Текст книги "Командор (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Тот, кто для участников отряда «Янус» был Талызиным-первым, как раз в этот момент заметил, что его двойник уснул, растянувшись на земле. И что во сне тот хмурится, так что лоб его пересекает глубокая вертикальная складка. А кистью правой руки делает странные, затрудненные вращательные движения – как будто ему снится, что он размешивает ложкой чрезвычайно густой кисель. Но – будить своего «второго номера» Талызин-первый не стал. Решил: пускай тот поспит, покуда не появятся гости из настоящей Москвы.

4

Тот Петр Александрович, который был подданным Российской империи и никогда не жил в СССР, провалился в сон, будто в бочку со смолой. И ему виделся кошмар, который, был, несомненно, самым отвратительным и самым детально-натуралистическим из всех, что случались в его жизни.

Талызину снилось, что в глаз ему попала соринка; вот только глаз этот располагался не там, где ему положено было быть. То есть, не в глазнице, справа или слева от переносицы, а высоко над переносицей, в геометрическом центре лба Петра Александровича. Там, где, по мнению индийских метафизиков, находится аджна-чакра: тонкий физиологический центр элементов разума, третий глаз человека – у всех нормальных людей, однако, невидимый.

Вначале Талызин изо всех сил тер этот вылезший наружу глаз пальцами. Затем пустил в ход носовой платок, откуда-то появившийся в его руках. А под конец плеснул в свой третий глаз горячим чаем из чашки (когда всё происходило, Петр Александрович завтракал в столовой господского дома у себя в подмосковной усадьбе Денежниково – таков был этот сон). Но ничего не помогало: соринка оставалось на прежнем месте, вызывая нестерпимый зуд и обильный поток слез.

И вдруг Петр Александрович понял, что именно ему следует сделать.

На столе перед ним лежал нож для масла. И господин Талызин, взяв его в правую руку, а левой рукой придерживая верхнее и нижнее веки «третьего глаза», чтоб не дать ему закрыться, стал аккуратно проталкивать скругленный конец ножа под глазное яблоко. Никакой боли Петр Александрович при этом не чувствовал, и лишь слезы у него потекли еще сильнее.

Добившись, чтобы нож вошел на достаточную глубину, господин Талызин начал поворачивать его по часовой стрелке. Раздался скребущий звук: это стальное лезвие скребло по лобной кости черепа. И от одного этого звука можно было бы повернуться рассудком. Однако Петра Александровича в его сне эти звуки не обескуражили и не остановили; он продолжал поворачивать нож даже тогда, когда из-под него потекла, разделяясь на переносице на два ручейка, какая-то теплая вязкая жидкость – но не кровь. Последнее Талызин видел ясно, поскольку вещество это, пробежав по его лицу, капало на белоснежную скатерть, образуя желтовато-серую лужицу.

Наконец (Петр Александрович по-прежнему не чувствовал боли) натяжение, державшее глаз изнутри, ослабло. И после очередного поворота ножа слегка деформированный шарик – с темно-серой радужной оболочкой и расширенным зрачком, не совсем мягкий и не совсем твердый, как очищенное от скорлупы вареное яйцо, – упал на стол, покатился и замер, столкнувшись с серебряной сахарницей.

Отбросив нож, Талызин взял свой третий глаз в руки и начал внимательнейшим образом изучать. Как ни странно, нож почти не повредил его; во всяком случае, глаз не подтекал, и даже в своем безумном сне Петр Александрович этому обстоятельству обрадовался. А затем он увидел, что именно засорило ему зеницу ока, и его радость тотчас угасла.

На радужной оболочке, как будто вычерченные по линейке, красовались два пересекающихся треугольника – сделанные не то из человеческого волоса, не то из тончайшей проволоки. Едва-едва выступавшие над поверхностью глаза, они образовывали известную всем шестиконечную фигуру.

«Звезда Соломона!» – воскликнул Талызин мысленно, и провел по поверхности глаза подушечкой указательного пальца.

