Текст книги "Командор (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава XXI
«Пожалуйте царствовать!..»

Август 1806 года

Москва

Санкт-Петербург

1

Николай Скрябин никак не ожидал, что чудовищный дрозд ответит ему обычным, человеческим способом: при помощи слов. И уж точно не предполагал, что ответ Каима прозвучит на русском языке.

– Хорошо, – услышал Скрябин – и уловил в этом слове отчетливое французское грассирование. – Пусть будет сделка.

Слова эти вылетели вроде бы и не из клюва птицы, но – их явно услышал и цесаревич Александр, потому как тот же момент обернулся – посмотрел туда, где находилось окно его недавнего узилища.

Каим в это время уже втягивал голову в плечи: его змееподобная шея зримо укорачивалась. Вот только делу это уже не помогло: Александр Павлович при виде клювастого монстра резко подался вперед – явно желая оказаться от него как можно дальше.

Николай уловил движение цесаревича лишь в самый последний миг: надо было и за птицей следить, и удерживать на весу чертову ширму, которая как будто становилась тяжелее по мере приближения к земле. И нос утлого «летучего корабля» так резко пошел вниз, что Скрябину лишь чудом удалось выровнять палубу – до того, как Александр сверзился бы наземь. Цесаревич же, хоть и вцепился обеими руками в поднятые боковины ширмы, всё продолжал оглядываться – крутил головой, словно сам был птицей. Хотя демонический дрозд уже пропал из оконного проема; его хозяин, похоже, правильно понял условия сделки.

– Ваше высочество, бросьте вертеться, сидите спокойно! – крикнул Николай, хоть и понимал: он окончательно выдает свое местоположение.

Возможно, к наследнику российского престола даже и его тюремщики не обращались в таком приказном тоне, однако слова Скрябина он услышал. И принял в расчет: прекратил бросать взгляды назад. Так что ширму перестало мотать туда-сюда, и Николаю уже почти не составляло труда спускать ее на землю. Да и Лара с Самсоном добежали, наконец, до их с Мишкой укрытия. Так что Скрябин решил: дело практически сделано. И удалось обойтись без участия в нем необстрелянных новобранцев отряда «Янус». В тот момент Николаю даже перестал казаться зловещим исполинский метроном Сухаревой башни.

– Укройтесь за земляной насыпью! – велел он Ларе и Самсону, не поворачивая к ним головы: он не отрывал взгляда от летучего корабля, которому оставалось до земли не больше десятка метров.

И тут, как если бы кто-то подслушал недавние мысли Николая о метрономе, воздух огласили громкие щелчки. Но не метрономные, конечно: из своих мушкетонов принялись палить охранники цесаревича. Но – это были уже не те кирасиры, что появились давеча из башенной караулки. На сей раз стрельбу открыли вертухаи, находившиеся на третьем этаже башни. Как видно, заметили-таки, что их подопечный дал дёру. А Каим, Великий Страж, явно не сообщил им о заключенной сделке. Не получил такого указания от своего нанимателя.

И эти новые стрелки палили сейчас не по наземным целям. Поняли они, каким таким образом их узник пустился в полёт, или нет, а огонь они вели именно по Александру Павловичу.

2

– Мишка, прикрой цесаревича! – Николай выкрикнул это ровно за мгновение до того, как его друг сделал три выстрела по оконным караульщикам.

Скрябину показалось, что хлопки «ТТ» прозвучали как-то очень уж громко. Но он уразумел, что произошло, только тогда, когда Михаил вдруг покачнулся и упал. А Самсон резко пригнулся к земле, одной рукой наклоняя и Лару. Огневых точек у их противников было теперь две: первая группа кирасир вновь продолжила вести стрельбу со стороны входа в башню. И один из нижних французских вертухаев только что подстрелил Кедрова.

– Лара, посмотри, что с Мишкой!

