Текст книги "Командор (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава XIII
«Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!»

Август 1801 года. Москва

Усадьба князей Щербатовых

1

Скрябин видел, с каким пристальным вниманием Григорий Алексеевич Щербатов слушал рассказ будущего зятя. И, хоть история эта была князю в общим чертах известна, он и теперь наверняка ни слова не упустил. Как, впрочем, и сам Николай. Хоть у того под конец скарятинского рассказа начало вдруг беспокойно свербеть в мозгу. Ощущение было такое, будто невидимый комар тоненько и омерзительно пищал на одной ноте. Что-то было не так. Но что именно – этого бывший старший лейтенант госбезопасности уловить никак не мог.

А Яков Скарятин закончил, наконец, говорить. И князь Григорий Алексеевич покачал головой:

– Как по мне, те, кто прислал сюда землекопов, просто перестраховались. Ну, допустим, вы знаете, что тот злополучный шарф остался у Ольги Александровны Жеребцовой, урожденной Зубовой. И что с того?

– А вот не скажите, князь! – Николай, не удержавшись, взъерошил волосы у себя на затылке – всегда так делал, когда напряженно о чем-либо размышлял. – Шарф в этом деле – не просто вещественное доказательство. Для месье Леблана он был – орудие действия. Предмет, критически важный для его обряда. И по какой-то причине французскому доктору нужно, чтобы данный предмет оставался в целости и сохранности. Уничтожить его – сжечь, к примеру, – Леблан явно не может. Да наверняка и не хочет. Как-никак, этот шарф – рычаг давления на господина Скарятина. А через него – и на генерала Талызина. И никто посторонний не должен даже близко подобраться к сему чародейскому шарфу!

Лара не удержалась – едва заметно фыркнула при последних словах Николая. А потом проговорила:

– Может, он – как пресловутая Кощеева смерть в сказках? Уничтожишь шарф – и ревенант не сможет изображать из себя живого человека? Вас-то, Яков Фёдорович, ваши наниматели застращали. Вы для них не опасны. А с семейством князя Щербатова – ситуация иная. Оно для тех людей – непредсказуемый фактор угрозы.

Скрябин заметил, как перекосилось лицо Якова Скарятина, когда он услышал слова Лары. Однако вслух своего недовольства измайловский полковник в отставке не выразил. Зато Михаил Афанасьевич, который уже с четверть часа явно прислушивался к чему-то – помимо рассказа Скарятина прищурившись, – вдруг заговорил.

– А меня вот терзает смутное сомнение, – произнёс Булгаков; и тон его мог бы показаться ироническим тому, кто не был с ним хорошо знаком. – Вы уверены, Лариса Владимировна, что одно лишь семейство князя – фактор угрозы для господ, подменивших императора Павла своим ставленником?

– Что вы хотите этим сказать? – Лара и Николай спросили это почти в унисон.

– А вы прислушайтесь! – Михаил Афанасьевич повёл рукой в сторону тёмных окон княжьего кабинета, а потом окинул взглядом собравшихся вокруг людей.

Пару секунд царило молчание, а потом Самсон Давыденко заявил:

– Я лично ничего не слышу.

– И я тоже, – согласился с ним Миша Кедров. – Причём – совсем ничего.

А Николай подумал: даже комариного писка, который давеча ему мерещился, в этой комнате сейчас не раздавалось.

– Вот именно, – Михаил Афанасьевич кивнул – словно бы непринуждённо. – Совсем – ничего. Тут собачонка какая-то всё брехала в отдалении, но я уже минут десять её не слышу.

– Может быть, просто… – начала было говорить Лара.

Но Скрябин, сидевший в соседнем с нею кресле, взмахом руки остановил её. А потом, сорвавшись с места, ринулся к ближайшему к окну. Хотя, в общем-то, он и без того уже всё понял.