Бывший генерал-лейтенант ощутил, как шестиугольник пересек все его папиллярные линии, словно пересчитывая их. Но мистическая звезда при этом не только не стряхнулась с глазного яблока, но как будто еще глубже ушла в его поверхность. А сам Петр Александрович, до этого даже не вздрогнувший, когда нож скреб его «лобную глазницу», теперь не смог сдержать крика: прикосновение к шестиугольной фигуре вызвало невыносимое жжение, которое от извлеченного глаза странным образом передалось всему его телу. Его кровь будто превратилась в подобие серной кислоты.

Талызин застыл, боясь пошевелиться. И некоторое время сидел, лишь хватая ртом воздух и давая огню внутри себя утихнуть. По счастью, приступ боли оказался коротким; и спящий Петр Александрович быстро пришел в себя – но не в смысле, что пробудился, а в том смысле, что вновь обрел способность достаточно ясно мыслить.

И для него оставался неразрешенным вопрос: как же всё-таки извлечь треклятую соринку?

Наклонившись над глазом и заведя руки за спину, чтобы даже случайно не задеть ими шестиугольника, Петр Александрович дотронулся до звезды самым кончиком языка – и ему тотчас показалось, что его язык прилип к ней, как будто он лизнул на морозе кусок железа. В ужасе Талызин отпрянул, и тут же понял, что язык его в действительности к звезде не приклеился. Но из глаза, увы, её тоже не извлек. Звезда Соломона осталась на своем прежнем месте, и только рот Петра Александровича наполнился нестерпимо горькой слюной.

Схватив со стола пустую чайную чашку, он сплюнул в неё не менее десяти раз. Хорошо, хоть завтракал он в одиночестве, и никто таким по поступком фраппирован не был! Но и после этого Талызина не покинуло чувство, будто он наелся коры хинного дерева.

И тут кто-то (хотя находился он в столовой один!) шепнул ему на ухо: «Два слова – ты должен вспомнить их и произнести! Иначе соринка из ока твоего не пропадет, а сам ты не проснешься».

– Два слова… – пробормотал Петр Александрович раздраженно; скатерть его была выпачкана натекшей из лба субстанцией, его третий укоризненно смотрел на него своим расширенным зрачком, и бывшему генерал-лейтенанту было отнюдь не до разгадывания загадок. – Какие еще два слова? Аджна-чакра?

Однако термин индийских мистиков здесь явно помочь не мог. Инородное тело из глаза Петра Александровича никуда не делось.

– Вот бестолочь! – произнес тот же голос с досадой.

И тут же сахарница, возле которой лежал вынутый глаз, вдруг сама собой опрокинулась, и кусочки колотого сахара маленькими островками рассыпались по скатерти. То явно была подсказка, однако постичь её смысл бывший генерал-лейтенант никак не мог. Может, он и сумел бы это сделать, но тут вдруг всё его тело начала сотрясать крупная дрожь – как если бы кто-то схватил его за плечи и принялся изо всех сил трясти.

– Отстаньте! – сквозь зубы процедил он. – Идите к чёрту! Вы мне не даете сосредоточиться…

5

Когда Скрябин вдвоём с Самсоном Давыденко втащил спящего француза в переход, отделявший настоящую Москву от территории теней, то в первый момент Николаю показалось: он видит картину совершаемого убийства. А, может, уже совершенного. Тот из Талызиных, чьи волосы были седыми, навзничь лежал на земле. Тогда как его двойник – совсем недавно числившийся сотрудником НКВД СССР, капитаном госбезопасности Родионовым – низко над ним склонился. И – то ли пытался его задушить, то ли просто ударял его оземь.

– Талызин, в чём дело? Что вы творите? – Николай перестал поддерживал спящего улана – метнулся к бывшему коллеге; и, если бы не Самсон, каптенармус наверняка упал бы и, чего доброго, мог бы и покалечиться.

А Талызин-первый между тем повернулся к Скрябину, и выражение его лица было таким, какого Николай вовек не видел у этого человека: тот смотрел растерянно и недоуменно, а ещё – казалось, что он не верит самому себе.

