Текст книги "Командор (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

То, что юнец этот был упрям, Николай с самого начала понял. Но всё же, всё же… Сказал ли он им сейчас правду? И как далеко он, бывший старший лейтенант госбезопасности, готов был зайти, чтобы это выяснить?

Но раньше, чем он свою мысль додумал, с Воздвиженки донесся топот копыт, разноголосое ржание, а с ними вместе – и громкая французская речь.Мимо их дома следовал явно не давыдовский эскадрон гусар летучих!

3

– Надо убрать его отсюда! – Николай первым шагнул к французу, и даже Михаил Афанасьевич не попытался его остановить.

Раненого тут же попытались приподнять: Кедров и Давыденко подхватили его вместе со Скрябиным. Но – они опоздали. Юнец во всё горло завопил:

– Par ici! À l’aide! Ils sont là!1

И, хоть Самсон уже в следующий миг зажал ему рот широченной ладонью, крик сапёра на улице наверняка услышали: перестук копыт по брусчатке замедлился, а потом послышались изумленные возгласы французов, которых в недобрый час сюда принесло. Николай метнулся к ближайшему окну, припал к стене рядом с ним, а затем чуть подвинулся в сторону: выглянул наружу.

Прямо под стеной застыл, придерживая лошадей, отряд из двух десятков конных гренадер. И медвежьи их шапки колыхались из стороны в сторону, когда они, запрокинув головы, пытались заглянуть в окна талызинского дома. Оказались ли тут те самые солдаты, которые давеча караулили графа Ростопчина, пока тот зачитывал паскудное воззвание Павла Петровича? Скрябин почему-то думал, что да. Однако это не имело сейчас ни малейшего значения. Пройдёт минута, в лучшем случае – две, и они вломятся в дом.

– Талызин, выводите всех через чёрный ход! – Николай произнес это почти беззвучно, однако его услышали все.

– А ты?

– А с ним – что?

Вопросы Лары и Самсона практически наложились один на другой.

Николай повернулся к Булгакову:

– Михаил Афанасьевич, я понимаю – вы давали клятву Гиппократа, но сейчас нужно, чтобы вы ненадолго пережали вашему пациенту сонную артерию. – Скрябин взмахнул рукой, упреждая протесты их доктора. – Убивать его не нужно, но он должен снова впасть в беспамятство. Я бы сам всё сделал, да боюсь – могу перестараться…

– Позвольте мне. – Талызин шагнул к французу раньше, чем Булгаков успел ответить, быстро положил языку руку на шею слева и надавил. – Мне случалось проделывать такое и раньше.

Никто не спросил его, при каких обстоятельствах он это делал – вряд ли Петр Талызин ответил бы им. Да и не было у них на расспросы даже нескольких лишних секунд. Веки пленника затрепетали, а потом глаза его закрылись, тело заметно обмякло, и Самсон отвел ладонь от его рта: кричать юноша больше не пытался.

– Хватит, Петр Александрович! – воскликнул Булгаков – но тоже ухитрился сделать это шепотом. – Отпустите его!

Талызин, однако, ещё недолго подержал руку на шее их пленника. Но потом всё-таки сделал шаг назад – бросил взгляд на Скрябина:

– А вы-то что задумали?

– Я их немного задержу. Не волнуйся, – Николай повернулся к Ларе, которая явно собралась ему возразить, – я всего лишь выгадаю для вас пару минут. Сдаваться в плен я не планирую. Я не Пьер Безухов – с маршалом Даву встречаться не желаю. – Он собрался улыбнуться, но ощутил: губы его словно заледенели – не подчинились ему. – Встретимся на Моховой, напротив дома Пашкова.

Они все почти в унисон кивнули: слава Богу, не стали растрачивать время на споры. И один за другим выскочили в коридор, Лара – после всех. Скрябин перевёл дух, когда она, наконец, вышла – хоть и одарив его длинным, напряженным взглядом. Он опасался: она откажется уйти, и это порушит его план.Да и Кедров задержался в дверях, когда выходил:посмотрел на друга вопросительно. Но Николай коротко помотал головой, и Мишка, хоть и нахмурился, тоже отправился прочь со всеми вместе.