2

Мысленно Николай ругал себя последними словами за то, что так лопухнулся. Ну, как он мог поверить в ту лёгкость, с которой Ксафан и его подручные позволили выдворить себя с поверхности земли? И всего лишь – при помощи малюсенького зеркальца, даже без тех символов, которые Скрябин почерпнул когда-то из трактата Агриппы Неттесгеймского? Разве же неясно было: инфернальные твари просто морочат им, людям, головы. Чтобы они, люди, сами поместили себя в ловушку, да ещё и двери заперли. А, в довершение всего, ещё и пустились в разговоры, выдав всё, что им было известно. И в том, что дьявольские сущности слышали каждое слово, что было произнесено в кабинете князя Щербатова, Скрябин теперь ни секунды не сомневался.

Потому-то и воздержался от того, чтобы сетовать на себя вслух. Уж очень не хотел он доставлять лишнюю радость этим тварям. Которые и без того наверняка торжествовали сейчас – если, конечно, подобные эмоции были им доступны.

Все, кто припал сейчас к окнам вместе со Скрябиным, могли созерцать то же, что и он сам: за оконными стёклами не просматривался тёмный двор щербатовской усадьбы. За ними вообще ничего не просматривалось. Разглядеть можно было только изжелта-серый налёт, который облепил стёкла, не оставив ни сантиметра чистого пространства. Но уж в этом-то Николай Скрябин обмануться не мог: видели они отнюдь не налёт! Окна кабинета, находившегося на втором этаже особняка, сплошь покрывала земля. И бывший старший лейтенант госбезопасности представлял так ясно, будто видел это воочию: от фундамента дома и до самой крыши поднимался сейчас земляной курган. А, может, и весь особняк Щербатовых скрылся уже под этим курганом. Даром, что ли, они все не могли уловить ни звука, доносящегося снаружи? Казалось, они очутились на дне морском. Только утонули не в воде, а в земле.

И возникал резонный вопрос: насколько хватит им того воздуха, что оставался пока внутри? Не отказались ли инфернальные твари, во главе которых стоял Ксафан, от намерения не убивать не людей? А, может, люди сказали или сделали нечто такое, что демоны нарушили полученный приказ? Или же – им и велели его нарушить, если люди преступят некую черту?

Николай подумал: если бы в кабинете оказалась открыта хотя бы одна форточка, песчаная почва (И откуда они только взяли её в таком количестве⁈) уже давно попала бы внутрь. Но, с другой стороны, тогда обитатели особняка гораздо раньше уразумели бы, что их закапывают! Хотя – толку-то в этом было бы? Даже если бы они и заметили тот землепад, что накрыл дом, то как смогли бы эту напасть остановить? Протокол «Горгона», разработанный Скрябиным, требовал немалой подготовки. А что упрощенная его процедура не сработает – стало теперь яснее ясного.

Никто из тех, кто находился сейчас в кабинете князя Щербатова, не произносил ни слова. Даже Самсон Давыденко не пытался выматериться. И лишь глядел, как и остальные, на пространство за окном, которое заполняла теперь земля.

Но, наконец, заговорила Лара.

– И что это всё значит? – едва слышно спросила она.

Она стояла бок о бок с Николаем, крепко сжимая его ладонь.

– А значит это, что я – самонадеянный осёл, – прошептал бывший старший лейтенант госбезопасности.

Однако даже сам он собственных слов не расслышал, поскольку их перекрыл иной звук: оглушительный женский визг. И донесся он с той стороны дома, куда до этого ушла княгиня с дочерьми.

– Анастасия! Девочки! – Князь Григорий Алексеевич резко развернулся, отстраняясь от окна.

А затем – началось светопреставление.

3

Николай повернулся к дверям кабинета почти одновременно с Григорием Щербатовым. И крикнул:

– Оставайтесь здесь, князь! Я разберусь!

Но вот удержать Якова Скарятина он не успел: тот молнией выскочил за дверь, так что из коридора уже доносился его удаляющийся топот. Да и сам Николай подался к выходу, намереваясь последовать за Яковом Федоровичем в столовую, где явно возникли проблемы с лёгким ужином для гостей. Скрябин даже открыл уже рот, собираясь позвать с собой Мишу Кедрова – который, один из всех, знал на практике процедуру протокола «Горгона». Поскольку три года назад вместе с Николаем участвовал в изгнании демона, поселившегося в Московском художественном театре.