– Я не могу его добудиться, – проговорил бывший капитан госбезопасности, и тряхнул – явно уже не в первый раз – своего двойника за плечо. – Он уснул часа полтора назад, а потом вдруг начал орать так, будто его режут. Явно приснилось ему что-то скверное… Я попытался его разбудить, и вот…

Талызин-второй даже не заставил его объяснять, что означало это «вот» – пробубнил, не открывая глаз:

– Два слова… Дайте мне вспомнить два слова…

И явно продолжил спать.

А вот уланский унтер-офицер – иное дело. Николай услышал, как тот у него за спиной залопотал что-то по-французски, наверняка – пробуждаясь. На добрый час раньше, чем этого ожидал Михаил Афанасьевич. И Самсон Давыденко в самом деле выговорил два слова – Скрябин даже успел подумать с мысленной усмешкой: «Вряд ли это те слова, которые должен вспомнить Талызин-второй!»

Однако тут же охота смеяться у него пропала: никакого плана «б» у него не было. А тот человек, которому надлежало исполнить важнейшую часть его единственного плана, лежал сейчас на земле. И на середине его лба, чуть выше бровей, начала словно бы мерцать – то появляясь, то исчезая, – ужасающая кровавая промоина. Более всего она напоминала пустую глазницу.

Глава XVIII
Стерегущий демон

Август 1806 года

Другая Москва

Санкт-Петербург

1

Трясти его не переставали, но генерал-лейтенант в отставке Талызин решил: он всё-таки понял, какую подсказку ему дали в этом его сне! Зря, что ли, он состоял в обществе вольных каменщиков! И теперь горка сахарных кусочков, что образовалась на столе, напомнила ему изображение масонской пирамиды и Всевидящего ока в её навершии.Так что Петр Александрович, нимало не сомневаясь, выговорил два слова:

– Annuit coeptis!

Кто-то переводит этот латинский девиз как «время начинаний», кто-то – «оно (в смысле, Око, символизирующее Бога) благосклонно к нашим начинаниям». Но перевода никто от Петра Талызина и не требовал. И он уверился: то были правильные слова.

Да вот беда: после их произнесения ничего не произошло! Звезда Соломона, двумя треугольниками прилипшая к «третьему глазу» Петра Александровича, никуда не делась. И проснуться он по-прежнему не мог. Так что совершенно понапрасну господина Талызина пытались добудиться те, кто поджидал его в настоящей Москве.

2

Николай Скрябин мысленно ругал себя последними словами, что не догадался взять в эту вылазку также и Михаила Афанасьевича. Да, вряд ли тот помог бы им разбудить Талызина-второго. Но у их доктора оставалось ещё небольшое количество снотворных пилюль – из числа тех,какие помогали уснуть княгине Анастасии Николаевне Щербатовой. И Булгаков, быть может, сумел бы с их помощью продлить сон уланского каптенармуса, который продолжал сейчас что-то бубнить по-французски, да ещё и руками при этом взмахивал. Глаза его, правда, оставались пока закрыты. Но что-то подсказывало Николаю: это ненадолго. Улан способен был очухаться в любую минуту, тогда как Талызин-второй явно попал под воздействие некого сонного морока. Никак не мог выбраться из объятий Морфея. И пытаться его растолкать явно было бесполезным занятиям.

– Может я воды где-нибудь раздобуду? – предложил Самсон Давыденко. – Мы бы его окатили, и, может…

Но Николай только головой качнул: в эффективность подобной меры он абсолютно не верил.

– Не нужно воды! Но следи за французом – скажешь мне, если он проснётся окончательно.

Сам же он, подойдя к распростершемуся на земле Талызину-второму, опустился подле него на одно колено. А Талызин-первый так и продолжал стоять рядом, низко наклонившись над своим двойником и упершись руками в колени. И они со Скрябиным так и вцепились взглядами в жуткий провал, который то возникал между бровей лежащего, то бесследно пропадал.

– Он только что прошептал «Annuit coeptis», или мне почудилось? – Николай перевёл взгляд на Талызина-первого.