Выкрикнув это, Николай едва не упустил свой летучий корабль: ширма дернулась и дала опасный крен в сторону кормы. Так что цесаревич начал было заваливаться на спину, но – ещё крепче ухватился за боковины воздушного судна и сумел усидеть на нем. А в следующий миг Скрябин уже организовал приземление: ширма с размаху шлёпнулась на пологую поверхность разрушенного Земляного вала и пару метров проскользила по ней, но потом застыла на месте.

Тут же новая пуля взрыла землю там, где только что находились крылья изображенного на ширме дракона. И Скрябин, так и державший свой пистолет в руке, дважды выстрелил по верхней огневой точке. Тогда как Самсон два раза пальнул по нижним стрелкам – израсходовав, вероятно, весь свой боекомплект. А Лара, низко склонившаяся над упавшим Мишкой, вскинула голову – посмотрела на Николая. И уже при одном взгляде на выражение её лица он ощутил, как ему словно бы мелкие иглы вонзаются в тыльные стороны ладоней – даже до того, как его невеста произнесла:

– Он ранен в грудь навылет! И кровотечение очень сильное!..

– Сделай ему из чего-нибудь тугую повязку! И нам надо отсюда выбираться.

Говоря это, Николай ещё раз выстрелил по окну башни, и только после этого перевел взгляд на Александра Павловича. Цесаревич так и продолжал сидеть на ширме – взирая на их компанию в полном ошеломлении. И неясно было, что удивляет его сильнее: их мундиры красных улан или диковинные пистолеты у них в руках.

Впрочем, Самсон тут же вскинул кирасирский мушкетон, который он до этого использовал как костыль. И, балансируя на здоровой ноге, сделал из него единственный выстрел в сторону входа в башню. Но все это было, конечно – что решетом воду носить.

И Николай обратился к цесаревичу:

– Ваше высочество, слезайте на землю! А потом ложитесь ничком и лежите, пока я не скажу, что нужно подниматься и бежать.

И Александр Павлович – следовало отдать ему должное! – дураком себя не показал. Не споря и не задав ни единого вопроса, он сделал то, что ему было велено. А едва он освободил ширму, Николай развернул её – к ней не прикасаясь руками, после чего таким же манером снова поднял в воздух. И метнул опустевший летучий корабль в сторону того окна башни, из которого по ним стреляли. От души метнул – не пожалел сил. И, уж конечно, не промахнулся.

А потом, раньше, чем стих звон разлетевшихся вдребезги оконных стекол и треск высаженных рам, он сунул обратно в кобуру свой «ТТ». И сделал шаг к ещё одному предмету,позаимствованному из китайской коллекции княгини Щербатовой: к большой ракете для фейерверка, загодя установленной на земле. Увы, привычных и гораздо более удобных ракетниц в этой Москве не имелось. Но зато у бывшего старшего лейтенанта госбезопасности оставался при себе коробок спичек производства калужской фабрики «Гигант». Так что – поджечь фитиль шутихи никакого труда ему не составило.

Настало время – нравилось это Николаю или нет – подать условный сигнал той группе, которая должна будет прикрывать их отход.

3

Ракета взмыла в ночное небо, шипя и отчаянно плюясь оранжево-красными искрами. Она осветила и Лару, которая изорвала на полосы свою шелковую мантилью и перетягивала грудь Кедрову; и побледневшее лицо Мишки, кусавшего губы, но не издававшего ни единого стона; и светившиеся темным азартом глаза Самсона, который подобрал с земли Мишкин пистолет и готовился стрелять по кирасирам, что теперь бежали к ним от входа в башню. Однако, если Скрябин с подсчетами не ошибся, в обойме этого пистолета оставался всего один патрон.

Николай повернулся к цесаревичу:

– Ваше высочество! Как только я крикну «Янус!», вскакивайте с земли и бегом за мной – след в след!

В следующий момент Давыденко сделал единственный выстрел по приближавшимся кирасирам, один из которых упал, а остальные пригнулись. Самсон тут же нажал на курок вторично, но, как и следовало ожидать, раздался только сухой щелчок, который вновь напомнил Скрябину о метрономе. Зато звуки стрельбы донеслись оттуда, где расположились их рекруты. И, хотя их залп из уланских карабинов был не прицельным, а просто отвлекающим, он принес результат: французские вертухаи остановили свое продвижение – залегли.