Но тут вдруг Самсон, позабыв начисто все приличия, разразился такой матерной тирадой, каких даже от него Николай никогда прежде не слышал. Скрябин снова развернулся к окнам кабинета – да так и застыл на месте. Ибо слой серовато-желтой земли больше не выглядел плотной пеленой, прилегавшей к стёклам. Он словно бы и вправду обратился в подобие жидкой субстанции, в которой висели – колыхаясь, как на волнах, – создания, уж точно не походившие на обитателей морских глубин.

В первый момент Николай решил даже: воздух в помещении отравлен, и он теперь галлюцинирует. Ибо картина, которая открывалась за оконными стёклами, не могла быть реальной – даже с учётом того, сколь нереально было всё, что происходило теперь. Он будто оказался перед стеклянным бассейном, в котором плавали, напоминая жуткие резиновые игрушки, скопления демонических тварей.

К са́мому стеклу припал безобразной глумливой рожей прежний знакомец Николая: раздуватель адского огня Ксафан – со своими тощими конечностями и острыми рожками на круглой башке. Но теперь и его подручных Скрябин сумел разглядеть во всей их красе!

Мелкие бесы, напоминавшие помесь жабы с летучей мышью, так и вились вокруг своего круглоголового предводителя. Да не просто вились! Перепончатыми серпообразными крыльями они метали в оконные стёкла всё новые и новые порции земли. И Николай понял, наконец, откуда она взялась в таком неимоверном количестве, что накрыла двухэтажный княжеский особняк. Эта земля, что находилась сейчас за оконными стёклами – она всего лишь имитировала ту, что имелась во дворе щербатовского дома. А, может, и вовсе не являлась землёй. Дьявол – величайший из обманщиков. И то вещество, которое сыпалось из-под крыльев летучих жаб, запросто могло быть какой-нибудь инфернальной перхотью, а то вовсе – демонскими экскрементами. И запас их у безобразных подручных Ксафана явно был неистощим. Скрябин предположил: то были демоны низшего, девятого чина – всего лишь находившиеся в услужении у круглоголового. Tentatores et insidiatores – искусители и злопыхатели – так именовали этих тварей, предназначение коих состояло в том, чтобы нападать на конкретных людей и вредить им.

«Ну, от них-то было бы избавиться не так уж трудно!» – подумал Николай, заметив, как всё это скопище мнимых летучих мышей слегка подалось назад, когда Самсон бесцеремонно выдал очередную порцию мата.

А затем – Скрябин вдруг увидел, что за спиной у Ксафана замаячило существо куда более крупное, чем сам круглоголовый демон: создание с туловищем волка, змеиным хвостом и головой ворона. При дыхании оно исторгало синеватое пламя. И в свете его в раскрытом клюве демона были отлично видны зубы! То ли волчьи, то собачьи. Причём, чтобы окончательно поглумиться над законами природы, все они являлись клыками – без какой-либо дифференциации. И пламя своё этот монстр изрыгал не впустую. Он направлял его на оконные стёкла; и, судя по тому, что контуры демонов за этой частью окна казались будто размытыми, стекло начинало уже плавиться от немыслимого адского жара.

Узников щербатовского особняка пока выручало лишь то, что рамы в окнах стояли двойные. Но – Николай видел в затемнённом окне отражения князя и своих друзей. И хорошо понимал, какая жуть пробирала их. Все они выглядели будто оцепеневшими: одинаково морщились, глядя на кривляние заоконных тварей, однако явно не в силах были отвести от них взгляд. Лара прижимала ко рту раскрытую ладонь. Князь Григорий, напротив, стоял, держа руки по швам; и было заметно, как часто и прерывисто он дышит. Миша Кедров отступил на полшага и тёр ладони одна о другую, словно испачкался в чём-то липком. Самсон продолжал едва слышно материться, но его при этом кадык его ходил ходуном: было понятно, что он то и дело сглатывает слюну.

