Текст книги "Командор (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава II
Открытие доктора Булгакова

Москва. Нашествие Наполеона

1

Николай успел заметить: к Ильинке, за мальчишкой, который запустил яблоком в Ростопчина, не побежал никто. Так что их с Талызиным задумка сработала: внимание они на себя отвлекли. Но – порадоваться они могли только этому.

Едва они оказались за Спасскими воротами, Скрябин уразумел: бежать на территорию Кремля было ошибкой. Да, его топографию Николай и Петр Александрович хорошо знали. В отличие, скажем, от расположения бесчисленных торговых лавок Великого посада, находившегося там, где в Москве 1939 года располагался ГУМ. В посадских закоулках, конечно, французы легко могли заплутать, но и Скрябин с Талызиным – тоже! Даже Петр Александрович в прежней Москве бывал только наездами – городскую застройку начала XIX века знал постольку-поскольку. И вот вышел бы номер, если бы они двое, сделав по проулкам посада крюк, сами выбежали бы навстречу своим преследователям!

Но главное, почему они с Талызиным без обсуждения ринулись в сторону Кремля, было то, что даже сквозь Спасские ворота они видели: за кремлевскими стенами сновал народ. Да не просто народ: французские военные. И уж там-то преследователи наверняка не решились бы стрелять по беглецам. Угодить в гражданского – это сопутствующий ущерб. А застрелить своего товарища – верный военный трибунал.

Так что Скрябин и Талызин промчались мимо дворца Сената и выскочили на Сенатскую площадь, не услышав позади себя ни единого выстрела. Николай, снова оглянувшись, увидел: чёрные, с красными погонами, сапёры одной колонной бегут за ними следом. Взять в «клещи» их двоих не пытаются: явно не обучены тактике преследования. И мушкетоны держат наперевес, что, возможно, отчасти замедляет их бег. Хотя расстояние между ними и беглецами всё равно сокращается. Но зато остальные солдаты и офицеры наполеоновской армии присоединяться к погоне явно не спешат. Ибо заняты другим делом: одни выгружают с подвод зарядные ящики – осторожно и без поспешности, а другие отдают команды и указывают, где размещать смертоносный груз.

– К Троицкой башне! – коротко бросил Талызин.

И Николай тотчас понял его замысел. Однако почти не запомнил, как они пересекли Троицкую площадь, как миновали здание Арсенала, и как через нужную им башню выбежали на Троицкий мост. Удивительное дело: никто не попытался преградить им дорогу. Оккупанты, которые минировали Кремль, явно не предполагали, что на его территорию проникли нарушители. А саперы-преследователи не рискнули отвлекать их своими криками и требовать помощи в поимке двух непонятных субъектов. Работа с порохом – это было дело посерьезнее.

Александровского сада в этой Москве ещё не существовало. На его месте протекала небольшая речка Неглинная, через которую и перекинули Троицкий мост. Когда Скрябин и Талызин выбежали на него – почти бок о бок – сзади донеслись крики их преследователей:

– Attendez! Sinon, on va tirer!1

Но огонь по ним пока что не открывали. В Троицкую башню наверняка тоже занесли ящики с порохом, и превращать самих себя в фейерверк саперы явно не желали.

– Мы не можем вернуться, пока они у нас на хвосте! – слегка задыхаясь, выговорил Николай.

Талызин лишь кивнул в ответ: он и сам это понимал. Так что, когда они через башню Кутафью выскочили на другой берег Неглинки и очутились на Моховой улице, то миновали пересечение с ней Воздвиженки. И свернули в ту сторону, где впоследствии возвели здание Манежа, а пока что теснились бесчисленные лавки, торговавшие дровами. А также – мхом, которым конопатили щели в стенах бревенчатых домов. Не зря же эту улицу нарекли Моховой!