Николай тут же кинулся к Мишке: подхватил его справа, поднял с земли и закинул одну его руку себе на шею. А Самсон, сунув пистолет с опустевшей обоймой прямо себе за пояс, бросился поддерживать Михаила слева. Но его тут же отодвинула в сторону Лара:

– Самсон, про ногу свою не забудь! – Похоже, они с Давыденко успели уже перейти на «ты». – Возьми лучше ружье и опирайся на него. Нам сейчас бежать придется!

И она, шагнув к Мишке, подставила ему плечо. А Скрябин, даже не поворачиваясь к Александру Павловичу, крикнул:

– Янус!

После чего бросился бежать, увлекая за собой Мишку – практически таща его на себе, хоть Лара и поддерживала раненого с другой стороны. Самсон, опиравшийся на ружьё, весьма бодро поковылял с ними рядом – почти не отставал. Да и за спиной у себя Скрябин слышал негромкий топот бегущего цесаревича, который, как ему и было велено, держался у Николая за спиной.

Сверху по ним больше не стреляли: вероятно, китайская ширма сработала как этакая горизонтальная гильотина. Скрябину не очень приятно было думать, что творится сейчас за окном, по которому он выпустил свой метательный снаряд. Однако и злорадство по этому поводу он испытывал: французы-то намеревались наутро гильотинировать наследника российского престола, так что пусть уж теперь не обижаются!

Тут Самсон выкрикнул:

– Справа!

И Николай услышал его возглас даже за выстрелами из карабинов, которые всё ещё производили новобранцы отряда «Янус». Но, как видно, кирасиры, что находились у входа в башню, уже уразумели, их противники палят как придется, наугад. Когда Скрябин повернул голову направо, то увидел: французы, которые залегли, когда началась пальба, теперь поднимались с земли. И один из них вскидывал свой мушкетон.

И Николай понял: прежний план ещё раз придется менять. Тем более что конных стражников поблизости всё равно не просматривались.

Он хорошо помнил, в каком месте Большой Сухаревской площади оставил накануне связанные между собой бревна. Да и в темноте он видел очень хорошо. Так что – он дернул связку брёвен на себя, даже не останавливая бега. Благо, она была не слишком массивная – состояла всего лишь из пяти оструганных столбов, как мысленно назвал их Николай. А узел, которыми они были связаны, он умышленно сделал нетугим – с таким расчётом, чтобы тот легко развязывался, если вдруг не получится канат разрезать.

Перевязь на бревнах Скрябин размотал ещё на полдороге. И первый из довольно толстых стволов ударил точно в середину туловища того чересчур шустрого стрелка, который первым поднялся с земли. Но остальные орудия Николай использовал более простым способом: просто швырнул их все вместе на тех кирасир, что оставались возле входа в башню, да ещё и проутюжил их сверху. Вообразил себя на танке, у второго вместо гусениц – бревна.

Скрябин услышал, как позади него издал изумленный возглас цесаревич Александр – явно видевший, что произошло. Но – оборачиваться к нему Николай не стал. Они все вместе повернули на Сретенку и чуть замедлили ход: больше их никто не обстреливал. Мишка не жаловался и не стонал, но с каждым шагом дышал всё тяжелее. И Скрябин ощущал, как его собственная форменная куртка становится горячей и влажной там,где она соприкасалась с повязкой на груди его друга. Шелковое кружево от Лариной мантильи явно не годилось для того, чтобы останавливать кровь.

Но задерживаться, чтобы наложить другую повязку, они не могли. Неизвестно было, сколько всего стражей имелось у цесаревича Александра, и кто из них оставался ещё живым и боеспособным – готовым пуститься за ними в погоню.

– Впереди – трос! – проговорил Николай, первым увидевший устроенную по его приказу преграду. – Наклоняемся!

Он обернулся посмотреть, понял ли его Александр Павлович, но тот уже двигался почти в полуприседе: готовился поднырнуть под заграждение.