И только Михаил Афанасьевич стоял более или менее спокойно. Да, он хмурился, чуть склонив голову к одному плечу, однако на тварей за окном взирал с таким выражением, с каким натуралист взирает диковинных представителей фауны, впервые им увиденных. «Он пытается их распознать! – подумал Николай. – Ведь наверняка же он изучал труды по демонологии, когда писал свой роман! Интересно, он догадался, кто такой этот новенький?»

Сам-то Скрябин отлично понял, кем был волк с вороновой головой, пытавшийся расплавить оконное стекло. Сюда заявился демон по имени Амон – тезка древнеегипетского бога. Из чего вывод напрашивался только один: некий консультант с копытом не ограничился одним лишь Ксафаном. Не постеснялся пригласить в Москву и других высокоранговых представителей инфернального царства.

И догадка Николая тут же нашла подтверждение.

Слева – с той стороны, где в княжьем доме должна была располагаться столовая – к окнам кабинета неспешно подплыло ещё одно создание. Оказавшееся настолько громадным, что поначалу Николай сумел рассмотреть лишь нижнюю его часть: четыре мохнатые лапы, покрытые густой чёрной шерстью. Формой они походили на тигриные, однако завершались раздвоенными копытами, как у быка. А потом зверь начал плавно спускаться вниз, и в поле зрения Николая попало сперва его чёрное туловище, затем – голова.

«Так вот почему дамы Щербатовы так кричали!..» – только и подумал бывший старший лейтенант госбезопасности.

Исполинское чрево парнокопытного демона выглядело раздутым, как у анаконды, проглотившей разом добрый десяток кроликов. Его гротескный детородный орган заставлял вспомнить античные статуи бога Приапа. Или, быть может, изображения легендарного критского быка, с которым совокуплялась Пасифая, жена царя Миноса. А башка инфернального зверя походила одновременно и на кошачью морду, и на голову ящерицы. Но этого было мало! На груди у существа белело совершенно человеческое лицо – на котором застыло выражение жадного сладострастия.

– Бегемот! – услышал Скрябин у себя за спиной потрясенный возглас Михаила Афанасьевича. – Так вот как этот демон выглядит в действительности!.. Пожалуй что, я сильно его приукрасил.

И Булгаков издал смешок, смысл которого наверняка понял один лишь Николай. Только он, единственный из присутствующих, читал рукопись романа Михаила Афанасьевича, которая до сего дня нигде опубликована не была. И возникало смутное сомнение: опубликуют ли её хоть когда-нибудь в Союзе ССР? Но – да: пронырливый черный котяра, который в романе Михаила Афанасьевича действовал, был куда симпатичные, чем то чудище, которое предстало сейчас их взорам. Однако Мастер идентифицировал его верно: то был демон по имени Бегемот.

Между тем князь Щербатов, который не порывался более никуда бежать, произнёс потрясенно:

– Пандемониум! Прямо как в «Потерянном рае» Мильтона!

С этими словами он рухнул в кресло, что стояло возле его письменного стола. Но так и не оторвал взгляда от оконных стекол, за которыми бесновалась нечисть. Скорее всего, Григорий Алексеевич уразумел, что спешить в столовую более нет смысла: те, кто так напугал его домочадцев, уже переместились сюда. Потому и бормотал сейчас по-английски строчку уже не из Мильтона, а из Шекспира:

– Hell is empty and all the devils are here!1

А Николай подумал: сейчас ему придется изрядно шокировать пожилого князя, любителя классической литературы.

– Вот что, Самсон, – сказал бывший старший лейтенант госбезопасности. – Сейчас ты заберешься на подоконник и откроешь форточку. Только одну – внутреннюю. Ту, что обращена на улицу, не трогай. А потом ты наберешь в лёгкие побольше воздуху. И начнешь так громко, как только сможешь, этих сволочей заоконных материть.