2

И вот теперь Скрябин стоял возле одной из таких лавок, будто нарочно подставляя себя под выстрелы. Чуть позади него лежала с раскинутыми руками – словно в последней попытке удержать выпадавшие из короба пирожки – убитая девчонка-разносчица. А в десятке шагов перед ним припал левой щекой к земле французский сапёр, над правым виском которого так и стоял торчком короткий мушкетон. Но, по крайней мере, толпа горожан вокруг них теперь рассеялась: после гибели девчонки, после надсадного визга бабы, отзвуки которого всё ещё доносились до Скрябина, но постепенно отдалялись.

А вот остальные французы пальбу свою на время остановили. И Скрябин подумал сперва: это непонятная гибель товарища вогнала их в ступор. Подумал даже: а не воспользоваться ли ему этим? Не выхватить ли, пока такая есть возможность, свой «ТТ» из-под сюртука и…

Но тут он вдруг уразумел, почему не двигаются французы. Убитая девчонка не только пирожки разносила, как оказалось. И те, кто снаряжал её короб, явно не вняли павловскому манифесту. Так что сейчас к ногам Николая подкатился по тротуару выпавший из-под пирожков предмет: чугунный шар с не слишком длинным фитилем. (Так вот почему короб девчонки казался таким тяжёлым!..) Могла бы эта примитивная граната взорваться просто от падения? Пожалуй что, вряд ли. А вот если бы в неё угодила пуля – это было бы иное дело.

– Скрябин, подожгите фитиль, и бежим отсюда! – прокричал Талызин, о котором бывший старший лейтенант госбезопасности почти позабыл. – Ловите спички!

«Не нужно!» – хотел было крикнуть в ответ Николай, но – передумал. Спички калужской фабрики «Гигант», попавшие сюда из Москвы 1939 года, тоже могли сыграть свою роль. Скрябин поймал коробок на лету, выхватил две спички сразу – пламя должно было быть заметным! – и, чиркнув ими, опустился на одно колено. А потом поднес руку с горящими спичками к фитилю на чугунном шаре.

Николай читал, что для метания таких гранат и набирали когда-то рослых дюжих молодцев в гренадерские полки. А ещё – он видел в каком-то историческом фильме, как подобная граната, фитиль у которой был подожжен, крутилась юлой на земле, прежде чем разлететься на осколки.

Нет, Скрябин не собирался поджигать фитиль, не зная точно: через сколько времени при такой его длине случится взрыв? И хотел всего лишь разыграть небольшое представление. Он поднес руку с горящими спичками к запальному шнуру, а потом тотчас же толкнул чугунный шар, придав ему и движение, и вращение – не рукой, а при помощи своего дара.

Конечно, французы могли заметить подвох – запал-то не горел, разбрасывая искры! Но, во-первых, примитивная граната крутилась чуть ли не как пропеллер самолёта – Николай уж постарался это обеспечить. Так что непросто было бы хоть что-то ясно рассмотреть. А, во-вторых, у солдат инстинкт сработал раньше разума, на что Скрябин и рассчитывал. Один из сапёров – офицер, по-видимому, – выкрикнул что-то, наверняка приказывая отступать. Но ещё раньше его команды чёрные бойцы ринулись прочь с неимоверной прытью.

Все, кроме одного.

Один из бородачей – рыжеватая растительность на его лице как-то странно топорщилась – почему-то не сдвинулся с места. И взял низкий прицел на короткоствольном мушкете, метя в голову Николаю, так и стоявшему на одном колене.

– Скрябин, в сторону! – крикнул Талызин, явно тоже видевший всё.

И краем периферийного зрения Николай уловил: его сотоварищ сунул руку в карман собственного сюртука – где и у него находился пистолет.

Но выстрелить, конечно, Петр Александрович не успел. Да и Николай не сумел бы уйти из-под пули: с одной стороны от него находилась стена дровяной лавки, с другой – валялся короб убитой разносчицы. И старший лейтенант госбезопасности сделал то единственное, что мог: ударил по низко опущенному стволу мушкетона.

Выстрел прогремел моментально, но пуля ушла в землю. Точнее – ушла бы. Но Моховую замостили булыжником, по которому пуля и чиркнула, высекая искры. В тот самый момент, когда рядом с ней оказалась круглая чугунная граната, запущенная Николаем.

