Текст книги "Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алиса Лаврова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

15

15

Я невольно вздрагиваю от неожиданности. Голос – низкий, спокойный и совершенно нечеловеческий, вибрирующий не столько в ушах, сколько глубоко в костях, отчего по коже неизменно пробегала ледяная дрожь, не связанная с обычным страхом. Я уже слышала его раньше, но до сих пор мне казалось, что это лишь плод моего угасающего сознания, а происходившее там, на дне расщелины, – предсмертная игра умирающего разума, холодный шёпот бездны.

Оглядываюсь по сторонам, по-прежнему ощущая фантомное эхо его тембра в самой своей сути, всё ещё не понимая, слышала ли голос на самом деле.

– Мерцающий Змей, это ты? – спрашиваю я почти беззвучным шёпотом, боясь спугнуть это хрупкое мгновение между явью и бредом.

– Мне нравится, – протягивает он, и в голосе его слышится гул веков, словно он принадлежит существу, которому тысяча лет.

Нет, этот голос мне не почудился: он настоящий, плотный и тяжелый, как сама земля.

– Что?

– Мерцающий Змей. Кажется, так меня называли очень давно, сотни, а может, и тысячи лет назад. Забавно, что твоё юное сознание выбрало для меня это древнее имя.

Он умолкает, и тишина обрушивается на меня, густая и давящая; у меня снова возникает острое ощущение, что всё почудилось. Но я, собрав остатки смелости, как рассыпанные бусины, осторожно задаю ещё один вопрос:

– Что ты такое?

В ответ снова молчание…

Я встаю, ноги кажутся ватными, и начинаю беспокойно ходить по комнате – старой, заброшенной кузнице Сайруса, едва освещённой одним фонарём. Тени по углам кажутся густыми, почти осязаемыми, и пахнет холодной золой и застарелым металлом.

Красные огни тирсов в фонаре принимаются трепетать, словно души мотыльков пойманные в эти крошечные сферы, они словно живые, трепыхаются, беспокоятся, как будто подражая моему беспокойству.

Ещё не хватало, чтобы я снова от волнения забрала весь красный свет. Сайрус будет недоволен…

Я пытаюсь запретить себе черпать силу, но чем больше стараюсь, тем отчаяннее колотится моё сердце, отдаваясь гулким стуком в висках, и сила, вязкая и непослушная, будто сама собой перетекает ко мне, горячими волнами заполняя мой скудный источник.

– Жадная, бесцеремонная! Хватит губить души! – вновь раздаётся в голове голос, на этот раз уже откровенно недовольный, резкий, как удар бича. – Не заставляй меня жалеть о том, что я соблаговолил выбрать тебя.

Я зажмуриваюсь, не понимая, что происходит, мир сужается до точки боли за веками, и делаю судорожный, глубокий вдох. И неимоверным усилием воли заставляю себя успокоиться.

Тирсы перестают мерцать, а я начинаю дышать ровнее и сердце уже не так колотится в висках.

– Вот так, лучше, – в голосе Змея проскальзывает тень одобрения, холодная, но воодушевляющая. – Но ты всё ещё чудовищно неосторожна, дитя. Кто научил тебя этим варварским приёмам? Этого… учителя следовало бы предать забвению за такое надругательство над сутью.

– Меня учили в академии… той, что зовётся «Каменная Корона».

– Академии? – в слове этом звучит столько презрения, что я невольно съёживаюсь. – Какой ещё жалкой академии?!

– «Каменная Корона». Это не здесь, это в Зантии, великом городе у моря. Там много владеющих… Сотни, тысячи…

– Похоже, в твоей хвалёной академии одни слепцы и глупцы, – гремит Змей. – Перестань терзать камни! Ты снова пытаешься погубить их!

Я обхватываю голову руками, чтобы унять внутреннюю дрожь, сосредотачиваюсь только на той крохотной, почти невесомой капле света в моей груди, больше ни на чём. Кажется, это даёт свой результат. Мучительное притяжение красных огней слабеет. Камни перестают мерцать так призывно.