– Колька, ты в шутки решил пуститься, что ли? – возмутился Миша Кедров. – Вот уж сейчас…

Но тут же он перехватил взгляд своего друга и умолк на полуслове. Явно понял, что тот и не думал шутить. Да и у Давыденко сомнений на сей счёт, похоже, не возникло. Не задав ни единого вопроса, он подошёл к тому из окон, за которым виднелись глумливая морда Бегемота, взялся за оконную ручку и полез на подоконник.

– Что вы себе позволяете, господин Скрябин, в моём доме? – произнес князь Щербатов – но настолько вяло, что понятно было: свой вопрос он задаёт исключительно для проформы.

Сейчас владельца особняка в Копьёвском переулке явно волновало иное: он как завороженный глядел на мелких демонов, которые продолжали закапывать его дом.

Михаил же Афанасьевич лишь коротко кивнул, услышав, что сказал Скрябин. А вот Лара покачала головой – хотя и не подумала негодовать. Уж кто-кто, а она, написавшая в недавнем прошлом работу по инфернальной мифологии славянских народов, не могла не знать о поверьях, касавшихся матерной брани. Но сейчас в её эффективность, похоже, девушка ни в малейшей степени не верила.

– Я не думаю, что это… – начала было она говорить.

Но Николай быстро встал перед ней и поднес палец к губам. А когда Лариса примолкла, взял с письменного стола князя чистый лист бумаги и остро отточенный карандаш. Больше он не собирался ни слова произносить вслух.

Михаил Афанасьевич явно понял его намерение. Схватив Скрябина за локоть, он указал взглядом на окно и показал жестом: спрячьте то, что будете писать!

– И то верно… – пробормотал Николай, а затем развернул одно из кресел так, чтобы, сев в него, оказаться к окнам спиной.

Не стоило выяснять, знали эти твари русскую грамоту или нет.

И, пока Самсон, вставший на подоконник обеими ногами, оглушительно костерил демонов, осадивших княжеский дом, Скрябин скорописью делал записи. Точнее – писал инструкции. Он, как и Лариса, не рассчитывал на то, что столь примитивным способом – при помощи площадной брани – им удастся одолеть возникший за окнами пандемониум. Однако краем глаза Николай видел: мелкие бесы – tentatores et insidiatores – перестали подбрасывать новую землю к оконным стёклам. И теперь взмахивают своими перепончатыми крыльями примерно в полуметре от них. Да и три их руководителя – Ксафан, Амон и Бегемот – чуть поддались назад. И вид у них был такой, будто перед ними оказалась лужа нечистот, в которую они боятся наступить.

Да, Николай Скрябин осознавал: скорее всего, смущать демонов нецензурная брань будет недолго. Даже бесовские твари быстро ко всему приспосабливаются – не только люди. Но ему, чтобы реализовать его план, требовалась всего лишь небольшая временна́я фора. И он всем сердцем надеялся, что сумеет её получить.

1 «Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!» (англ.). У. Шекспир. «Буря». Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

Глава XIV
Прорыв

Август 1806 года. Москва

1

Николай Скрябин понимал, что с подготовкой всего необходимого для их операции лучше других справился бы Миша Кедров. Ведь он, как-никак, уже участвовал раньше в подобном эксперименте. Однако действовать пришлось иначе. По инструкции, князю Щербатову надлежало показать Самсону, где можно взять зеркало подходящих размеров – благо, таковое в особняке имелось. И даже не в единственном числе. А Давыденко должен был вскоре прекратить своё непарламентское выступление – иначе план Скрябина не удалось бы реализовать. Ларе же и Михаилу Афанасьевичу предстояло кое-что сделать, не покидая кабинет князя Григория. И они заверили Николая, что справятся – хоть, конечно, трактата Агриппы Неттесгеймского у них под рукой не имелось.