Их с Талызиным спасло лишь то, что от сапера с рыжеватой бородой они оба находились примерно в десятке шагов. И, когда громыхнуло, их обоих просто отбросило взрывной волной. Скрябин, стоявший на одном колене, почти и ушибов не получил. Просто завалился на спину, успев сгруппироваться – так что затылком о булыжники не грянулся. Петру Александровичу повезло меньше: его впечатало боком в бревенчатую стену той самой дровяной лавки. Но и он уже вставал на четвереньки, и только мотал головой – как видно, слегка контуженный.

А вот французскому саперу и вправду не повезло.

Чугунный шар при взрыве образовал всего пять или шесть осколков. Но один из них – возможно, не самый большой – угодил французу в правую ногу: в бедро. Николай увидел, как человек с рыжеватой бородой покачнулся, и как окрасились кровью его походные брюки из синей материи. И как оранжевый фартук, так и остававшийся на стрелке, тоже покрылся мелкими брызгами цвета вишнёвого сока.

«Наверное, бедренная артерия всё-таки не повреждена, раз кровь – не ярко-алая», – мелькнуло в голове у Николая. Однако штанина стрелка всё равно моментально промокла.

Француз охнул и повалился навзничь – так и не выпустив из рук свой разряженный мушкетон. И Скрябин, кое-как поднявшись, подошёл к раненому – который воззрился на него с ужасом и ненавистью. А потом глаза его закатились: он лишился чувств.

Тут только Николай понял, отчего борода француза имела такой несуразный вид. Быстро наклонившись к раненному стрелку, он потянул за неё – и рыжеватые космы остались у него в руке. А на лице сапера – тому, вероятно, и восемнадцати лет ещё не исполнилось, – волосяного покрова не обнаружилось вовсе.

– Я слышал о таком, – услышал Николай у себя за спиной голос приковылявшего к нему Талызина. – Ради соблюдения традиций те французские саперы, у которых бород не было, носили накладные. Но что, скажите на милость, мы станем теперь с этим юнцом делать, а, Скрябин?

3

Михаил Афанасьевич Булгаков, которому в 1939 году исполнилось сорок восемь, разглядывал собственное отражение в запылённом стекле талызинского дома на Воздвиженке. И едва узнавал самого себя. Причем дело состояло даже не в том, что вчера все они сумели обзавестись одеждой начала девятнадцатого века, и сейчас на Булгакове был довольно элегантный, хоть и не новый чёрный фрак с белым галстуком и пёстрым жилетом. В этом здесь и сейчас Михаил Афанасьевич выглядел мужчиной лет примерно тридцати пяти. Седины в его русых волосах не просматривалось. Кожа на лице имела здоровый матовый оттенок. Но, главное: его глаза видели это великолепно! А ведь ещё недавно зрение отказало ему на девять десятых. И Михаил Булгаков, окончивший когда-то медицинский факультет Киевского университета, отлично знал, что это означает. Вскоре его ожидала бы полная слепота. Нефросклероз – наследственный недуг, от которого его отец скончался именно в возрасте сорока восьми лет! – настиг и его самого.

А теперь выходило: совершив побег из своей Москвы, он, забросивший практику врач и не любимый властями литератор, каким-то образом сбежал и от страшной болезни. А ещё, получается, сбежал и от своей жены Елены – даже если вовсе не собирался этого делать.

Так что теперь возникало два вопроса. Первый: сможет ли он вернуться обратно? И второй: что станется с ним, если он всё-таки вернётся?

Михаил Афанасьевич настолько погрузился в собственные размышления, что почти перестал смотреть на улицу из окна второго этажа, перед которым он стоял. А ведь он пришёл сюда, оставив в библиотеке своих спутников, чтобы поглядеть: не возвращаются ли из своей вылазки Николай Скрябин, бывший сотрудник НКВД СССР, и Петр Александрович Талызин, бывший командир лейб-гвардии Преображенского полка и сын человека, который возвел этот дом в 1787 году.

