Текст книги "Командор (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава VI
Заговорщики

11–12 (24) марта 1801 года. Санкт-Петербург

1

Март 1801 года выдался в Петербурге сырым и промозглым настолько, что даже старожилы качали головами: такой скверной погоды в начале весны припомнить они не могли. Мало того, что днями напролет сыпал снег с дождем, так еще и начались какие-то диковинно ранние весенние грозы. Почти каждую ночь над городом громыхало так, словно гигантская старая телега катилась с горы. А по черно-сизому небу зигзагами разбегались устрашающего вида молнии.

Впрочем, петербуржские остряки мгновенно нашли объяснение этому природному феномену. Воздух в столице настолько наэлектризован, говорили они, что ничего иного, кроме грозы, ждать не приходится. И выдерживали, произнеся это, значительную паузу. Что все они при этом подразумевали – нетрудно было догадаться. А Петру Александровичу Талызину, обладателю изготовленной на заказ шпаги с его инициалами на клинке и с Аннинским крестом на эфесе, строить догадки и вовсе не требовалось: он сам был одним из участников того, что подразумевалось.

Сам себе Петр Талызин говорил: он был не только генерал-лейтенантом и командиром лейб-гвардии Преображенского полка, но еще и командором Мальтийского ордена Святого Иоанна Иерусалимского. И, в обмен на право передавать командорство своим собственным наследникам, он дал клятву: при любых обстоятельствах защищать наследника Российского престола. То есть, цесаревича Александра Павловича, благополучию коего столь явно угрожали деяния его собственного отца. И Петр Александрович предпочитал думать, что стал одним из главных организаторов заговора именно из-за этого. А не потому, что ему опротивело наблюдать, как величие Империи, во имя которого столько лет трудилась государыня Екатерина Алексеевна, обращает в ничто её малоумный сын.

«Императору Павлу не причинят вреда – всего лишь убедят его отречься от престола», – говорил Талызин себе – великолепно осознавая, что сам себя обманывает. Павел сумел сделать то, что удавалось мало кому из российских самодержцев: сплотить представителей всех слоев и сословий империи. Но не в порыве любви или патриотизма, а в едином порыве жгучей неприязни. А уж в столице императора пылко проклинали все: от князей до лакеев, от купцов первой гильдии до извозчиков, от куртизанок до кухарок. Смешно было даже предположить, что хоть кто-то станет переживать о том, как бы Павлу Петровичу не причинили вреда. Только об этом вреде все и грезили.

И как же легко – позорно легко – было позабыть о данной императору присяге, когда все вокруг только и мечтали, как бы избавиться от коронованного сумасброда. Один только его договор о континентальной блокаде Англии чего стоил! В декабре минувшего, 1800 года, российский император заключил соглашение с королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом Третьим, шведским королем Густавом Четвертым и датским монархом Христианом Седьмым (предположительно – душевнобольным) о том, чтобы им всем придерживаться в отношении Англии вооруженного нейтралитета. И запретить поставку туда всех товаров. То есть, Павел Петрович фактически подыграл неуемному корсиканцу Буонапарте, для которого Туманный Альбион был как кость в горле.

А в начале уже нынешнего, 1801 года, была и вовсе затеяна диковинная и самоубийственная кампания: поход Войска Донского на Туркестан. С тем, чтобы оттуда двинуться далее – в Индию. Императора-стратега, похоже, ничуть не тревожило то обстоятельство, что у казаков нет ни надлежащей экипировки для подобного предприятия, ни проверенной карты азиатских территорий, по которым они должны будут перемещаться, ни – уж тем более – плана военных действий!

Так что Петру Александровичу и стараться-то особо не пришлось. В столице нашлось множество людей, которых не то, что легко было вовлечь в заговор – они рады были и сами вовлечь в него господина Талызина.

И квартира его в Преображенских казармах на Большой Миллионной улице как бы сама собой превратилась в штаб заговорщиков. Оттого-то теперь великолепно обставленную столовую Петра Александровича и заполняли многочисленные шумные гости.

2

Первоначально дело предполагалось свершить после Пасхи, которая в 1801 году была ранней и выпадала на 24 марта по юлианскому календарю. Затем дату переменили на 15 марта. Но участникам заговора казалось, что и тогда будет уже слишком поздно. И – было принято окончательное решение: ночь с 11 на 12 марта. Нынешняя ночь.