Сам же Скрябин шёл сейчас вместе со своим другом по протяженному коридору щербатовского особняка – от княжьего кабинета к столовой. Откуда явственно доносилось взволнованные голоса: несколько – женских, и единственный – мужской. Яков Скарятин и те дамы, что находились рядом с ним, явно не планировали прибегать к бесшумным способам общения. В отличие от Николая и Миши.

Коридор в щербатовском особняке освещался скудно: в настенных канделябрах горело по одной свече, а сами канделябры отстояли один от другого шагов на пять-шесть. Оказавшись в заточении, Щербатовы, похоже, взялись экономить свечи. Но друзьям и такого освещения хватало. Главное было – не выдать своего приближения. И они шли теперь: Николай – впереди, Миша – на расстоянии вытянутой руки позади него, – укороченными шагами, ставя ноги с носка на пятку. Они не знали, не заскрипит ли под ними какая половица. Так что идти приходилось медленно, перенося тяжесть тела на опорную ногу лишь после того, как очередная доска пола покажет себя надёжной.

Пистолет был при себе у одного лишь Скрябина; Мишин «ТТ» так и остался к Талызина-второго. Но Николай своё оружие даже не извлекал из кобуры. Эффекта оно сейчас не произвело бы никакого, а руки следовало держать свободными.

Самсон и князь Григорий ушли по коридору в противоположном направлении. Тоже – безмолвно, однако и не таясь особенно. Николай в своих инструкциях и не требовал от них, чтобы они скрывали свои передвижения. Заоконные твари всё равно услышали бы, как снимают со стены и перетаскивают на новое место зеркало. И вразрез с планами Николая это не шло.

Но и Давыденко с князем, хоть и скрылись быстро в одной из дальних комнат, наверняка успели уловить в коридоре то же самое, что ощущали теперь Скрябин и Кедров. Воздух казался им застоявшимся, словно шли они по древнему сводчатому терему, где веками никто не обитал. От настенных канделябров свет исходил не желтоватый, как ему полагалось бы, а какой-то серовато-зелёный, будто от болотных гнилушек. И вместо тепла его, казалось, сопровождала промозглая сырость. А нагар на каждой из свечек выглядел похожим на копну седоватых волос, принадлежащих каким-то злосчастным гномам – чьи головы садистки сжигали теперь прямо у них на плечах.

Скрябин вполне отдавал себя отчёт, что вся эта белиберда ему лишь мерещится. Демонические искусители и злопыхатели способны были и не такие иллюзии создавать! Однако то, что они не поленились навести подобный морок в коридоре особняка, заставляло задуматься. Инферналы явно приняли меры предосторожности – на случай появления нежданных гостей.

Николай, не оборачиваясь к другу и продолжая идти, указал на себя, после чего приложил к глазам ладонь, а затем ткнул пальцем за спину, где находился Мишка, и на мгновение приставил к уху ладонь. Что означало: я смотрю, а ты слушай. Он не сомневался, что Кедров его поймёт: им двоим и прежде не раз доводилось общаться при помощи жестов. Потому Николай и взял именно его с собой. Другое дело: что позволили бы им двоим увидеть и услышать? И, главное, принесла ли их скрытность хоть какие-то плоды? Не понапрасну ли они крались теперь, напоминая двух охотников на крупную дичь? И не окажутся ли они сами в роли добычи, если…

Но додумать эту мысль Николай не успел: Мишка вдруг схватил его за рукав сюртука. Так что левая рука Скрябина, недавно задетая пулей, отозвалась болью. А Кедров между тем указал на потолок – так, чтобы это увидел Николай. И тот, вскинув голову, мгновенно и сам уловил звуки, которые услышал Мишка. Тихое непрерывное шуршание доносилось оттуда, где должен был находиться чердак двухэтажного особняка.

