его эмиссарами. С теми сущностями, которые были отправлены им в древнюю русскую столицу – дабы блюсти его, Франсуа Леблана, интересы. Ну, и попутно – интересы императора Наполеона, конечно же. Раз уж вышло так, что они совпадали сейчас с интересами самого доктора.

Так что, морщась и кусая губы, Франсуа Леблан поднялся с постели. И, как был – в ночной рубашке, шагнул к письменному столу, стоявшему прямо в его спальне. Нужно было срочно отдать распоряжения – компенсировать нанесенный урон. А, главное, выяснить: кем именно он был нанесён?

1 Оно исчезло? (фр.).

2 Да, мадемуазель, оно – исчезло. (фр.)

Глава XVII
И сон, и явь

Август 1806 года

Москва

Санкт-Петербург

1

Николай Скрябин подумал, что освещение в подвале выглядело мелодраматическим: в старинных, давным-давно проржавевших кольцах, вделанных в стены, тускло и с копотью горели факелы. Возникало впечатление, что дело происходит в каком-нибудь средневековом рыцарском замке. Тогда как на деле все они находились сейчас всего лишь в подвальной части небольшого дворянского особнячка, располагавшегося неподалёку от Дома Пашкова.

В свете факелов Николай оглядывал тех, кто спустился в этот подвал с ним вместе. Почти все, собравшиеся здесь, сидели сейчас на высоких дощатых лавках, продвинутых к столам, тоже сбитым из досок. И бывший старший лейтенант госбезопасности не знал, радоваться ему или сокрушаться при виде этих людей.

Минуло два дня с того момента, как он и его товарищи, составлявшие отряд «Янус», изгнали из княжьего особняка инфернальных тварей. Точнее, с тех пор прошли день, ночь и ещё один день. И Скрябин смел надеяться, что демонические сущности были изгнаны не только из владений князей Щербатовых, но также из всего Первопрестольного града. Однако за недолгое время, прошедшее с момента их изгнания, князю Григорию Алексеевичу удалось привлечь для намечаемого нового дела только пятерых: двоих юношей, которым ещё и восемнадцати лет не сравнялись, и трех мужчин возрастом хорошо за пятьдесят. Притом что боевого опыта ни у кого из них не оказалось – один энтузиазм, который все они выказывали, узнав, что им предстоит участвовать в спасении наследника российского престола.

Но – если всё пойдёт, как Николай задумал, то и таким пополнением отряд «Янус» вполне мог бы обойтись. Как говорится, за неимением гербовой бумаги пишем на простой. Тем более что один из немолодых мужчин как раз и являлся владельцем дома, где все они сейчас находились. Что было весьма кстати, ибо всего в двух шагах отсюда, рядом с усадьбой купцов Ухановых, располагался переход. Возле которого их должны были поджидать те двое: оба Талызина. И помощь того, кто являлся Талызиным-вторым, в самое ближайшее время должна была потребоваться – чтобы всё пошло согласно разработанному плану. А первый его пункт предполагал: отряду «Янус» следует раздобыть французскую военную форму. Желательно – десять комплектов. Ну, в крайнем случае – девять. Да и французское оружие Скрябину и его сотоварищам очень не помешало бы. Три пистолета системы «ТТ» на всех – это был совсем не тот арсенал, какой стал бы для них достаточным.

Но сейчас всё, что им оставалось – это ждать возвращения Самсона и одного из присоединившихся к отряду юношей, звавшегося Сергеем Барановым.

– Надо было и мне пойти с ними вместе, – не в первый уже раз проговорил Михаил Афанасьевич, качая головой. – Что-то долго они…

Голос его, и без того низкий, теперь звучал чуть ли не зловеще. И Скрябину впервые пришло в голову: а уж не с самого ли себя списал Булгаков особенность речи своего Воланда – голос которого был так низок, что на некоторых словах давал оттяжку в хрип? Впрочем, вполне возможно, баритон Михаила Афанасьевича приобрел такую мрачность лишь из-за крайней его взвинченности. Да и все, кто находился в подвале, были сейчас на взводе – ещё бы нет! Ни сам Николай, ни Лара, ни Булгаков не могли усидеть на месте: прохаживались по подземелью. Из тех, кто прибыл сюда из Москвы 1939 года, один только лейтенант госбезопасности Кедров демонстрировал подлинную выдержку: сидел на скамье рядом с новобранцами. И уже битых два часа все они пребывали в ожидании.

Но всё же Николай ответил Булгакову, изобразив улыбку:

– Полагаю, даже ваше присутствие не сделало бы более действенной ту микстуру, которую вы составили!