И, едва Скрябин остался один, как сразу же кинулся к столу, на котором лежал раненый француз, опять – бесчувственный,больше похожий на манекен, чем на человека. Но, главное, там же, на столе стоял коньячный бочонок, содержимым которого Булгаков дезинфицировал руки. И, когда Скрябин эту ёмкость схватил, то по её весу понял: она заполнена ещё более чем наполовину.

Он сунул руку в карман сюртука и на миг похолодел, подумав, что мог ненароком обронить тот предмет. Но нет: коробок спичек фабрики «Гигант»,при помощи которых Николай не поджигал фитиль старинной гранаты, никуда не делся.

С бочонком под мышкой и спичками в руках он метнулся к окну, под которым только что видел конных гренадер. Однако те уже переместились чуть дальше: к полукруглой арке, в которой находились выходившие на Воздвиженку парадные двери дома. Конечно,такая смена дислокации создавала ему неудобства, но – мелкие. Пока что Скрябин хорошо видел свои цели. Однако это в любой момент могло измениться. Трое гренадер спешились, и один из них уже вскидывал ружье, явно собираясь врезать его прикладом по дверному полотну. Два дня назад Николай и его спутники забаррикадировали эту дверь поломанной мебелью, однако надолго гвардейцев Бонапарта это вряд ли задержало бы.

И Скрябин почти не глядя зажег одну из спичек, а затем выбил оконное стекло днищем дубового бочонка. Он лишь придерживал его одной рукой – действовал главным образом при помощи своего дара. Рассыпчатый звон стекла оказался оглушительным,но Николаю это пришлось кстати: французы в медвежьих шапках все повернули на этот звук головы. И бывший старший лейтенант госбезопасности тут же послал бочонок в сторону французов. Снова не рукой, разумеется: такой бросок по неправильной дуге обычным способом ему ни за что не удалось бы сделать. И за ту долю секунды, что ёмкость с коньяком находилась в воздухе, Николай развалил её на части: сорвал обручи, скреплявшие дубовые дощечки.

До Скрябина донесся несильный запах, напоминавший одновременно мёд и ладан.А в следующий миг синие мундиры трёх гренадер, что стояли возле входа в дом, окатило темно-янтарной жидкостью. И Николай – по уже намеченной дуге – метнул горящую спичку.

Она пролетела примерно половину пути, неся на кончике трепещущий оранжевый огонёк. А потом – погасла.

1 Сюда! На помощь! Они здесь! (фр.).

Глава IV
Из искры возгорится?

Москва. Август 1806 года

1

Конечно, брошенную спичку вполне мог затушить встречный поток воздуха. Вот только – Николай Скрябин ясно увидел: не в этом было дело. За миг до того, как пламя погасло, прямо из-под громады талызинского дома вынырнула тень. И внезапно, как сачок энтомолога настигает бабочку, она настигла спичечный огонёк. И даже не поглотила, а словно бы проглотила его. Так что погасшая спичка не продолжила своё движение – хоть Скрябин дал ей посыл с большим запасом. И даже не упала наземь – просто растворилась внутри этой тени. Которая, вне всяких сомнений, походила очертаниями на человеческую фигуру: то ли некого уродца в водолазном шлеме, то ли на какого-нибудь языческого божка: с круглой головой и громадными ступнями. Веяло от неё не холодом, как бывает с призраками, а раскаленным зноем. И то, что произошло со спичкой, сравнить можно было, пожалуй, с экстремальным способом тушения пожаров: при помощи встречного пала.

Всё это Николай уловил за десятую долю секунды. И – он опрометчиво высунулся из окна, чтобы не выпустить из поля зрения свои мишени. Так что увидел: круглоголовая тень, сожравшая спичку, тут же пропала. Её будто втянул в себя едва заметный зазор между фундаментом дома и мостовой. А в следующий миг один из облитых коньяком гренадер вскинул ружьё – прикладом которого он только что собирался выбивать дверь дома. И Скрябина, едва успевшего податься назад, обдало крошевом из камня и штукатурки: пуля по касательной задела оконный откос и ушла куда-то вглубь библиотеки.

Раненный сапёр что-то промычал (Вот была бы ирония, если бы он поймал пулю от тех, кто собрался его спасать!), но не похоже, что он снова пришёл в сознание. А Скрябину уж точно было не до того, чтобы отвлекаться на фальшивого бородача.