Означать это могло только одно: адские землекопы сумели уже полностью похоронить щербатовский дом под слоем песчаной почвы. И, надо думать, через слуховые окна она попадала теперь на чердак. Николай представил, какое зрелище будет ждать жителей Копьёвского переулка, когда рассветет: на месте княжеской усадьбы они обнаружат подобие скифского погребального кургана. И, подумав об этом, Скрябин ощутил, что вот-вот расхохочется. Сдержаться ему удалось с колоссальным трудом. Он лишь потому сумел это сделать, что опасался напугать своего друга, который непременно решил бы: он, Николай Скрябин, тронулся умом. И только во вторую очередь Скрябину пришло соображение, что громкий звук может выдать их местоположение инфернальным тварям.

«Что же всё-таки сказал такого Яков Скарятин, чтобы нас всех решили закопать заживо?» – снова промелькнул в голове у Николая вопрос.

Он и князю Щербатову его задал – написав на листке бумаги – прежде чем Григорий Алексеевич вместе с Самсоном покинул кабинет. Но Щербатов лишь плечами пожал: дескать, понятия не имею. А потом ещё раз поглядел на листок, переданный ему Николаем, и брови князя приподнялись в удивлении. «Ну, ясно, – только и подумал Скрябин. – Я в дореволюционной орфографии не силён. Представляю, сколько я наделал ошибок!»

Однако сейчас о подобных пустяках смешно было переживать. И даже шелест земли на чердаке – это было не самое важное. Николай опустил голову и указал другу на двери столовой, голоса за которыми вдруг стихли. И они двое снова двинулись туда – ступая уже куда более поспешно. Они и так потеряли уже непозволительно много времени. Да и скрип половиц под их ногами вряд ли уловило бы даже демонское ухо – сквозь однообразный шорох сыпавшейся земли.

2

Михаил Афанасьевич Булгаков, который не стал бы ругаться матом, даже если бы потолок свалился ему на голову, всё же вынужден был признать: безобразный монолог Давыденко худо-бедно сдерживал метателей земли. А теперь, когда Самсон отправился вместе с князем Григорием выполнять поручение Скрябина, заоконные твари будто с цепи сорвались. И он сам, и Лариса Рязанцева, вдвоём с которой они остались в княжьем кабинете, отлично видели, что происходит со стёклами: то, что обращено было на улицу, уже частично растворилось усилиями волка-ворона Амона. И теперь сквозь круглое отверстие с оплавленными краями, напоминавшее корабельный иллюминатор, земля сыпалась в пространство меж оконными рамами. Тогда как Амон (демон, не древнеегипетский бог) перебрался куда-то в сторону. К соседнему окну, надо думать.

Ни у Михаила Афанасьевича, ни у Лары не было возможности даже посмотреть в ту сторону, дабы разглядеть, что там происходит. При свете единственного канделябра, при дерганом освещении, которое давало колеблющееся пламя свечей, они гусиными перьями наносили изображения на листы белой бумаги. И, даже если бы земля начала заполнять саму комнату, они не смогли бы отвлечься от своего занятия. Слишком большой сосредоточенности оно требовало. А ещё – приходилось всеми силами стараться, чтобы не посадить на бумагу кляксу.

– Лучше бы Коля разрешил нам использовать карандаши, – едва разжимая губы, проговорила Лариса.

Видно было, как нелегко даётся ей обращение с гусиным пером и чернильницей. А Скрябин ещё и потребовал, чтобы они использовали не какие-нибудь, а красные чернила. Даже странно, что таковые у князя нашлись! И теперь возникало впечатление, что они не на бумаге делают рисунки, а расцарапывают в кровь чью-то кожу.

– Карандашные символы не получились бы достаточно яркими, – не поднимая головы, сказал Михаил Афанасьевич.

Оба они положили свои листы бумаги на раскрытые фолианты, позаимствованные из книжного шкафа князя Григория. И прятали за их обложками свои диковинные рисунки, как отличники-гимназисты прячут решенные задачи во время контрольных. Помогало ли это соблюсти секретность, когда сквозь окна за ними следили твари из преисподней? Булгаков понятия не имел. И только думал со странной в этих обстоятельствах язвительностью: позвать бы сейчас сюда всех господ большевиков, которые утверждали, что преисподней не существует вовсе!