– Я тоже это слышал, – кивнул тот. – Похоже, ему нужны два слова с неким сакральным значением, чтобы пробудиться. Только он не знает, какие именно.

Скрябин склонился к самому лицу лежащего человека, стараясь не смотреть на кровавую промоину, что мерцала у того на лбу. А потом громко произнес – прямо в ухо Талызину-второму:

– Господин генерал, расскажите, где вы сейчас? Что происходит с вами?

Секунды три или четыре находившийся на земле человек ничего не отвечал. И Николай хотел уже повторить свои вопросы, когда вдруг услышал глуховатый шепот:

– Я сижу за столом. Смотрю на рассыпанный сахар.

Скрябин и Талызин-первый в недоумении переглянулись. А Давыденко, тоже услышавший сказанное,в негодовании воскликнул:

– Какой ещё, к чертям собачьим, сахар? Он что, там – чаевничает с сахарком⁈

Но Николай взмахом руки остановил Самсона – велел ему замолчать. Бывшего старшего лейтенанта госбезопасности посетила идея.

– Рассыпанный сахар похож на масонскую пирамиду? – спросил он.

– Да. – Голос Талызина-второго прозвучал ещё более глухо; и одновременно Николаю показалось, что возникавшая у того на лбу кровавая промоина задержалась чуть ли не четверть минуты, словно и вовсе не желала пропадать. – На пирамиду. И на что-то ещё. На какой-то архипелаг…

– На какой архипелаг? – вскинулся Талызин-первый. – Новая Зеландия? Северная Земля? Британские острова?

Быть может, он стал бы и дальше перебирать названия архипелагов, состоящие из двух слов. Но, едва он произнес «острова»,как что-то в лице Талызина-второго переменилось.

– Остров, да… – уже едва слышно прошептал он, а пустая глазница у него на лбу словно подмигнула его собеседникам. – Один – дальше, чем все остальные…

– Дальний остров? – переспросил Николай. – Может, это мифическая Ultima Thule?

3

– Ultima Thule… – будто завороженный, повторил в своём сне генерал-лейтенант в отставке.

И тут же его сновидение словно бы расширилось: разрослось во всем стороны, достигнув, среди прочего, и весьма отдаленной от подмосковной усадьбы Денежниково столицы империи – Санкт-Петербурга. И там, в Зимнем дворце, лейб-медик Павла Первого, доктор Леблан, повторял эти два слова раз за разом. Не вслух – только мысленно. Однако на все лады. И Петр Александрович прекрасно его услышал.

А потом сон его двинулся в ином направлении. И он увидел то место, о коем грезил доктор-француз. Только для Талызина-второго оно явилось не абстракцией, как для трижды проклятого некроманта, а совершенно определённой точкой пространства. И бывший генерал-лейтенант отлично понял, где находится этот дальний остров: не такой уж дальний, и совсем не остров.

И, едва это понимание к нему пришло, как шестиконечная звезда, перечеркивавшая третий глаз Петра Талызина, вдруг вспыхнула. И на долю секунды его тело вновь наполнилось жгучей болью. А затем – Соломонов символ исчез с его глаза. Пропал, растворился, как будто его там не было вовсе.

Дрожащей рукой Петр Александрович взял со стола собственное глазное яблоко и с размаху, как заядлые игроки швыряют на стол последнюю карту, вбил его обратно в глазницу, даже не заботясь о том, с правильной ли стороны оказался зрачок. Глаз встал на место с громким, влажным хлопком – и тотчас Талызина посетило ещё одно видение: воспоминание во сне.

Пригрезилось ему лицо женщины – прекрасное и безжалостное одновременно. Он знал её когда-то, и даже произнес её имя. Но женское лицо тотчас исчезло, а названное имя выпало из памяти Петра Александровича.