Перемены в планах были вызваны отнюдь не мистицизмом заговорщиков, помнивших о мартовских идах и дате убийства Юлия Цезаря. Нет, всё обстояло куда прозаичнее: слухи о грядущем событии уже разошлись по столице. И в умах горожан поселилась непоколебимая уверенность, что ненавистный властитель будет со дня на день свергнут. Возбуждение, предвкушение, ожидание чего-то великого, что должно вот-вот свершиться – все эти чувства не просто наполняли сердца, но и составляли основную тему чуть ли не всех разговоров, что велись в столице. И каждый дополнительный день промедления чреват был тем, что самый недальновидный из всех российских государей всё же додумается принять какие-нибудь меры. И участники затеваемого дела будут переправлены из своих кабинетов, салонов и офицерских казарм в места куда менее комфортабельные – вроде Алексеевского равелина Петропавловской крепости.

Впрочем, Талызин полагал: в полной мере осознать опасность своего положения его друзья-заговорщики не могли. Все они почитали себя людьми сказочно удачливыми и не ожидали никаких каверз от Фортуны, которая всегда щедро осыпа́ла их своими милостями. Да и сам Петр Талызин был не меньшим баловнем судьбы, чем его сотоварищи. В свои тридцать четыре года он считался одним из самых блестящих военных не только в столице, но и во всей империи. Петр Александрович знал, что одни им восхищаются – в основном благодаря его богатству и щедрости. А другие – из-за того же самого – до смерти завидуют ему. Но ни чужое восхищение, ни чужая зависть не задевали его сердца. Разве что, тешили его самолюбие. Талызин понимал: все последние пятнадцать лет он только и занимался тем, что потакал своим амбициям, ожидая, что это принесет ему если не счастье, то хотя бы удовлетворение.

Когда семнадцатилетним юношей он вместе со старшим братом Степаном вернулся из Германии – из военной школы в Штутгарте, – то оба они сразу поступили на службу в лейб-гвардии Измайловский полк. А затем пути их разошлись. В 1788 году началась русско-шведская война – поскольку шведы, поддерживаемые англичанами, попытались вернуть себе территории, отвоеванные у них при Петре Первом и Елизавете Петровне. И Степан Талызин, получивший перевод в Белорусский егерский корпус, отправился на театр военных действий. С этим же корпусом он принял участие в русско-турецкой войне, сражался под стенами Измаила и был награжден Георгиевским крестом.

А Петр, его младший брат, остался в Санкт-Петербурге: не получил разрешения идти воевать. «Бодливой корове Бог рог не дает», – высказалась по этому поводу его матушка. Но – зато Петр Талызин начал с легкостью, будто играючи, продвигаться по службе. В двадцать лет – поручик, в двадцать четыре – капитан, в тридцать лет он был произведен в генерал-майоры, а на эфесе его шпаги появился Аннинский крест 1-й степени. Этой награды Петр Александрович был удостоен первым из всех офицеров гвардии в день восшествия на престол Павла Петровича, поскольку именно он стоял тогда в Зимнем дворце в карауле – и поспешил поздравить новоиспеченного императора.

Какая ирония! Особенно если учесть, что все эти ступени карьерной лестницы, все эти персоны, которые Петр Александрович примерял на себя, будто одежду с чужого плеча, в действительности ничего не значили для него. Он был авантюристом – до последних закоулков ума и души. И обладал такими способностями и дарованиями, которых люди, находящиеся в здравом уме, даже и вообразить себе не могли. Тесно и душно было ему в лейб-гвардии. Но и расстаться с ней, выйти в отставку – значило бы выставить себя чудаком и неудачником. А уж этого он делать никак не желал.

Так, пожалуй, господин Талызин дослужился бы и до фельдмаршала. Однако тут в его жизни стали происходить оказии.

В результате первой из них на руке его появился массивный золотой перстень с изображениями циркуля и наугольника – символов принадлежности к братству франкмасонов. Да и последовавшие за этим оказии оказались прямо связаны с вступлением гвардейского генерала в ряды вольных каменщиков. Среди тех, с кем он свел знакомство в ложе, были военный генерал-губернатор Санкт-Петербурга граф Петр Алексеевич фон дер Пален, генерал-лейтенант в отставке барон Леонтий Леонтьевич Беннигсен, а также – племянник еще одного знаменитого масона, Никиты Ивановича Панина (бывшего воспитателем цесаревича Павла), сам не менее знаменитый: граф Никита Петрович Панин. Который моментально счёл Петра Талызина бесценным союзником в том деле, которое его, Никиту Петровича, более всего занимало. А поглощало все силы его в то время лишь одно: устранение с престола осточертевшего всем безумца.

И Петру Александровичу Талызину замысел графа Панина представлялся единственным выходом из того чудовищного положения, в котором все они оказались. Шутка ли: наказывать офицеров палками, ссылать в Сибирь всех подряд за одну только неправильную форму одежды, да ещё и грезить о союзе с Французской республикой!