Те символы, которым надлежало быть яркими, Михаил Афанасьевич и Лариса вынуждены были воспроизводить без надежного образца. Девушка утверждала, что помнит изображения, которые имелись в трактате Агриппы Неттесгеймского. Она сделала даже приписку на листе с инструкциями, которые оставил им Скрябин: Пентаграмма из книги Агриппы – почти такая же, как в «Ключах Соломона». Поэтому самая сложная часть работы легла именно на Лару. Сам же Булгаков лишь копировал то, что наносила на бумагу она. Ведь символы эти отчего-то требовались Николаю Скрябину в двух экземплярах.

Михаил Афанасьевич, аккуратно водил гусиным пером по бумаге, думал: быть может, молодой человек планирует разместить листы с пентаграммами по обеим сторонам от большого зеркала? Расположить их так, как располагают зажженные свечи во время пресловутого страшного гадания? Но тут размышления его прервались: их с Ларисой Рязанцевой будто отдёрнуло что-то от рисования чернилами. И они, одновременно подняв головы, поглядели в сторону окон.

Желтовато-серая почва всё ещё сыпалась в просвет, образованный дыханием Амона. Но поток её становится всё более иссякающим, как струйка наполнителя песочных часов, верхний конус которых уже почти опустел. А сами метатели земли, как и старшие демоны, что руководили ими, больше не мельтешили за окнами.

– Они ушли отсюда, – тихо произнесла Лара.

И Михаил Афанасьевич подумал: девушка, как и он сам, отлично понимает, куда адские землекопы могли направиться. Точнее – направились почти наверняка.

3

Двери в столовую оказались прикрыты неплотно. То ли Якову Скарятину, когда он забегал внутрь, хватило ума оставить между ними узкую щель. То ли, напротив: он захлопнул двери с такой силой, что они слегка разошлись. И Николай решил: пожалуй, второй вариант – более вероятный.

Он жестом показал другу: стой, жди. А сам припал одним глазом к дверному зазору. И тотчас понял, почему в княжьей столовой смолкли разом все голоса. Он бы и сам запросто мог бы лишиться дара речи от такого зрелища, если бы проект «Ярополк» не отучил его удивляться.

До этого, в кабинете князя Григория, шторы были отодвинуты полностью. Князь, по случаю осадного положения, явно предпочитал использовать дневной свет вместо свечей – столько времени, сколько это было возможно. Но княгиня Анастасия Николаевна не собиралась, похоже, отказываться даже от иллюзорного уюта для своей столовой. Так что здесь зелёные бархатные портьеры на окнах раздвинули только наполовину. И это делало зрелище, что открывалось сейчас за ними, ещё более диким и фантасмагоричным.

Николаю в первый момент показалось: на стеклах первого их трех окон, что имелись в столовой, возник некий радужный налёт. Который не только переливался всеми цветами спектра, но и волнообразно колыхался, как колышется бензиновая плёнка на поверхности большой лужи. И лишь через четверть минуты Скрябин уразумел: здесь происходит всё то же самое, что давеча – в кабинете князя: оконное стекло плавится. Однако обстоятельства этого плавления тут были совершенно иными!

В пространстве, обрамленном оконными шторами, виднелась одна только воронова голова огнедышащего Амона. И клюв его был раскрыт не настолько широко, чтобы в нем были видны чудовищные клыки. Так что, хотя демон и выдувал раскалённый воздух, для людей, находившихся в столовой, это зрелище должно было выглядеть не столько страшным, сколько диковинным. Скрябин подумал, что Амон напоминает сейчас бога горячего южного ветра Нота с какой-нибудь древнегреческой амфоры. Пускай того изображали хоть и с птичьими крыльями, но с человеческой головой. И этот псевдо-Нот явно оказался не лыком шит: своё раскаленное дыхание он направлял именно на стекло того окна, вторые рамы на котором не были закрыты. Очевидно, слуги князя регулярно проветривали столовую, чтобы запахи еды здесь не застаивались. И жарким летом не стали закрывать после проветривания вторые рамы.