Бывший старший лейтенант госбезопасности мгновенно присел на корточки возле подоконника. И вовремя! Ещё одна пуля просвистела почти над самой его головой, и раздался звон: наверняка разлетелась дверца одного из уцелевших книжных шкафов. А следующий выстрел выбил побелку из потолка: стрелок явно поспешил – даже не прицелился как следует.

– Ну, по крайней мере, я их отвлёк, – беззвучно прошептал Николай.

И, к собственному удивлению, рассмеялся, ощутив, как от неуместной веселости его даже в жар бросило. У них с Михаилом Афанасьевичем имелась общая черта: смеяться, когда было не время и не место.

А между тем драгоценные мгновения уходили. Коньячные гренадеры могли-таки войти в дом, или просто разойтись в разные стороны – так что Николай не смог бы видеть всех троих одновременно. И, стало быть, заведомо не сумел бы поджечь их всех сразу при помощи своего дара. У которого, увы, существовали два ограничения. Во-первых, при помощи телекинеза Скрябин мог воздействовать только на неодушевлённые предметы. А, во-вторых чтобы такое воздействие оказать, он должен был иметь предмет у себя перед глазами. Одной только силы мысли ему не хватало никогда – сколько он ни пытался тренироваться.

Но – всё же не это представлялось сейчас главным. Круглоголовая сущность – вот что было важнее всего. И Скрябина по-настоящему волновало даже не то, откуда она взялась. Или почему решила проглотить брошенную им спичку. Это было существенно, да, однако – вторично. Всё разъяснилось бы со временем. А сейчас имело значение лишь одно: как с ней справиться? Как не допустить, чтобы она ещё раз порушила его планы? И для этого требовалось понять: что она такое?

Николай выхватил, наконец, свой «ТТ» из-под сюртука – из-за пояса бриджей, которые оказалось на удивление удобно носить с высокими сапогами. А потом, подняв руку над подоконником, сделал не глядя два выстрела подряд. У него имелось всего девять патронов: восемь – в обойме, и один – загодя досланный в патронник. Теперь же осталось всего семь. Но ему требовалось выгадать время. И не только для того, чтобы его товарищи успели отдалиться от дома на Воздвиженке. Бывшему участнику сверхсекретного проекта «Ярополк» нужно было всё обдумать. И он рассчитывал, что французы не сунутся внутрь, не подавив сперва огневую точку в доме.

2

Снаружи доносился гомон голосов и конское ржание; ещё две пули врезались в оконную притолоку: застряли в ней большими чёрными бусинами; сапёр, явно начавший приходить в себя, тихонько стонал. Но всего этого Скрябин почти не замечал – просто машинально фиксировал. Все его мысли занимала круглоголовая сущность, представшая его взору на несколько мгновений. Николай не был уверен: видели ли её французские гренадеры? Но он-то её разглядел прекрасно. И чувствовал: вид её странно ему знаком. Так что теперь он торопливо сортировал все свои особые воспоминания – будто пасьянс раскладывал. Однако не обнаруживал ровным счётом ничего.

Он прожил в советской Москве последние пять с половиной лет. И – спасибо проекту «Ярополк»! – навидался там всякого. Но инфернальные сущности с таким обликом в столице СССР ему не встречались ни разу. Равно как не видел он их и на улицах Ленинграда – где он родился и жил до окончания школы со своей бабушкой Вероникой Александровной. О которой упорно ходили слухи, будто она – ведьма.

А потом – Скрябина осенило! Он видел подобную сущность не воочию, а…

– Книга! – прошептал Николай. – Это была страница книги!..

Но тут с улицы донесся звук ударов и треск дерева: кто-то из гренадер пытался-таки выбить дверь дома прикладом. И Скрябин снова выстрелил дважды из окна – вслепую, но постаравшись послать пули как можно ниже.

Теперь в его обойме осталось всего пять патронов, зато снаружи донеслись болезненные крики: как минимум один из его выстрелов достиг цели!

– Что он там кричит? – с ухмылкой пробормотал Николай, вслушиваясь во французские проклятия, доносившиеся снаружи. – Я прострелил ему, бедняжке, колено?