Проверяя, как там его глаз, Талызин-второй ощупал рукой лоб – но ни потревоженного глазного яблока, ни отверстия, которое он ковырял ножом, ни даже малейшего намека на какое-либо углубление или повреждение на лобной кости не обнаружил. Не понимая, как мог его третий глаз исчезнуть без следа, он придвинул к себе давешнюю серебряную сахарницу, а потом взглянул на собственное в ней отражение. И чуть было не задохнулся от изумления. Да, никакой глазницы у него на лице не просматривалось. Однако даже не это потрясло Петра Талызина. Отражение, которое он увидел, было почти точной копией лица его двойника, якобы прибывшего из будущего. Глубокие морщины, бороздившие лицо Петра Александровича, бесследно пропали. Бледность ушла с его лица, сменившись здоровым матово-смугловатым оттенком. А глаза его смотрели не обреченно, как совсем недавно, а словно бы с вызовом. Пожалуй, от собственного двойника его отличал теперь только цвет волос, которые так и остались седыми.

«И хорошо, что так, – подумалось ему. – Не хотел бы я, чтобы нас двоих перепутали!»

Ис этой мыслью Петр Талызин проснулся.

4

Месье Леблан, попавший в сновидение Петра Александровича, всё ещё находился в своей подземной резиденции, когда тот видел свой диковинный сон. И доктор-француз даром времени не терял. Достав приготовленный загодя кусок древесного угля, он принялся чертить им знаки на полу – возле самого порога своего запертого кабинета. А, закончив, стал ждать изменений.

И они начались даже раньше, чем он смел рассчитывать.

В дверном проеме – на фоне закрытой двери – прямо на глазах месье Леблана стало вдруг возникать чёрное пятно. Поначалу оно напоминало пиявку, которая раздулась от крови до невероятных пределов, и теперь сама себя отдирает от кожи насытившего её человека. Только отваливалась «пиявка» от чего-то невидимого. От пласта какой-то субстанции, сквозь которую видно было и дверь, и стену рядом с нею. Только теперь выглядело всё это ненастоящим, словно театральная декорация.

А уже через минуту стало понятно, что «пиявочная» бесформенность нарождающегося пятна – временна. Отделяясь от порождавшей его материи, этот сгусток тьмы начал принимать куда более ясные очертания. Поначалу он приобрёл форму треугольника, вершина которого была обращена книзу, но – сделался он при этом схож не с геометрической фигурой, а со схематично отображенным птичьим абрисом. Потом у птицы этой явственно обозначилась голова – которая походила также и на человеческое лицо с выпуклыми надбровными дугами и затемнениями на месте глаз, с губами, вытянутыми трубочкой, и с длинным, слегка искривленным носом.

Месье Леблан подумал: такие внешние черты эта сущность могла перенять у какого-нибудь вполне конкретного индивида. Быть может, у некого чернокнижника, жившего несколько веков тому назад, а потом сожженного на костре или павшего жертвой собственных магических экзерсисов. Лишний повод ему, Франсуа Леблану, соблюдать сугубую осторожность.

Между тем птичье лицо, до этого слегка колыхавшееся, как поверхность заросшего ряской пруда, обрело-таки устойчивые, почти твердые очертания. И, едва только это случилось, подземный кабинет месье Леблана охватил запредельный, как в Дантовом озере Коцит, холод. Народившийся демон всосал в себя всё, до капли, тепло, что в подвале имелось. И доктор ощутил,как зубы у него начинают выбивать дробь, словно он и вправду угодил в пресловутое ледяное озеро последнего круга ада. Туда, где томятся души предателей.

Но – адская стужа была не самым худшим испытанием. Франсуа Леблан это знал. Одновременно с нею помещение наполнилось столь едким и густым химическим запахом, что у доктора на глазах выступили слезы.И мгновенно они обратились в льдинки, которые каким-то образом впились ему в веки, причиняя нестерпимую боль. Он не мог ни сморгнуть эти ледяные капли, ни растворить их собственным теплом: его в докторе-французе словно бы не осталось вовсе. И как тут было не вспомнить пояс Толомея в озере Коцит: место, где, согласно Данте, грешники лежат во льду навзничь, и слёзы замерзают в их глазницах?