С подачи Панина возникла у Петра Александровича и третья оказия: в апреле 1799-го года тридцатидвухлетний Талызин был пожалован в генерал-лейтенанты и назначен командиром Преображенского полка. Того, который составлял цвет, красу и гордость императорской гвардии, и – так уж получилось, – почти сплошь состоял из фрондеров, только и мечтавших, что о дворцовом перевороте.

Так что не было ничего диковинного в том, что сам Петр Александрович сделался главным координатором грядущего действа.

И Талызин хорошо понимал: пути к отступлению для него и его сотоварищей отрезаны. Так что вечером 11 марта 1801 года все сомнения и угрызения совести были не то, что отодвинуты Петром Александровичем на второй план – они оказались перемещены в какую-то совершенно другую реальность, ничего общего не имевшую с тем восторгом и вдохновенным могуществом, которые вопреки всему испытывал генерал-лейтенант Талызин. Он ощущал себя охотником, который собрался бить не птицу и не мелкую дичь, а вышел с одной лишь рогатиной против медведя или вепря.

Несомненно, так же видели ситуацию и все те, кто съехался в тот вечер ужинать на квартиру Талызина. Их было не менее полусотни – молодых мужчин с горячечным румянцем на лицах и с неестественным блеском в глазах. То и дело раздавалось хлопанье вылетавших из бутылок с шампанским пробок, звенели хрустальные фужеры, и уже не менее трех-четырех раз собравшиеся пили «здоровье хозяина».

Веселье чуть приутихло лишь на несколько минут, около полуночи, когда на талызинскую квартиру прибыл новый гость: граф Пален, пятидесяти пяти лет от роду, петербургский военный губернатор. Ли́ца гуляк сделались почти торжественно серьезными, когда он вошел в обеденную залу – человек, о котором все думали: именно он стоит во главе предприятия. Петр Александрович Талызин мог бы при желании развеять это заблуждение, но, уж конечно, делать этого не собирался.

– За нового императора! – провозгласил Пален, как только ему, скинувшему с плеч мокрый от мартовского дождя плащ, поднесли бокал шампанского.

Пить, впрочем, граф не стал – только пригубил вино, оглядывая собравшихся своим острым и проницательным, как у матерого лиса, взглядом.

И гул голосов, до этого наполнявший дом, показался Талызину легким шумком в сравнении с тем, что началось после произнесенного Паленом тоста! Все гости разом начали кричать, задавать вопросы, скандировать что-то – наседая друг на друга, перебивая один другого и едва слыша самих себя. Петру Александровичу в этом гвалте удавалось разбирать лишь отдельные фразы:

– Надо вовсе низвергнуть всю императорскую фамилию! – Это кричал Николай Бибиков, подполковник Измайловского полка. «Вот уж кто точно кончит каторгой», – подумал при этой его эскападе Петр Александрович.

– Я составил манифест, написал, что государь тяжело заболел, и отрекается от престола в пользу великого князя Александра Павловича. Надо, чтобы Павел его подписал, – громко вещал статс-секретарь Дмитрий Прокофьевич Трощинский.

А между тем кое-кто уже успел шепнуть Талызину, что статс-секретарь заготовил два манифеста: один – тот, о котором он говорил, а другой – от имени императора Павла, где извещалось о провале попытки государственного переворота.

– А что мы станем делать, если император не согласится отречься? – вопрошал Беннигсен; поймав взгляд Талызина, Леонтий Леонтьевич на миг потупился.

– On ne fait pas d’omelette sans casser des œufs. – «Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц».

Петр Александрович узнал великолепный французский выговор черноглазого красавца – князя Платона Зубова. Его, бывшего фаворита государыни Екатерины, император Павел поначалу обласкал. Но затем подверг унизительной опале: взыскал с Платона Александровича пятьдесят тысяч рублей, растраченных им во время пребывания в должности генерала-фельдцейхмейстера – главного начальника артиллерии, отобрал в пользу казны его имения, а затем еще и выслал светлейшего князя за границу. Потом, правда, имения князю возвратили и дозволили вернуться в Санкт-Петербург. Однако Талызин не сомневался: Платон Зубов имел на императора огромный зуб. И, будь Павел Петрович хоть чуть-чуть подальновиднее, он бы и близко к столице князя не подпустил.

Впрочем, слушал эти разговоры Талызин вполуха. Он встал у окна, пытаясь сквозь моросящий дождь разглядеть хоть что-то. И стоял недвижно до тех пор, пока до него не донесся цокот копыт по брусчатке, замедлившийся возле арки, ведущей во внутренний двор Преображенских казарм. Затем раздался стук сапог: кто-то, выскочив из кареты, вбежал во двор.