Лара, похоже, собралась Николая поддержать, однако вслух произнести ничего не успела. Равно как и Миша Кедров, который, судя по его виду, тоже хотел что-то сказать. А все остальные, кому надлежало участвовать в предстоящей операции, явно и не собирались в принимать участие в разговоре. Возможно, не решались высказаться, пока к ним не обратится господин командор. Или, может, просто недостаточно хорошо знали русский язык – не вполне понимали, о чем говорят эти странные господа, с которыми их познакомил князь Щербатов.

Но сейчас, едва Скрябин сказал про «микстуру», как по лесенке, ведущей в подвал, загрохотали тяжелые шаги. И вернувшиеся, наконец, Самсон Давыденко и Сергей Баранов не свели вниз, а снесли на руках человека, чьи ноги безжизненно волочились по ступенькам. Опущенная голова пленника болталась вправо-влево. Но зато одежда его – унтер-офицерская форма наполеоновского «красного улана» – не была залита кровью. И это Скрябина несказанно порадовало; будь иначе – разработанный им план мог бы дать сбой.

– Кладите его на стол! – распорядился он.

С лавок, придвинутых к столу, тут же повскакивали и Кедров, и новобранцы отряда «Янус». И Давыденко с Барановым очень аккуратно положили на стол французского улана, к которому тут же шагнул доктор Булгаков: приложил пальцы сперва к шее лежащего, потом – взял его за запястье и, глядя на свои наручные часы, принялся считать пульс. Исконные жители этой Москвы глядели во все глаза даже не на самого Михаила Афанасьевича, а на его руку: часов, которые носят подобным образом, они уж точно никогда прежде не видели.

– Крепко спит, – констатировал Булгаков, отпустив запястье улана; и все облегчённо перевели дух. – Вы использовали всё средство, какое я вам дал? – Он повернулся к Давыденко и Баранову.

– Всё до капли вылили ему в кружку! – Самсон ухмыльнулся. – Владелец кабака, сдается мне, что-то заметил. Но это был наш кабатчик – русский. И он просто отвернулся – изобразил, что ничего не видел.

– И весьма непросто нам оказалось зазвать француза в русский кабак! – У Сергея Баранова от радостного возбуждения блеснули глаза. – Даром что он – всего лишь каптенармус!

– Какие вы молодцы! – воскликнула Лара. – Ведь каптенармус нам и был нужен!

А Булгаков удовлетворенно кивнул:

– Раз он принял всю дозу целиком, то должен пропасть ещё не меньше трёх часов.

Чтобы изготовить свою «микстуру», Михаил Афанасьевич изъял почти весь запас снотворного, что имелся в доме князей Щербатовых.

– Хорошо! – Николай кивнул. – Я думаю, трёх часов нам хватит с избытком!

Он знал: Талызин-второй должен будет ещё дождаться, пока улан проснется, прежде чем осуществлять своё воздействие. Разве что – генерал-лейтенант в отставке умел и спящих гипнотизировать. А Михаил Афанасьевич между тем издал смешок:

– Ведь это уже мой второй французский пациент! – Он указал на уланского унтер-офицера, на лице которого плясали отсветы факельного пламени, так что казалось: каптенармуса исхлестали по физиономии крапивой; а Булгаков прибавил раздумчиво: – Интересно, где сейчас мой первый пациент-француз – тот подстреленный сапёр? И не придётся ли мне пожалеть, что я спас ему жизнь?..

Последнюю фразу Михаил Афанасьевич произнес так тихо, что услышал её, вероятно, один только Николай – стоявший от него в полушаге.

2

Человек, который мог бы ответить на вопрос Михаила Афанасьевича Булгакова, имелся. И в то самое время, когда отряд «Янус», пополнившийся новобранцами, собрался в подвале московского особняка, этот осведомленный господин тоже находился в подземном помещении. Только располагалось оно в шести сотнях вёрст от Москвы – под сводами второго из трех этажей, что имелись ниже грунта в Зимнем дворце. Там, в тех покоях, которые являлись когда-то частью Зимнего дома самого Петра Великого, и обустроил свой кабинет месье Леблан.

Там он принимал далеко не всех своих посетителей – лишь тех из них, чьи речи уж никак не предназначались для посторонних ушей. И к этой категории как раз и относился вестник, мчавшийся много часов на перекладных из Москвы, чтобы привести ответ на письмо, отправленное доктором в Первопрестольный град. И сейчас ночной посетитель, сидевший от месье Леблана по другую сторону массивного письменного стола красного дерева, видел, как мрачнеет лицо доктора по мере чтения доставленного послания.