Впрочем, считалось, что к подобному наказанию приговаривают тех, кто при жизни предал своих друзей – а таковых у доктора Леблана никогда не имелось. Да и принимать горизонтальное положение он отнюдь не планировал: ему следовало стоять, чтобы контролировать сущность, вызванную им. А не то и вправду – он легко мог бы отправиться в преисподнюю.

Между тем птица с человеческим лицом взмахнула чёрными крыльями, а затем подползла к доктору Леблану. Именно подползла, не подлетела: она передвигалась по воздуху, но – медленно и тягуче, словно слизняк по листу розы. А потом, раскинув крылья, инфернальная сущность зависла прямо на уровне его лица. И одновременно кривоносое лицо демона пропало, так что голова его сделалась целиком птичьей.

Походил он теперь на самого обычного дрозда, разве что – чрезвычайно крупного. И, если бы создание это показали Николаю Скрябину или Ларисе Рязанцевой (которая тоже кое-что понимала в инфернальной мифологии), то оно было бы идентифицировано ими в ту же минуту. Месье Леблан призвал демона, имя которому было Каим. А демонологи-латинисты дали ему прозвание praeses, что означало – Великий Страж.

5

Скрябин и Талызин-первый услышали, как лежавший на земле человек громко и отчётливо произнес: «Ольга Александровна!» А затем две вещи произошли одновременно. Ну, или, быть может, с разницей в пару мгновений.

Во-первых, лицо Талызина-второго внезапно преобразилось. Казалось, до этого момента оно было пыльной, покрытой паутиной мраморной скульптурой. А потом кто-то в один миг смахнул с неё влажной тряпкой многолетнюю пыль и грязь, так что подлинные её черты наконец-то стали видны взору.

А, во-вторых, генерал-лейтенант в отставке открыл глаза и резко сел, подтянув к груди колени.

– Ну, слыхал я, что дневной сон освежает, – протянул тот из Талызиных, который входил в состав отряда «Янус», – но никогда не думал, что это может быть до такой степени верно!

Впрочем, Николая его насмешливый тон нисколько не обманул. Человек, известный ему прежде как сотрудник НКВД, капитан госбезопасности Родионов, был по-настоящему потрясен. Его двойник взял, да и помолодел разом на добрых пятнадцать лет.

«Да помолодел ли? – мелькнуло у Скрябина в голове. – Он всего лишь стал выглядеть на свои лета. Как если бы раньше на него навели старость при помощи некого колдовства, а теперь оно взяло, да и развеялось!»

А вот Самсона Давыденко явно волновали вещи куда более прозаические.

– Господинчик-то наш уже глаза продирает! – воскликнул он; и при этом имел в виду, уж конечно, не господина Талызина-второго.

Скрябин и оба Талызина одновременно посмотрели на Самсона и на лежавшего возле его ног на земле уланского каптенармуса. Француз перевернулся на бок и совершал такие движения руками и ногами, что ясно было: ещё чуть-чуть – и он попытается встать.

– Давайте-ка, господин генерал, – Николай повернулся к Талызину-второму и протянул ему руку, – поднимайтесь и займитесь этим субъектом! Что уж вы там ему внушите – это дело ваше. Можете убедить его в том, что он станет исполнять личное поручение императора Наполеона. Но нужно, чтобы он до нынешнего вечера принёс нам со своего склада десять комплектов французской военной формы. А заодно – всё оружие, какое он сможет прибрать к рукам незаметно.

Генерал-лейтенант, которому Скрябин помог подняться на ноги, подошёл к пленнику. И поймал его взгляд, едва тот и вправду разлепил глаза.

А позже, когда дело было сделано, и Самсон увел каптенармуса наружу, чтобы вернуть его в давешний кабак, Талызин-второй окликнул Николая:

– Скрябин, задержитесь! Мне нужно рассказать вам обоим нечто крайне важное!

И он кивнул своему двойнику, чтобы и тот подошёл поближе.