Торопливо, ни на кого не глядя, Талызин вышел на лестничную площадку и спустился на первый этаж. Там, во мраке подъезда, разгоняемом светом единственного прикрепленного к стене фонаря, он имел короткий разговор со своим только что вернувшимся посланцем: молодым офицером его полка.

– Сведения надёжные? – спросил он, дослушав нарочного.

– Увы, да. – Молодой человек глянул на него виновато. – Простите, что не смог добыть известий получше, ваше высокопревосходительство!

Петр Александрович только рукой взмахнул. И, отпустив своего порученца, быстро поднялся по лестнице, вернулся в свою квартиру: снова вошел в столовую. Гомон и возбуждение там не стихали. И генерал-лейтенант, растолкав локтями почти не замечавших его гостей, пробрался к графу фон дер Палену и встал подле него.

3

– Пора выступать, – проговорил Талызин, приблизив губы к самому уху графа.

– Что вы, голубчик! – На лисьем лице Палена выразилось неподдельное изумление. – Вы не хуже меня знаете, как укреплен Михайловский замок! Надо ждать подкрепления.

– Подкрепления не будет. – Разговаривая с графом, Талызин оглядывал ряды заговорщиков: почти все – офицеры и генералы, и почти все – вусмерть пьяны. – Депрерадович с батальоном семеновцев уже двинулся к Михайловскому замку, но – участвовать в нашем деле он не особенно жаждет. Так что я вам гарантирую: он окажется там, когда всё будет уже кончено. Гусар переманить на нашу сторону не удалось, вы сами это знаете – раз уж устроили дело так, чтобы Кологривова, их командира, посадили под арест.

Пален впился в Талызина испытующим взглядом, но не спросил, откуда ему это известно. Однако сведения о Кологривове являлись верными: тот был безраздельно предан Павлу, склонить его к заговору оказалось невозможно, и оставалось только одно: сделать так, чтобы он не смог вмешаться.

А Талызин между тем продолжал:

– Измайловцы и кавалергарды тоже не на нашей стороне. Я только что получил о том известие.

– И они отказались? – Пален в ужасе отшатнулся от Петра Александровича. – Так надо всё отменить, переиграть…

– Переигрывать поздно: уже завтра о нашем ужине будет знать весь Петербург, а следующую ночь мы с вами встретим в Петропавловской крепости. Просто чудо, что до сих пор на нас никто не донес: лакеи, к примеру, слышали каждое наше слово. Хотя, возможно, они считают, что господа просто выпили лишнего и теперь несут всякую чушь.

– Но как же мы выступим? – слабо проговорил граф. – С какими силами?

Храбрый военный, георгиевский кавалер, сражавшийся с турками, Петр Алексеевич фон дер Пален выглядел в этот миг так, словно его хлестнули по спине ямщицким кнутом. И он весь сжался и напрягся, словно бы ожидая нового удара.

– Я возьму лейб-гренадерский батальон Преображенского полка. Мы займем наружные входы и выходы. Мой человек, поручик Марин, командует внутренним караулом в замке. Его тридцать подчиненных окажут нам содействие. Ну, или, по крайней мере, не станут противодействовать…

– А как мы внутрь попадем?

– Об этом не беспокойтесь. Александр Аргамаков, тоже из моих преображенцев, несет в замке обязанности плац-адъютанта. Он должен предупреждать государя о любом чрезвычайном событии, происходящем в столице, скажем, о пожаре или мятеже. – При последнем слове Талызин не выдержал и, несмотря на всю серьезность момента, усмехнулся. – Для Аргамакова подъемный мост Михайловского замка опустят, не сомневайтесь. И он проведет, кого нужно, прямо в спальню императора.

Между тем к Палену и Талызину – видя по их лицам, что разговор идет нешуточный, – стали подтягиваться и другие участники заговора: сначала – братья Платон и Николай Зубовы; затем – разгоряченный, с багровой физиономией Беннигсен; после него – штабс-капитан лейб-гвардии Измайловского полка Яков Скарятин. Этот последний был знакомцем Талызина еще по прежнему месту службы и относился к нему с таким почитанием, почти – благоговением, что Петр Александрович даже чувствовал себя неловко в его присутствии. Скарятин был невысок ростом, обладал бледным продолговатым лицом, не лишенным, правда, некоторой приятности, а в его светло-голубых, слегка навыкате, глазах, вечно читалось удивление.