Следовало признать: всем им просто удивительно повезло, что Александр Федорович Талызин был не только сказочно богатым человеком, но и большим оригиналом. В своем доме он оборудовал несколько тайников и секретных помещений, которых французские мародеры не сумели отыскать. А вот его сын Петр был о них прекрасно осведомлен. Так что из одного тайника он извлек пергаментный сверток, в котором обнаружили две сотни екатерининских золотых империалов. А в подвале разблокировал потайную дверцу, ведшую в винный погреб. Где хранились не только покрывшиеся пылью и паутиной бутылки, но и бесчисленные коробки с любимой закуской Александра Федоровича Талызина: французскими флотскими галетами, которые он обожал размачивать в вине. И уже два дня этот продукт, который долгие годы мог храниться без всякой порчи, составлял почти единственный рацион собравшихся на Воздвиженке переселенцев.

Да, вчера Петр Талызин выбрался ненадолго в город. И потратил один из полновесных золотых червонцев, купив с рук на эту сумму не только одежду на них всех – пусть не новую, но вполне добротную, – но и кое-что из провизии: свежий хлеб, сыр и даже жареную курицу. Однако им, страшно оголодавшим, принесенной еды оказалось на один зуб. Так что, когда двое из них отправились производить разведку, остальные – да и сам Михаил Афанасьевич – очень даже рассчитывали, что и съестного они раздобудут.

Конечно, Николай Скрябин и Петр Талызин могли пробираться к их резиденции на Воздвиженке задними дворами. И войти они должны были через чёрный ход, но Булгаков решил: нужно хотя бы из окна этот город осмотреть. Увидеть воочию, какой была Москва, которую описал Лев Толстой в «Войне и мире». Великом романе, театральную инсценировку которого несколько лет готовил уже он, Михаил Булгаков. Вот только – замысел его так и остался на бумаге. Ни БДТ, заказавший ему эту работу, ни иные театры не пожелали ставить толстовскую эпопею в его переложении. А потом – как будто в насмешку! – Большой театр ещё и предложил ему написать либретто к опере «1812 год». Которая также поставлена не была.

– Какой сюрприз, надо же! – Михаил Афанасьевич сам подивился тому, сколько горечи прозвучало в его собственном голосе, когда он едва слышно это произнёс.

И тут же он с удивлением понял: до него доносятся и два чужих голоса, которые тоже выговаривают слова с горьким сарказмом. В окне второго этажа, возле которого он сидел, оказались выбитыми огромные стеклянные клинья. А сейчас на тротуаре под этим окном разговаривали двое москвичей, понятия не имевших, что в разгромленном французами доме их кто-то может слышать.

– А я, сударь мой, предупреждал вас: грядут страшные времена! – вещал один из говоривших. – Один североамериканский индейский вождь сделал предсказание: в июне нынешнего года случится солнечное затмение. И всё сбылось: на целых пять минут солнце погасло прямо посреди дня! Ну, разве случайность, что в том же месяце Буонапарте вторгся в Отечество наше?

– Притянуто за уши! – возражал другой. – А если бы затмения не случилось, то что? Корсиканец переменил бы свои планы?

Первый тут же взялся что-то ему отвечать, но Михаил Афанасьевич этих двоих уже не слушал. Он отпрянул от окна так резко, что забеспокоился даже: а не заметят ли те двое его промелькнувшую тень? Однако говоруны явно были слишком увлечены своей дискуссией. А доктор Булгаков, ринувшись к дверям запустелой комнаты, выскочил из неё и чуть ли не бегом устремился в библиотеку. И распахнул её двери со словами:

– Мы все ошибались, друзья мои! Нам заморочило головы то, что в манифесте Павла не было даты! Но нам нужно срочно раздобыть астрономический календарь!..

Лариса, Миша Кедров и Самсон Давыденко, сидевшие на раскуроченных стульях, все разом повернули в его сторону головы. И, пожалуй, во взглядах всех троих читалось одно: опасение за его, доктора Булгакова, рассудок. А, может быть, мысль: не переборщил ли он с бургундским вином, в котором размачивал закаменевшие галеты?