Вот тут-то новый преследователь и объявился.Причем был это не французский солдат. Николай даже сморгнул пару раз изумленно, когда увидел, кто спешит за ними по пятам. И в первый миг решил: с ним сыграл злую шутку тот сумрак, в который была погружена Сретенка. Но нет: незнакомец – громадного роста мужик – сделал ещё пару шагов вперёд. И Скрябин понял: он все разглядел правильно!

Хотя, собственно говоря, удивляться-то как раз и не стоило – с учётом того, какое мероприятие намечалось у французов на завтра. Ведь наверняка император Наполеон желал, чтобы всё прошло без сучка, без задоринки. Вот и послал главного мастера будущего действа сюда – быть может, для того, чтобы тот загодя произвёл все необходимые замеры. Заплечных дел мастера – это Николай понял, когда разглядел красную палаческую шапку-капюшон на голове здоровяка и жилетку такого же цвета, а ещё – его толстенные ручищи, которые выглядывали из-под закатанных рукавов полотняной рубашки. Этот господин явно чтил старые традиции в одежде для представителей своей профессии – не желал уподобляться франту и щеголю Шарлю-Анри Сансону, который казнил Людовика XVI и Марию-Антуанетту.

Впрочем, у жуткого преследователя был не топор в руках, а обнаженный кирасирский палаш метровой длины. И здоровенному мужику оставалось сделать каких-то полдесятка шагов, чтобы достать его острием спину беглого цесаревича. Экзекутор явно не намерен был упускать своего клиента.

– Самсон, поддержи Мишку! – крикнул Николай и сделал шаг вперёд и в сторону – хватая цесаревича за плечо и рывком перебрасывая его вперёд, за натянутый трос.

Александр Павлович оглянулся, заметив, куда смотрит Скрябин. И тоже издал крик. На сей раз это был не возглас удивления, а вопль ужаса. Цесаревич явно знал, кто такой был этот господин в красной шапке. А тот, поняв, что его заметили, перешёл с шага на бег – вытянув вперёд ручищу с палашом.

«Бессмертным, что ли, он сам себя считает?» – подумал Николай. И ощутил самое сильно недоумение за всё последнее время. Даже появление гигантского чёрного дрозда в окне Сухаревой башни не удивило его так сильно.

Да, пистолетная пуля могла бы не остановить этого амбала. К тому же, и прицелиться в таком сумраке было бы трудно. Но – на боку у Скрябина болталась в ножнах уланская сабля. Перед началом сегодняшней операции он сомневался, стоит ли её брать, а вот – настал черёд и её пустить в дело. Николай выхватил её из ножен, а потом запустил по плоской дуге – так, что она полетела по воздуху: заточенной стороной к бегущему верзиле.

Раздался короткий посвист, сабля упала на землю, и мгновение казалось: ничего не произошло. Наполеоновский палач продолжил свой бег. Но уже в следующую секунду он с размаху налетел на трос, явно им незамеченный, упал и кубарем покатился по земле. Причём его голова покатилась отдельно от всего остального. И Скрябин едва успел податься в сторону, чтобы его сапоги не забрызгала кровь, хлынувшая потоком из перерубленной шеи здоровяка.

– Какая ирония! – прошептал цесаревич Александр Павлович. – Палачу отсекли голову!

А потом зашелся таким смехом, что Николай подумал: надо было взять у Михаила Афанасьевича какое-нибудь успокоительное средство на такой случай. И уже забеспокоился: не придется ли ему влепить пощечину наследнику российского престола – дабы привести того в чувство. Но – цесаревич сам оборвал свой смех, пусть и с явным усилием. Так что Скрябин просто взял его под локоть и подтолкнул в сторону Панкратьевского переулка, который почти под прямым углом пересекал Сретенку. Им нужно было ещё добраться до церкви Священномученика Панкратия, возле которого их поджидал на облучке кареты Яков Скарятин.