– Вы знаете, что здесь написано? – Леблан поднял глаза на своего визави; обращался он к нему по-русски, хоть и знал: тот изъясняется по-французски не хуже, чем он сам.

– Разумеется. – Платон Александрович Зубов поджал губы. – Я кто, по-вашему: простой почтальон? Для чего, спрашивается, вы меня вызвали из-за границы, а потом ещё и начали отправлять со срочными поручениями – чтобы оставлять в неведении?

– Прошу меня извинить, князь! – Месье Леблан чуть склонил голову – изобразил, будто и вправду извиняется. – Так что же вы сами думаете по поводу того, о чем написал мне в своём рескрипте Ростопчин?

Платон Зубов едва слышно хмыкнул. Потом произнёс с привычной надменностью:

– Как по мне, граф Фёдор Васильевич Ростопчин находится сейчас под сильным впечатлением от того, что в его городе устроил себе резиденцию Наполеон Бонапарт. Отсюда и чрезмерное внимание к тем слухам, которые распространяются среди солдат французской армии. Я лично не стал бы принимать на веру рассказ того мальчишки-сапера, которого будто бы захватил в плен отряд загадочных русских партизан, орудующих в двух шагах от московского Кремля. И то, что они якобы интересовались нынешним местонахождением цесаревича Александра, вполне может быть если не выдумкой этого юнца, то его болезненным бредом.

– А пожар в доме господ Талызиных?

Князь Платон словно бы только этого вопроса и ждал.

– А пожар, – тут же подхватил он, – вне всяких сомнений, имел место. И то, что юный раненый солдат пробыл какое-то время в горящем доме, ещё больше заставляет меня усомниться в его словах. После столь тяжких испытаний его способность здраво рассуждать очень легко могла пошатнуться. И, ежели иных вопросов ко мне не будет, дозвольте откланяться! – И голос Платона Александровича сделался прямо-таки медовым.

На том их встреча и завершилась. А когда лакей месье Леблана пошёл провожать к выходу из дворца бывшего фаворита императрицы Екатерины, сам доктор поднялся из-за стола, подошёл к двери своего подземного кабинета и дважды повернул ключ в дверном замке. То, что надлежало сделать далее Франсуа Леблану, не допускало присутствия никаких свидетелей. И, если до встречи с Платоном Зубовым у доктора ещё оставались сомнения в целесообразности такого, то теперь они развеялись начисто.

– Мне требуется страж, – прошептал он, а потом прибавил: – Praeses.

Первую фразу он произнес по-русски – не перешел на свой родной язык даже и после ухода князя. А вот слово «страж» Леблан отчего-то решил перевести на латынь.Причем использовал существительное, которое скорее означало «хранитель», или «тот, кто оберегает».

3

Тот, кого Николай Скрябин именовал мысленно Талызиным-вторым, понятия не имел о том, с кем и где встречался той ночью его давний знакомец Платон Зубов. Да и и том, что стояла ночь, он вполне мог бы и не догадаться: на другой стороне – в пресловутом пространстве Сведенборга – не было ни восходов, ни закатов. Солнечный свет не попадал туда вовсе. Так что и смены времён суток не происходило: всё время царил одинаковый мягкий полусумрак – какой бывает пасмурными днями в самом начале осени. Но вот, поди ж ты: генерал-лейтенант в отставке внезапно ощутил, что его отчаянно клонит в сон.

Такое с ним произошло впервые за время пребывания на территории теней. Да и его двойник, смотревшийся сейчас чуть ли не как его сын, явно не испытывал никакой потребности в сне. Чему, впрочем, вряд ли стоило удивляться: тот был из числа «изменённых». Сделался таким после того, как много лет назад принял алкахест: открытый Парацельсом эликсир жизни.

И теперь изменённый Талызин стоял себе возле условных врат: перехода в настоящую Москву. И всматривался в ночную тьму, которая там царила: явно ждал возвращения своих сотоварищей, якобы прибывших с ним вместе откуда-то из будущего. А вот здешний Талызин не выдержал: прилег прямо на мягкую землю. И сновидение накрыло его раньше, чем он успел осознать, что засыпает.

Вначале снилось ему привычное: разные люди в военных мундирах, с напудренными волосами и с прусскими косицами, которые прежде так любил император Павел; горящие факелы; мокрый снег, бьющий в высокие окна какого-то дворца, и лестницы, лестницы – бесконечные лестницы: широкие, с бесчисленным количеством ступенек, уводящие куда-то во мрак. А затем характер сна Петра Александровича нежданно-негаданно переменился.