– Астрономический календарь? – осторожно переспросила невеста Николая Скрябина. – Он для чего-то может нам пригодиться?

– Более чем, Лариса Владимировна! – Булгаков сделал несколько шагов вперёд, выходя на середину библиотеки; просто не мог удержаться: имелась у него актерская жилка, что уж там говорить. – Да вы и сами это поймете, если вспомните про два солнца из «Войны и мира».

– Два солнца? – переспросил Самсон. – В каком смысле?

– Не думайте, что я умом тронулся, Самсон Иванович! Да вот – Лариса Владимировна, кажется, меня уже поняла.

И точно: Лара дважды кивнула, проговорила:

– Ну да! Первое: солнце Аустерлица. Оно стало символом победы Бонапарта над русской армией. А второе: солнце над Бородинским полем, о котором Лев Толстой написал, оно било косыми лучами в лицо Наполеона.То есть: выступало против захватчиков.

– И это не выдумка Толстого, уж можете мне поверить! – Михаил Афанасьевич почти против воли расплылся в довольной улыбке. – Я точно знаю: Толстой ездил на Бородинское поле именно в сентябре – чтобы его наблюдения совпали с датой сражения. И проводил замеры: под каким углом ложились тени и, соответственно, били солнечные лучи.

– Я согласна: солнце – важнейший в «Войне и мире» символ, – медленно проговорила Лара, глядя на Михаила Афанасьевича с любопытством и даже, пожалуй, с некоторым предвкушением: как на фокусника, готовящегося что-то извлечь из шляпы. – Но нам-то это что даёт?

– Только одно. – Михаил Афанасьевич выпрямился и даже заложил одну руку за спину, умышленно принимая картинную позу. – То, что мы с вами – не в тысяча восемьсот двенадцатом году. Ибо, случись затменье солнца в один месяц с вторжением Наполеона в Россию, Толстой уж всяко написал бы об этом. А в «Войне и мире» ничего такого и в помине нет!

Кедров явно всё понял – вскочил с ободранного стула:

– Вы как-то узнали, что здесь было затмение в июне этого года? Но астрономический календарь – это боюсь, не то, что нам нужно.

– Скорее всего, сведения о солнечных затмениях публиковались в трудах учёных-астрономов уже постфактум, – поддержала Кедрова Лара. – Здесь рядом – здание Московского университета! А при нём – редакция «Московских ведомостей». Если мы сумеем туда попасть и отыскать подшивку газет за июнь, то вполне можем…

Но её перебил Самсон, тоже поднявшийся резко на ноги:

– Да какие редакции, какие календари!.. На что они нам сдались, товарищи дорогие? Выйдем на улицу да спросим первого попавшегося прохожего: какой сейчас год? Тут же всё и узнаем!

Лейтенант госбезопасности Давыденко чем-то напоминал Булгакову генерала Григория Чарноту из его пьесы «Бег», которая (Какое совпадение!) тоже так и не была поставлена.

– Вот уж воистину: на всякого мудреца довольно простоты! – Михаил Афанасьевич покрутил головой, потешаясь над самим собой.

И тут от дверей библиотеки, так и оставшихся распахнутыми в коридор, донесся чуть насмешливый голос Николая Скрябина:

– Даже и выходить никуда не понадобится!

Они все повернулись в ту сторону – только теперь увидев, что вернулись двое их разведчиков.Которых, впрочем, оказалось теперь не двое! Скрябин и Талызин застыли в дверном проеме, поддерживая с двух сторон бесчувственное тело какого-то молодого человека во французской военной форме. Примерно на середине его бедра виднелся жгут, явно сделанный из ружейного ремня. А ниже раны синие брюки француза были сплошь залиты кровью.

– Вы языка взяли! – восхитился Самсон, но тут же и спросил: – А пожр… в смысле: поесть вы ничего не принесли?

1 Стойте! Иначе будем стрелять! (фр.).

Глава III
Время, назад!