Но прежде, чем двинуться дальше, Николай должен был кое-что сделать. Подбирать с земли саблю, выпачканную палаческой кровью, он не собирался. Ему требовалась другая вещь: из-под уланской куртки он вытащил ещё одну китайскую поделку – небольшую петарду. А потом, подпалив спичкой фабрики «Гигант» шнурок-фитиль, запустил её – подбросил вверх, действуя не только рукой. И пиротехническая игрушка взорвалась высоко в ночном небе,будто ослепительная зеленая звезда – давая сигнал к отходу новобранцам отряда «Янус».

4

Франсуа Леблан отлично отдавал себе отчёт: лейб-медик не должен являться к государю посреди ночи без вызова. Однако ситуация требовала принятия безотлагательных мер. Да и в обычном сне Павел Петрович особенно не нуждался. Можно сказать, он теперь постоянно пребывал в состоянии сна.

Лейб-медик собирался побеседовать со своим венценосным пациентом о том, чтобы отправить с курьером срочную депешу в Москву: императору Наполеону. Во-первых, следовало предложить Наполеону немедленно начать мирные переговоры. А, во-вторых, сообщить, что в качестве гарантий своей доброй воли Павел Петрович обязуется после заключения мирного соглашения подписать отречение от престола в пользу самого младшего из своих сыновей: великого князя Михаила Павловича, восьми лет от роду. И при нём регентом сделается то лицо, которое император французов назовет в качестве наиболее для себя приемлемого. Конечно, Франсуа Леблан знал: ему самому ни при каком раскладе было регентом не сделаться. Но вот, к примеру, приемный сын императора Наполеона – Эжен де Богарне… И ему по прибытии в Россию, с её наисквернейшим климатом, наверняка потребуются, услуги личного врача…

Доктор Леблан даже начал насвистывать себе под нос мелодию из «Свадьбы Фигаро» Моцарта, пока шёл к покоям Павла Петровича. Он, Франсуа Леблан, нашёл просто гениальный выход из возникшей ситуации! Да, цесаревичу Александру он позволил сбежать – но кому он будет интересен, когда престол перейдёт к Михаилу? А если Александр Павлович позволит себе выказывать недовольство решением отца, то лишь опозорит самого себя. Все решат: он просто завидует своему младшему брату и не находит себе покоя из-за того, что трон достался не ему самому. Ну, а если тот московский умник не захочет указать местоположение Ultima Thule, Александра можно будет снова взять под стражу, а уж потом…

Тут Леблан подошёл к дверям императорских покоев и резко замер на месте, будто споткнувшись. Двойные двери, которые вели в личные помещения Павла Петровича, были закрыты неплотно; за ними виден был мерцающий свет многочисленных свечей и слышались чьи-то приглушенные и будто неверящие голоса. Но, самое главное, перед этими дверьми не дежурил, как ему полагалось бы, флигель-адъютант Сергей Марин – один из бывших подчиненных генерал-лейтенанта Талызина, находившийся в Михайловском замке в памятную ночь с 11 на 12 марта 1801 года. А теперь прикомандированный к особе государя императора. И, пожалуй, именно голос штабс-капитана Марина громче всех раздавался сейчас внутри царских покоев!..

Франсуа Леблан шагнул вперёд – толкнул двери, широко распахивая их. И на него тотчас оглянулись трое: один – Сергей Марин, а двое других – императорские камердинеры, чьих имен доктор даже не знал. Все они глядели на него примерно так, как глядят школяры на учителя, внезапно вошедшего в класс.

– Марин, докладывайте! – резко бросил Леблан.

И флигель-адъютант даже не подумал возмутиться или удивиться тому, что приказ ему отдает лейб-медик, гражданское лицо. За минувшие пять лет приближенные Павла много к чему успели попривыкнуть.

– Государя нет в его покоях! – Марин выговорил это с запинкой, но и давешнее неверие в голосе его слышалось.

Леблан мгновение колебался, но потом взмахнул рукой, приказывая камердинерам: «Выйдите вон!» А когда те поспешно вышли за двери анфилады, где находились личные покои императора, в два шага приблизился к штабс-капитану.