И тут, едва он произнес последнее слово по-русски (которое на французском звучало совершенно непохоже: le genou), его память совершила немыслимый кульбит. С Николая будто сдуло ветром десять лет его жизни, и он увидел самого себя, тринадцатилетнего, сидящего за столом перед раскрытой книгой в их с бабушкой ленинградской квартире. И он помнил с непреложной ясностью, что это была за книга: знаменитый «Инфернальный словарь» французского вольнодумца и демонолога Коллена де Планси. И тот лингвистический каламбур, который возник у Скрябина – от колена к Коллену, – подсказал ему и всё остальное. Книга оказалась раскрыта на иллюстрированной странице, где изображено было в полуприседе диковинное круглоголовое существо. И здесь же имелась подпись – имя изображенного демона: Ксафан.

3

Воспоминание это так поразило Николая, что он чуть было не поднялся возле подоконника в полный рост. Что, вне всяких сомнений, погубило бы его: по выбитому окну снова начали палить. Причём на сей раз выстрелы из трех ружей прозвучали почти одновременно, и пули образовали на противоположной стене библиотеки подобие равнобедренного треугольника.

Впрочем, Скрябин глянул в ту сторону лишь мельком. Да, то обстоятельство, что он попал из пистолета в колено одному из расфуфыренных гренадер, помогло ему распознать «круглоголового». Но с этим демоном – Ксафаном – обычно ассоциировали раздувание адского пламени. Потому-то на картинке в «Инфернальном словаре» он был изображён с воздуходувными мехами в руках. А пару минут назад произошло ровно противоположное: Ксафан взял, да и погасил огонь.

И тут Николай едва не хлопнул себя по лбу, прошептав: «Какой же я олух!»

Коллену де Планси было всего двадцать четыре года, когда он опубликовал свой уникальный словарь. И означать это могло только одно: его консультировал и наставлял некто (Консультант с копытом – тут же вспомнился Скрябину один из вариантов названия романа Михаила Афанасьевича), гораздо более сведущий в демонологии и оккультизме, нежели он сам. Некий специалист – несомненно, француз, как и сам де Планси. Только пожелавший остаться неизвестным.

И этот же «консультант с копытом» почти наверняка находился сейчас здесь, в Москве. Где и совершил вызов демона, который стал по его указке не раздувать, а проглатывать пламя. Если только…

Николай развернулся, не вставая с пола – осмотрел библиотеку, выискивая: что он может использовать французского? Поискать в шкафу какую-то книгу на французском языке? Оторвать рукав от формы раненного сапера? Ведь, если догадка Скрябина была верна, вызванный сюда Ксафан должен был противодействовать лишь всему русскому – а не тому, что происходило из страны его вызывателя. Демоны – известные формалисты: букву договора они станут исполнять, а его суть им глубоко безразлична.

А потом Николай ощутил, как в кармане его сюртука будто зашевелился какой-то комок. И едва сдержал возглас торжества, когда, сунув туда руку, извлёк накладную бороду мальчишки-сапера.

И на сей раз он поджег свой запал заранее – так что библиотека наполнилась мерзким запахом жженого волоса. А потом поднялся во весь рост и снова высунулся в окно.

Он увидел только одного гренадера, чей синий мундир покрывали коньячные пятна. Но подумал: если повезёт, хватит и этого.

4

На Воздвиженке сгрудилось два десятка лошадей, но всадники оставались меньше чем на половине из них. Это Николай уловил за ту долю секунды, вторая прошла перед тем, как он метнул по низкой дуге горящий ком накладных волос. Мишенью он выбрал того из коньячных гренадер, что оказался ближе всех к окну. Но и ещё один коньячник стоял от него неподалёку: возле парадных дверей дома. Которые, впрочем, никто более не пытался выбить. И Николай подумал мимолетно: он мог ошибиться в своих расчетах – полагая, что французы не полезут внутрь, не удостоверившись в гибели стрелка. То есть – его самого. Ведь гренадер под окнами сейчас явно было меньше, чем лошадей…

Впрочем, Скрябин почти тотчас перестал об этом размышлять. Иное поглотило его.