Москва. Нашествие Наполеона

1

Николай не успел ещё Самсону ответить, а к ним уже подскочили все остальные. И первой – Лара. Облачаться в дамское платье она отказалась наотрез. Заявила, что запутается в длинной юбке, упадёт и расшибет себе голову. А Михаилу Афанасьевича придётся потом с ней возиться: лечить её. Так что теперь на невесте Николая был тёмно-синий короткий фрак с завышенной талией и стояче-отложным воротником, белая рубашка и жемчужно-серые панталоны. Для неё удалось даже прикупить высокие сапоги подходящего размера. И теперь она со своим русыми волосами до плеч походила на красивого стройного юношу, а не на девицу.

– Коля, ты сам-то цел? – она схватила Скрябина за свободную руку, но потом посмотрела ещё и на Талызина: – Вы оба целы, я надеюсь?

И Николай, бросив взгляд исподлобья на бывшего генерал-лейтенанта, стиснул зубы – чтобы только не отпустить какую-нибудь скверную шутку по его поводу. Не слепой же был он, следователь по особо важным делам Скрябин – видел, какими глазами Петр Талызин смотрит на Ларису!

– Мы целы, не волнуйся! – ответил Николай за них двоих.

И тут же они передали бесчувственного «языка» с рук на руки подоспевшим Давыденко и Кедрову. Они оба облачились в однобортные сюртуки простого покроя с бриджами и сапогами, но на Мише одежда с чужого плеча слегка болталась, а вот на Самсоне сидела в обтяжку. Даже два минувших дня, когда им всем пришлось поститься, на комплекции Давыденко не сказались. Так что Скрябин сказал ему без особых угрызений совести:

– Увы, никакой еды раздобыть не получилось! Мы были на Красной площади, а у тамошних лоточников золотой червонец не разменяешь.

На миг Николаю вспомнилась убитая девчонка-разносчица с её пирожками. И бывшего старшего лейтенанта госбезопасности даже слегка замутило. У него в голове возникла безобразная картина: как они с Талызиным стали бы собирать с тротуара рассыпавшиеся пирожки, проверяя, чтобы не попадались те, которые перепачканы кровью.

Но голод не тетка, и у Самсона от разочарования вытянулось лицо. Однако ничего высказать вслух он не успел: к ним уже поспешал Михаил Афанасьевич, накинувший перед тем на длинный библиотечный стол одну из бархатных портьер, сорванных и брошенных на пол французами. И теперь их доктор быстро проговорил:

– Давайте-ка, Самсон, мы для начала займемся этим языком – чтобы он и вправду смог нам что-либо рассказать. Укладывайте его на стол, но жгут пока не снимайте!

И Давыденко с Кедровым поволокли француза в центр библиотеки – благо, стол был установлен так, что на него как раз падал свет, лившийся из ближайшего высокого окна.Оставалось надеяться, что поможет Михаилу Афанасьевичу: позволит спасти жизнь нежданному пациенту.

А вот Петра Талызина явно куда больше волновало другое.

– Мы только обрывок вашего разговора успели услышать, – повернулся он к Булгакову. – Вы что-то про солнечное затмение говорили?

Но их доктор уже осматривал раненого, так что в разговор вступила Лара:

– Михаил Афанасьевич услышал, как прохожие на улице говорят о затмении, которое случилось тут в июне текущего года – как раз тогда, когда началось наполеоновское нашествие. И вывел теорию, что точка времени, в вторую мы попали – это не 1812 год.

– Да, это мы поняли, – кивнул Николай, а потом и сам обратился к Булгакову: – Как думаете, Михаил Афанасьевич, скоро это субъект придёт в сознание, чтобы мы могли его допросить?

Доктор ответил ему, даже не оборачиваясь. Дезинфицировал в этот момент руки, на которые ему лил коньяк из маленького дубового бочонка Миша Кедров. Уж в чём, в чём, а в спиртосодержащих жидкостях у них недостатка не было!