– Вы, Сергей Никифорович, хорошо себя чувствуете? – по-русски спросил доктор, переходя от резкого тону к такому вкрадчивому, что с лица Сергея Марина разом сошла вся краска. – Может быть, у вас внезапно возникли проблемы со зрением? Что значит – государя нет в его покоях? Он что – ушёл из своей спальни посреди ночи, а вы и другие дежурные офицеры ничего не заметили?

– Да в том-то и дело, что он из своих покоев никуда не выходил! – с горячностью воскликнул штабс-капитан. – И мало того: его вчерашние посетители тоже оттуда не выходили! А сейчас – не их там нет, ни его величества!

– Какие ещё посетители? – Доктор цепко схватил Сергея Марина за предплечье, хоть и помнил: меньше года назад, под Аустерлицем, тот был ранен пулей именно в эту руку.

Штабс-капитан не выдержал – болезненно поморщился; но Франсуа Леблан хватку свою не ослабил.

– Вчера вечером во дворец пришёл князь Платон Александрович Зубов. Попросил доложить о себе государю. И привёл с собой… ещё одного человека.

– Да вы, штабс-капитан, шутки со мной шутить решили? – Леблан так стиснул руку Сергея Марина, что у того на лбу выступили капли пота, и весь он будто закаменел. – Ещё одного – это кого? Вы не знаете, кого пустили к его императорскому величеству?

То, что Павел Петрович принял посетителей, Франсуа Леблан уже понял. В своём нынешнем состоянии император принял бы хоть турецкого султана Махмуда Второго с отрядом янычар, если они попросили у него аудиенции.

– Я… не уверен, – выговорил Марин, и пот смочил ему лоб так обильно, что к коже прилипли короткие пряди его чёрных вьющихся волос. – Мне показалось, князя Зубова сопровождал господин Талызин – генерал-лейтенант в отставке.

Доктор Леблан так удивился, что отпустил руку своего визави, и тот со стоном отшатнулся от него. А лейб-медик недоверчиво переспросил:

– Вы не уверены? Вы что, не помните в лицо вашего бывшего командира? Вы же служили в Преображенском полку под его началом!

– Разумеется, помню! И тот господин – спутник Зубова – он был и похож на Петра Александровича Талызина, и не похож!

– У вас размягчение мозга, что ли, Сергей Никифорович? – взъярился доктор. – И похож, и не похож – это как?

– Дело в том, – заторопился Марин; взгляда он не открывал от рук доктора, – что я виделся с господином Талызиным незадолго до его отъезда из столицы. И он выглядел… Ну, в общем – плохо. Он мне тогда чуть не стариком показался: он поседел, и всё лицо у него было в морщинах. А тот, кто пришёл вчера с князем Зубовым – у него волосы были чёрные. Да, да, я понимаю: их при желании покрасить можно было! Но у него и все морщины с лица пропали! А, главное, взгляд сделался другим. Он смотрел… – Марин запнулся было, но потом всё-таки закончил: – примерно так, как вы сейчас смотрите…

Он покосился на доктора с испугом, но тот лишь махнул рукой: перемены, случившиеся с господином Талызиным, можно было и после обдумать. Сейчас имелись вещи важнее.

– Ладно, рассказывайте, что случилось дальше! – велел он Марину.

– А нечего рассказывать. – Произнося это, штабс-капитан, награжденный золотой шпагой за храбрость в битве при Аустерлице, на шаг отступил от Леблана. – Государь сказал: «Просите!», я впустил к нему посетителей, а потом они просто пропали – все трое. И от дверей государевых покоев я ни шаг не отходил! Не из окошка же они выпрыгнули? У нас второй этаж – саженей пять от земли!

5

– Ушли! – Самсон Дывыденко выдохнул сквозь стиснутые зубы, откидываясь на спинку каретного сиденья. – Оставили мы всё-таки этих паскуд с носом!