Едва он совершил свой бросок, как ощутил: весь фасад здания на миг завибрировал. А затем из прежнего места – из тёмного зазора между фундаментом и тротуаром – выметнулся (Ксафан) причудливый сумрачный силуэт инфернального существа. И теперь Николай разглядел на его круглой башке маленькие острые рожки, а на пальцах ног – заостренные когти. Похожим на водолаза он больше отнюдь не выглядел!

На секунду Скрябину почудилось: теневой демон сейчас проглотит и пылающую накладную бороду. Ведь у этого существа даже рот распахнулся! Но тотчас круглоголовый и отступил: его силуэт втянулся обратно куда-то под землю. А горящий волосяной ком приземлился на плечо гренадера, облитого коньяком.

И тут же, как радуга на хрустале, вспыхнуло пламя. Скрябину показалось: оно было не синим на синем гренадерском мундире, а играло всеми цветами спектра. И смотрелось почти что как адский огонь на церковных фресках, изображающих мучения грешников.

Подожженный гренадер завопил, замахал руками – и случилось то, на что рассчитывал бывший старший лейтенант госбезопасности: язычок огня, словно Огневушка-Поскакушка из сказов Бажова, перепрыгнула на второго «коньячного» солдата, стоявшего поблизости от первого. И новая радужная вспышка засияла бодро и яростно.

Кто-то из гренадер успел ещё раз выстрелить в Скрябина, и тот даже не пригнулся – лишь чудом не словил пулю, которая вновь угодила в оконную притолоку. А затем французам стало не до того: внизу, возле талызинского дома, разверзся ад. И не тот, который изображают на фресках: ад для кавалерии.

Гренадерские лошади при виде огненных сполохов будто посходили с ума. Да, эти животные, быть может, были приучены к шуму выстрелов, пороховому запаху и дыму. Но таких бездымных зарниц прежде видеть им явно не доводилось. Всадники, остававшиеся в седле, ещё пытались удерживать скакунов – натягивая поводья так, что у тех наверняка разрывались губы. А вот лошади, оставшиеся без наездников, сорвались со своих мест и начали метаться по неширокой Воздвиженке с таким диким ржанием, что у Николая даже уши заложило. Они сбили с ноги двух или трех гренадер, что пытались схватить их под уздцы и остановить. А потом всем скопом рванули прочь в ту сторону, где пламени не было: по направлению к Моховой улице и Кремлю.

Оставшиеся безлошадными гренадеры – из тех, кто ещё стоял на ногах, – кинулись их догонять. И кое-кто их всадников присоединился к ним. Так что – тушить «коньячников» оказалось некому; и они только и могли, что кататься с воплями по брусчатке – в надежде сбить пламя. А Николай, про которого все позабыли (как он подумал в тот момент), оглядел улицу перед домом, безуспешно ища третьего гренадера, облитого коньяком.

Но за окнами стало потише, и Скрябин уловил: в самом доме происходит движение. И дело было не в том, что раненный сапёр шевелился на своём неудобном ложе. Нет, со стороны коридора слышались звуки шагов. Что, в общем-то, и не должно было удивлять: куда-то ведь пропала часть солдат с улицы! И вряд ли они не догадывались о том, что со стороны двора в доме имелся чёрный ход. Через который Николай и планировал отсюда уйти – да замешкался. Не учёл, что в игру может вступить натасканный на русских инфернал.

Раненный француз что-то забормотал – быть может, тоже понял, что в дом пробрались его соотечественники. Но Скрябин даже не попытался вслушаться в его слова. Стал бы мальчишка снова звать на помощь или нет – роли уже не играло. Минутой раньше или минутой позже – Николая всё равно обнаружили бы. Да и не добивать же было, в самом деле, этого юнца?

Скрябин метнулся к простенку между окнами, встал в нём – но повернулся лицом в противоположную сторону: к дверям. Мельком он подумал: можно было бы выпрыгнуть из выбитого окна второго этажа на улицу: попытаться скрыться, воспользовавшись суматохой внизу. Но, во-первых, этажи в талызинском доме были высоченные, и Скрябин, даже при своем немаленьком росте, запросто мог если и не расшибиться насмерть, то сломать себе ногу. После чего – угодить к французам в плен. А, во-вторых, даже если бы он остался цел при самом прыжке, не было никакой гарантии, что на земле он не схлопочет пулю. Его до сих пор не подстрелили, да. Однако везение его не могло длиться вечно.