– Я ответил бы вам, если был бы ясновидящим, как некоторые из вас. – Даже полусогнутая спина Михаила Афанасьевича приняла, казалось, язвительный вид. – А сейчас я могу сказать вам лишь что, мне понадобится большая игла и нитки. Можно самые обычные, портновские. Но сперва кому-то придётся простерилизовать каминные щипцы – иначе я не смогу извлечь осколок из ноги языка. – И потом прибавил, повернувшись всё-таки к Николаю: – Те двое, между прочим, говорили: затмение заранее предсказал какой-то североамериканский индеец.

И Скрябин ощутил, как губы его сами собой растягиваются в улыбке. Впервые за этот чёртов день он ощутил, что доволен!

– Про ногу языка – это вы, Михаил Афанасьевич, здорово завернули, – проговорил он, копируя тон человека, которого про себя с величайшим почтением именовал Мастером: ещё в прежней Москве прочел рукопись его романа. – Можно сказать: новое слово в науке анатомии! Но год, в который мы попали, я вам теперь и сам смогу вам назвать. Даже ясновидение мне для этого не понадобится.

2

– История с этим пророчеством в своё время наделала немало шума, – сказал Николай Скрябин. – Среди белых американцев – бостонцев, как их именовали в Российской империи, – многие просто потешались над индейцем Тенскватавой из племени шауни, который всех заверял, что вскоре солнце погаснет посреди дня. Называли индейского лидера шарлатаном. Хотя потом, когда предсказанное им затмение и вправду случилось, за ним закрепилось прозвание Пророк Шауни.

Они все сидели в библиотеке талызинского дома, где Михаил Афанасьевич Булгаков только-только закончил хирургическую операцию, в которой ему ассистировала Лара: извлек осколок чугунной гранаты из бедра француза и зашил рану. Николай опасался: юнец от боли придёт в себя, начнёт орать, а по Воздвиженке в любой момент мог пройти французский патруль. Самсон Давыденко предлагал перенести пленника в винный погреб, и Николай склонен был его предложение поддержать, да Михаил Афанасьевич запротестовал. Сказал, что без света он не сможет заняться раной француза. А после хирургических манипуляций тащить его пациента на руках в подвал тоже оказалось нельзя: могли разойтись швы, и вновь открылось бы кровотечение.

Но, по счастью, пока всё шло сносно. Сапёр, чью накладную бороду Скрябин для чего-то сунул в карман своего сюртука, до сих пор оставался без сознания. Что, конечно, тоже внушало тревогу – но не потому, что Николаю требовалось подтверждение собственной догадки. Он и так в ней не сомневался.

– Да не томи уже, Колька! – Его друг Миша Кедров явно потерял терпение. – Говори уже: какой сейчас год?

И Скрябин, выдержав-таки ещё одну паузу – но всего в пару секунд – выговорил:

– То затмение, которое предсказал Тенскватава, случилось 16 июня 1806 года.

– Тысяча восемьсот шестого! – ахнула Лара. – А Наполеон уже занял Москву! И Ростопчин стал московским генерал-губернатором, хотя у нас он получил это назначение только в тысяча восемьсот двенадцатом! Хотя, – девушка помрачнела, – граф Ростопчин был ведь в большой милости у императора Павла. И, раз уж тот остался на троне, то и назначение своему выдвиженцу мог устроить.

– И особенно, – подхватил Николай, которому больше уже не хотелось улыбаться, – если Павел планировал соглашательство с Бонапартом. Ему нужен был в Москве свой человек, который не вздумал бы своевольничать.

А Лара, качая головой, повернулась к Булгакову:

– Вот вы, Михаил Афанасьевич, вспоминали «Войну и мир». А кто тут, спрашивается, поднимет дубину народной войны? Денис Давыдов, основатель партизанского движения, в 1806 году был безвестным поручиком в Белорусском гусарском полку – даже адъютантом Багратиона ещё не стал. Я в институте писала о Давыдове курсовую работу – я знаю! Кого он мог бы за собой повести?

– Да что Давыдов, дражайшая Лариса Владимировна! – тут же вклинился в разговор Талызин, и Николаю захотелось за дражайшую вмазать сотоварищу по физиономии. – Кутузов в 1806 году был фактически изгнан из армии: отправлен военным губернатором в Киев!