Пострадавшую ногу он вытянул вперёд, но полученная им колотая рана больше не кровоточила. И это, конечно, Николая Скрябина порадовало – когда Яков Скарятин погнал по ночной Москве их карету в сторону Копьёвского переулка. Точнее, порадовало бы, если бы Миша Кедров, бледный, как утопленник, не лежал бы сейчас на противоположном от них с Давыденко сиденье – головой на коленях у Лары. Дыхание его было неглубоким и рваным, а при каждом выдохе на приоткрытых Мишкиных губах возникали кровавые пузыри.

Цесаревич, сидевший между Николаем и Самсоном, взирал на Кедрова с жалостью и ужасом – явно понимал то, что было ясно и самому Скрябину: у раненого пробито лёгкое. И какие, спрашивается, у Мишки были шансы выжить здесь, в Москве 1806 года, где даже переливание крови никто не сумел бы сделать? Включая и доктора Булгакова, у которого просто не было для этого необходимого оборудования. Что будет проку, если они и успеют привезти к нему его тёзку живым!

Так что выход Николай видел только один. Высунувшись из окна кареты, он крикнул Скарятину, который галопом гнал их лошадей:

– Отставить Копьёвский переулок! Нам нужно на Моховую улицу. – А потом повернулся к Самсону: – Я думаю, твоя рана не опасна, и Михаил Афанасьевич успешно тебя подлатает. И ты временно примешь на себя командование нашим отрядом.

– А вы… – Давыденко запнулся на полуслове – явно хотел сказать «товарищ Скрябин», да вовремя опомнился: – А вы, господин командор?

– А мне, – сказал Николай, – придётся побывать сперва в другом месте. Вместе с Ларисой Владимировной, Михаилом Кедровым и цесаревичем Александром Павловичем.

Цесаревича-то он поначалу хотел отправить вместе с Самсоном в княжеский особняк, но потом у бывшего старшего лейтенанта госбезопасности возникла абсолютная уверенность: наследника российского престола нужно для чего-то взять на территорию теней.

6

До места, где впоследствии будут находиться ворота усадьбы купцов Ухановых, раненного Мишку тащили на себе Николай и цесаревич Александр, взявшийся ему помогать без всяких просьб. Явно понял, что одного Лариного плеча тут будет недостаточно. Он даже не спросил, куда именно они сейчас направляются. Довольствовался, похоже, тем, что пятью минутами ранее, ещё в карете, Скрябин отрекомендовался ему, назвавшись командором Мальтийского ордена, и перечислил имена своих спутников.

Когда они быстрым шагом вошли в арку, Николай развернулся – махнул рукой Скарятину и Давыденко, которые следили за ними от кареты. Подал им знак: уезжайте! И только тогда, когда карета отъехала, они все трое вошли в пресловутое пространство Сведенборга. Где, конечно же, не царила ночь: всё озарял мягкий сероватый свет пасмурного осеннего дня.

И только тут цесаревича проняло: он застыл на месте, будто на невидимую стену налетел. Но не потому, что вид «территории теней» поразил его сам по себе. Николай и Лара тоже замерли, остолбенев от изумления. А Мишка, открыв глаза, вполне бодрым голосом вопросил:

– А это ещё кто такие?

По всей видимости, пребывание в сведенборгийском пространстве исцелило его практически мгновенно. Но Скрябин бросил на своего друга лишь короткий взгляд: удостоверился, что тот в полном порядке, и можно его отпустить – не поддерживать больше. А потом, снова переведя взгляд туда, куда они все смотрели до этого, произнёс:

– А это, похоже, государь император Павел Петрович!

И Лара тут же прибавила:

– И, если я правильно помню исторические портреты, рядом с императором сейчас находится князь Платон Александрович Зубов.

Впереди,прямо на невысокой мягкой траве, сидели четверо: Талызин-первый, которого Скрябин прежде считал капитаном госбезопасности Родионовым; Талызин-второй, выглядевший вполне себе неплохо, но так и оставшийся седым; князь Платон Зубов – в роскошном красном мундире генерал-фельдцейхмейстера, с муаровой лентой через плечо и с бриллиантовыми звёздами на груди; и, наконец, небольшого росточка курносый господин – в белом парике и зеленом, с красными обшлагами и воротом, мундире Преображенского полка, шефом которого он по традиции считался: император Павел Первый. При появлении гостей все, кроме Павла Петровича, поднялись на ноги.