Так что – оставались только двери библиотеки, через которые внутрь вот-вот должны были войти французы. Конечно, Николай мог бы попробовать эти двери запереть, однако они открывались наружу. И, стало быть, он не сумел бы их забаррикадировать. А снести любой запор, имея в руках ружьё, было бы делом пары минут. Так что – бывший старший лейтенант госбезопасности сделал ровно противоположное: настежь распахнул их, вспомнив не к месту один из вариантов перевода «Ворона»:

И широко распахнул я дверь жилища моего:

Мрак, и больше ничего.1

С дверьми он всё проделал, не сходя с места, действуя при помощи своего дара. А затем таким же манером чуть отодвинул от стен два дубовых книжных шкафа. И, когда из коридора донеслись приближающиеся тяжелые шаги, закричал:

– J’abandonne! Ne tirez pas!2

После чего сунул пистолет под сюртук, поднял руки над головой и шагнул к дверям – но не подошёл к ним вплотную: встал от них в примерно в трёх метрах.

Шаги в коридоре не затихли, но явно замедлились. И Скрябин подумал уже: французы всё-таки не решатся войти; однако же внутрь, выставив перед собой ружья, шагнули три гренадера сразу. Как будто выстроились в шеренгу по одному. Так что Николай пожалел о том, что убрал «ТТ» за пояс бриджей. Он мог бы уложить всех троих разом. Но менять планы было уже поздно. Да и патроны следовало экономить.

И бывший старший лейтенант госбезопасности сделал то, что и собирался изначально: обрушил на вошедших два книжных шкафа, что стояли возле входа в библиотеку. Сперва – правый, через секунду – левый. За эту секунду один из гренадер успел-таки нажать на спусковой крючок, и Николай ощутил, как его левую руку ожгло огнём чуть выше локтя. Но он уже, оттолкнувшись от пола, взбежал на рухнувшие шкафы, из-под которых вывалились все три гренадерские шапки, упавшие с голов их владельцев. Вряд ли убитых, но уж точно – обездвиженных и оглушенных.

И тут, бросив случайный взгляд на заднюю стенку одного из поваленных книжных шкафов, Николай вдруг заметил кое-что: к ней был приклеен большой коричневый конверт из плотной бумаги, запечатанный красным сургучом. Быстро наклонившись, Скрябин дернул находку на себя. Но конверт оказался приклеен так основательно, что часть его так и осталась на шкафной стенке, когда Николай его оторвал. А сквозь дыру в конверте стали видны сшитые между собой листы бумаги, исписанные четким убористым почерком. И – почерк этот был знаком бывшему старшему лейтенанту госбезопасности. Да что ужа там: принадлежал он одному из тех, кто входил сейчас в отряд «Янус»!

Николай левой рукой сунул конверт под сюртук, перепачкав то и другое собственной кровью. А потом, держа в правой руке свой «ТТ», устремился по коридору прочь: к лестнице, ведшей на первый этаж дома. И полминуты спустя уже выскочил через дверь чёрного хода во двор. Причём оказалось: напрасно он бежал с пистолетом наголо – думая, что французы оставили кого-то караулить снаружи. Двор, к удивлению Николая, оказался пуст.

Скрябин бегом пересек его, не обращая внимания, что с его левой руки срываются капли крови. А затем выскочил на короткую улочку, которая в его Москве именовалась улицей Маркса и Энгельса, а тут называлась Староваганьковским переулком.

До Дома Пашкова, где Скрябин велел его дожидаться, отсюда было всего ничего. Но, конечно, не сам дом с бельведером нужен был сейчас тем, кто составил отряд «Янус». Напротив него, в том месте, где не успели ещё возвести усадьбу купцов Ухановых, должны были находиться врата – даже если заложенной кирпичами арки, которая обозначала место перехода в пространство Сведенборга, там ещё и в помине не было. Если их отряд и мог сейчас обрести где-то надежное укрытие, то лишь там. И там же Николай Скрябин собирался разобраться с неведомой рукописью, обнаруженной им за шкафом.

1 Э. А. По. «Ворон» (перевод В. Жаботинского).

2 Я сдаюсь! Не стреляйте! (фр.).