«Яша-то что здесь делает?» – успел подумать Петр Александрович; он не помнил, чтобы приглашал Скарятина сегодня на вечер в гости. Но тотчас за Скарятиным к Талызину подошли еще двое: артиллерийский полковник Татаринов и отставленный от службы подполковник Кирасирского полка де Герцфельдт. Они заговорили с Петром Александровичем, отвлекли, и он у Скарятина так ничего и не спросил. Только мимоходом отметил, что на молодого измайловца как-то загадочно поглядел князь Платон Зубов. Во взгляде этом словно бы читалось ожидание чего-то важного.

И, наконец, к небольшой компании приблизился, вихляя бедрами, князь Яшвиль: обладатель репутации такого рода, что все остальные заговорщики – почти непроизвольно – от него отодвинулись.

Талызин повторил еще раз то же самое, что до этого говорил Палену. И на сей раз не получил в ответ никаких опасений или сомнений – слишком пьяны были все подошедшие. Так что генерал-лейтенант повернулся к графу – ожидая его сло́ва и уже догадываясь, что именно тот скажет.

– Ну, так. – Пален, изображая раздумье, потер лоб. – Нам надо разделиться. Одну группу поведу я, другую… – Беннигсен и братья Зубовы одновременно выступили вперед, так что граф удовлетворенно кивнул: – Другую – Платон Александрович, Николай Александрович и Леонтий Леонтьевич. Я со своим отрядом подойду к замку спереди, со стороны Воскресенских ворот, и мы, в случае надобности, ворвемся в главный подъезд. – («Да, уж вы, граф, ворветесь», – подумал про себя Талызин). – Князья Зубовы и барон Беннигсен двинутся к Рождественским воротам – к подъемному мосту, и проникнут внутрь. А генерал Талызин со своим батальоном пойдет к замку через парк, чтобы охранять наружные входы и выходы.

Вот так и вышло, что уже четверть часа спустя граф Пален с тринадцатью заговорщиками из числа гостей Талызина вышел из дома на Миллионной и двинулся к Зимнему дворцу – с тем, чтобы потом выйти на Невский проспект. Так, кружным путем, через Садовую улицу, он собирался вести свой отряд к главным, Воскресенским воротам Михайловского замка.

Братья Зубовы, Беннигсен (и с ними – двадцать шесть человек впридачу) зашагали по Миллионной улице к Лебяжьей канавке, дабы затем по аллеям Летнего сада скрытно добраться до ведущего к замку моста через Мойку.

А сам Талызин, как и обещал, повел за собой лейб-гренадерский батальон. Они двинулись к Михайловскому замку по набережной Мойки.

Но перед тем случился еще один эпизод – незначительный, как в тот момент показалось Петру Александровичу. Покидая обеденную залу, тот отметил мысленно, что человек десять-пятнадцать из тех, кто пришел к нему накануне, остались спать – кто на диванах, а кто и прямо на полу, поскольку добудиться их не было никакой возможности. Повсюду: на столах, на стульях, даже на подоконниках – громоздились пустые бутылки, опорожненные или разбитые бокалы, и неаппетитные остатки трапезы, всего несколько часов назад приготовленной лучшими кулинарами столицы. Талызин поискал взглядом среди перепившихся гуляк Скарятина – надеясь, что тот просто не сможет пойти к Михайловскому замку. Но – Яша внезапно появился у него за спиной и начал что-то взволнованно и сбивчиво говорить. Талызин уловил только, что речь о каком-то приглашении, но кто кого приглашал, и куда – уразуметь не сумел.

– Вы, штабс-капитан, шли бы лучше домой! – произнес он сухо – хотя обычно обращался к Якову Скарятину совсем в другом тоне и на «ты»; да и упоминание штабс-капитанского звания – в которое молодой человек был произведен лишь пару месяцев назад – прозвучало почти насмешкой.

– Нет, но как же… – заговорил было Яша: вновь попробовал объяснить что-то Петру Александровичу.

Но тут мимо них толпой двинулись к выходу на улицу те, кто составил группу Беннигсена. И Скарятин моментально присоединился к ним – оставил попытки переговорить с бывшим командиром.

Петр Александрович скривился, как от зубной боли. Дело, которое им всем предстояло совершить сегодня, было чревато погибелью для них всех. Но сам он хотя бы знал, почему решил в нем участвовать. А вот насчет Яши у него такой уверенности и близко не было. Тот вполне мог ввязаться в предприятие лишь для того, чтобы произвести впечатление на него, генерал-лейтенанта Талызина.

Как оказалось, в этом Петр Александрович ошибся. Но, когда он это выяснил, изменить что-либо уже не представлялось возможным.