А чуть в стороне от них стоял на зеленом склоне чёрный бронеавтомобиль времён Гражданской войны в другой России: без пулеметов и с заглушенным двигателем, но от этого имевший вид не менее грозный.

И Миша Кедров, казалось, меньше всех открывшейся картине удивился.

– Ну, и как вам удалось умыкнуть зомби-императора из его дворца? – поинтересовался он, переводя взгляд с Талызина-первого на Талызина-второго и обратно.

И бывший капитан госбезопасности Родионов, шагнувший им навстречу, с довольным видом ухмыльнулся:

– Поверьте, это было непросто! После того, как мы отыскали Ultima Thule – да-да, всё сошлось, и мы это место нашли! – я предложил моему, так сказать, близнецу прокатиться до Петербурга. Благо, транспортное средство у нас имелось. И оказалось: наша замечательная машина почти не расходует бензин, поскольку здесь, в пространстве Сведенборга, привычные расстояния отсутствуют.И сотни километров можно покрывать за считанные минуты движения. А я, сказать по правде, ощущал ностальгическое желание снова увидеть знакомые мне места.

– И каково же было моё удивление, – с насмешливым выражением подхватил Платон Зубов, – когда я повстречался с тобой на Миллионной улице! А уж что я почувствовал потом, когда ты привёл меня в эти странные места и показал своего двойника!..

Князь повёл маленькой рукой, затянутой в белую перчатку – указывая и на территорию вокруг, и на Талызина-второго.

Тут уж выдержка изменила даже цесаревичу Александру Павловичу.

– Да что, чёрт побери, тут происходит? – возопил он, крутя головой – не зная, на кого ему смотреть: то ли на своего батюшку, взиравшего на него с совершенно индифферентным выражением на лице, то ли на двух Талызиных, то ли на князя Платона. – Вы что, какую-то мистификацию затеяли? И как сюда попал мой отец?

Скрябин чуть не рассмеялся: цесаревич всерьез подозревал, будто подобные пустяки могут стать предметом мистификации! Это после всех-то событий, участником которых ему пришлось стать в последние часы!

А Талызин-первый с самым невозмутимым видом проговорил:

– О том я и веду рассказ, ваше императорское… – Последнего слова в титуловании он отчего-то не произнёс – только посмотрел на Александра с каким-то загадочным выражением, после чего продолжил: – Так вот, у нас с князем Платоном Александровичем возникла одна идея. Но, чтобы её реализовать, нам требовалось тесно пообщаться с вашим батюшкой. И оказалось огромной удачей, что я в прежние годы успел обследовать Зимний дворец на предмет поиска в нем переходов. Один из которых, сообразите себе, находился как раз там, где для Павла Петровича обустроили его личные покои, когда он переехал в Зимний из Михайловского замка. А ещё повезло, что те, кто обустройством его покоев занимался, этого места не обнаружили.

Цесаревич схватился руками за голову, крепко сжал виски.

– Вы, господа, меня до умопомешательства доведете! – выговорил он.

– А вот это было бы совсем ни к чему! – Талызин-первый моментально посерьезнел. – Здравый рассудок вам в высшей степени пригодится!

– Верно, верно! – поддакнул князь Платон, а потом повернулся к Талызину-второму: – Показывай бумагу, Петя! Ведь это ты надиктовывал текст ему! – И Зубов кивнул в сторону Павла Петровича, который даже не пытался принять участие в общей беседе.

Тот Талызин, чьи волосы были седыми, шагнул к Александру, вынул из кармана своего камзола сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и с почтительнейшим выражением протянул цесаревичу. Тот принял бумагу с такой опаской, будто ожидал, что она вот-вот ужалит его. А, когда он начал читать, Николай, Лара и Миша Кедров встали у него за спиной – бесцеремонно заглядывая ему через плечо.