Но Лара тут же с ним заспорила – на что Талызин, быть может, и рассчитывал, стремясь втянуть её в разговор:

– А вот не факт, Петр Александрович, что здесь карьера Кутузова будет аналогичной! Не забывайте: его удалил из армии император Александр Первый. Потому что проникся, к нему страшной неприязнью после Аустерлица.Кутузов был против этого сражения, а молодой император обвинил его в трусости и сам возглавил войска. Результат: получил разгром, какого русская армия с самой Нарвы не видела! Ну, а здесь-то Александра нет на троне. Да и Аустерлицкой битвы, быть может, не случилось.

А Николай подумал: даже если бы при вторжении Наполеона во главе армии находился Михаил Илларионович Кутузов, воле императора Павла он всё равно ничего противопоставить не сумел бы. А Павел Первый решил перед Наполеоном капитулировать. В том сомневаться не приходилось. Потому Корсиканец и решил начать войну с Российской империей на шесть лет раньше, чем там – у них. Знал: он не проиграет. Оставался только вопрос: откуда он это знал?

– Так нам надо допросить нашего «языка» – узнать: была здесь эта самая битва или нет! – вступил между тем в беседу Самсон, который до этого занимался тем, что пытался размочить в чашке с красным вином закаменевшую галету. – Может, Михаил Афанасьевич, – обратился он к Булгакову, – нам ему помочь прийти в себя? Водой его, к примеру, облить?

У Мастера насмешливо дрогнули губы, но давать Самсону отповедь ему не пришлось. Французский сапёр будто почувствовал, что говорят он нём: вдруг привстал над столом, где его так и оставили лежать, и принялся что-то говорить. Но так быстро и бессвязно, что Николай, хоть и знал французский язык (неплохо, как он сам считал), в этом лепетании никакого смысла уловить не мог.

А вот Петр Талызин – иное дело. Ещё бы: в его истинные времена все русские аристократы были франкофонами! Так повелось ещё со времён императрицы Елизаветы Петровны, которая первая ввела в России моду на французскую речь. И теперь Петр Александрович моментально подскочил к их языку. Склонился к самому его лицу, ловя бессвязные – с точки зрения Николая – слова.

Остальные тоже повскакивали со своих мест – поспешили к французу: все встали вокруг него.

– Ну, что там? Что он говорит? – спросил Самсон, который французским языком уж точно не владел.

Но Талызин некоторое время молчал – только слушал. А когда, наконец, распрямился и повернулся к остальным, на его татарских скулах – явно доставшихся в наследство от далекого предка-ордынца – играли желваки.

– Он говорит, – медленно произнёс Петр Александрович, – что всех нас ждёт гильотина. Как и нашего наследного принца, которого обезглавят на ней первым. Для того её и возводят на Красной площади. А потом будет взорван стоящий рядом храм – дабы он своей языческой пестротой не оскорблял взоры истинных христиан.

– А истинные христиане, – протянул Булгаков, – это, надо полагать, палачи господина Бонапарта?

А вот Лара – та мгновенно уловила главное.

– Наследного принца – то есть, цесаревича Александра?

Раненный сапёр явно понял, что означает имя Александр – осклабился. И Скрябин заметил, как сжались кулаки Самсона Давыденко: тот явно возжелал стереть ухмылку с лица их пленника. Кедров же повернулся к Михаилу Афанасьевичу:

– Может, он бредит? Как думаете?

Но раньше, чем Булгаков ответил, Николай повернулся к Талызину – не рискнул сам задать тот вопрос, который в действительности один только и был сейчас важен. Побоялся, что из-за взвинченности нервов сформулирует что-то неверно.

– Спросите у него: цесаревич Александр захвачен французами? И, если да, то где его держат?

Впрочем, в ответе на первую часть вопроса Николай почти не сомневался. И слова, которые четко и раздельно выговорил француз, он отлично понял:

– Да, принц Александр в руках нашего императора. Но куда вашего принца поместили, я не знаю. А если бы и знал – вам не сообщил бы.