А когда они оба встали с ним рядом, генерал-лейтенант в отставке проговорил:

– Я думаю, мне известно, чего хочет тот некромант – доктор Леблан. И я знаю даже, где это находится. Но, к сожалению, попасть наружу я не смогу. А отсюда до того места – около двух сотен вёрст. Не представляю, сколько потребуется времени, чтобы преодолеть их по пространству Сведенборга!

– Ультима Туле! – почти в один голос произнесли Скрябин и Талызин-первый.

В конце концов, оба они состояли когда-то в проекте «Ярополк».

– Сдаётся мне, – Николай поморщился, – это место до зарезу нужно тем, кто жаждет утвердить свою власть над миром. Ведь в Германии ещё в 1918 году возникло оккультное общество «Туле»!

Он перехватил недоверчивый взгляд Талызина-второго; тот явно не мог уверовать до конца в то, что отряд «Янус» прибыл сюда из реальности двадцатого века.

А знакомец Николая, звавшийся ранее капитаном госбезопасности Родионовым, произнес со своей обычной усмешечкой:

– Ну, сдаётся мне, я сумею раздобыть транспортное средство, при помощи коего мы быстро преодолеем здешние двести вёрст. Если, конечно, вы точно уверены в том, куда нужно ехать.

Скрябин заколебался. В предстоящей операции по вызволению цесаревича Александра из той башни, в которой ставил когда-то свои эксперименты Яков Брюс, Николай планировал задействовать и Талызина-первого. И намечена была эта операция уже на следующую ночь. Но, с другой стороны, разработанный план не предполагал его непременного участия. А отыскать пресловутую Ultima Thule – это было не просто заманчиво. Это означало бы – заполучить в свои руки такой козырь, который побьет практически любую карту их противников.

– Хорошо, – кивнул Николай, – поезжайте оба и удостоверьтесь во всем. Встретимся здесь же через два дня.

Пожалуй, бывший старший лейтенант госбезопасности и самому себе не признался бы в том, какая причина в действительности побудила его так легко отпустить Талызина-первого. Однако в глубине души он эту причину знал: ему меньше всего на свете хотелось, чтобы Талызин-Родионов оказался рядом с Ларой. Без участия которой в предстоящем деле им, увы, обойтись не удастся.

6

Доктор Леблан даже не попытался ничего произнести вслух. Ему казалось: губы его смерзлись. Так что издать хоть какой-нибудь звук ему вряд ли удалось бы.

Впрочем, в этом и не было необходимости. Зависший в воздухе чёрный дрозд наклонил и прижал свой кривоватый клюв ко лбу доктора – как будто для того, чтобы запечатлеть на его челе некий птичий поцелуй. Конец этого клюва оказался липким, как если бы демон объедался день и ночь кремовыми пирожными. И клюв этот моментально приклеился – но не только к коже на лбу некроманта. Демон Каим способен был теперь уловить все до единой его мысли.

И доктор начал давать ему инструкции. Главным в которых было даже не то, что Великому Стражу поручалось отправиться в Москву – занять место изгнанных оттуда предшественников. И даже не то, что Каим должен был нести охрану Сухаревой башни – попасть туда, равно как и в сам Первопрестольный град, ему не составило бы труда. Демоны способны перемещаться куда угодно в мгновение ока. Расстояний для них не существует. Так что инфернальному дрозду не потребовалось бы распахнутое окно, чтобы вылететь из Зимнего дворца. Путь свой он начал бы прямо отсюда, из подземелья.

Нет, главная часть указаний, которые получил вызванный Лебланом демон, состояла в ином. С этой минуты он, Франсуа Леблан, мог видеть и слышать всё то же самое, что и Каим. И доктор думал: когда бы не трудности вызывания этого существа, давно бы следовало такую процедуру проделать. Некромант ощущал: к достижению своей заветной цели он близок, как никогда ранее. И в обретении желаемого ему каким-то образом должен будет помочь узник Сухаревой башни: цесаревич Александр Павлович, чье гильотинирование на Красной площади должно было состояться через день. Месье Леблан имел о том надёжные сведения.

Единственное, чего он пока не мог понять: цесаревич поможет ему, если умрет, или – если останется жив?