Я даже позволяю себе слабую, неуверенную улыбку. Впервые мне удалось сдержать этот слепой, инстинктивный порыв и не впитать всю силу без остатка. Лёгкая, почти забытая теплота гордости на миг согревает изнутри, и мне отчаянно хочется, чтобы Змей, кем бы он ни был, оценил мои усилия.

Линии в виде змея, начертанные на моём теле, теплеют, разливая по коже мягкое сияние, будто невидимые руки древнего божества поощряют мои старания.

– Конечно, радоваться особенно нечему, – голос Змея возвращает меня к действительности, но в нём уже нет прежней резкости, – но ты не безнадёжна, дитя. Возможно, очень возможно, я и смогу чему-то научить тебя. Если выживешь.

Голос его чуть смягчается, и по телу разливается ещё более приятное, почти обволакивающее тепло.

– Тебе не обязательно губить душу камня, чтобы взять его силу. Как же случилось, что знания вашего людского рода так оскудели, так выродились, что вы забыли самые простые, самые естественные вещи? Неужели не осталось никого, кто помнит истинный язык эфира?

– В Зантии много владеющих, – повторяю я, цепляясь за это знание, как за спасительную нить. – Там, где великие башни Каменной Короны пронзают небеса, свет, говорят, пронизывает каждую душу, даже тех, кто не одарён магией. Но Пепельная Пустошь… она проклята, здесь нет силы, только прах…

В ответ раздаётся лишь его смех – усталый, сухой, словно шёпот песка, пересыпаемого ветрами вечности.

– Дитя, дитя… ты даже не знаешь смысла слов, которые произносишь с такой наивной уверенностью. Пепельная Пустошь? Что за нелепое, оскорбительное название для этого места?! Святилище не может быть проклято, даже если вы, люди – недолговечные мотыльки, и осквернили его своими грязными руками, и оскверняли веками, бездумно прорезая ходы в священном, дышащем монолите. Даже те твари, которых вы называете мракоплавами, не столь грубы и жадны, как вы в своём невежестве. Похоже, мне действительно придётся это исправить… пока не стало слишком поздно.

16

16

– Исправить? Что исправить? – мой голос дрожит от дурного предчувствия.

Долгое, тягучее молчание, в котором, кажется, можно услышать саму вечность.

Когда он снова заговаривает, каждое слово его падает тяжело, как капля расплавленного золота:

– Ты думаешь, что эти ваши жалкие фокусы, это ваше неуклюжее манипулирование крохами силы, это и есть владение эфиром? Люди стали ещё глупее, ещё слепее, чем были прежде… Вы не владеете – вы крушите и ломаете, вы ненасытно поглощаете, думая, что постигаете глубины знания, а на деле лишь скользите по поверхности, как слепые щенки. Теперь я понимаю, почему прочие моего рода всегда были о вас столь невысокого мнения. Они были правы…

Холод, кажется, не просто прокатывается по моему телу – он впивается в каждую клетку ледяными иглами, и всё внутри сжимается от этих слов до тошноты; будто вместе с голосом Змея, с его бесстрастной интонацией, я ощущаю на себе всю бездну его бесконечно холодных эмоций.

– Зачем же ты спас меня тогда? – робко, почти не дыша, спрашиваю я. – Раз люди так плохи? Раз мы так ничтожны?

В ответ – молчание, столь долгое, оглушающее, что мне уже начинает казаться, будто он не ответит вовсе, что его голос навсегда растворился в тенях древней кузницы, оставив меня наедине с моим трепетом.

Я прислушиваюсь к тишине так усердно, что начинаю слышать не только отчаянный стук собственного сердца, но и как где-то там, далеко за пределами хрупкого убежища, в непроглядной глубине подземелий, копошатся ненасытные мракоплавы, скрежеща зубами и когтями о каменную породу.

В какой-то момент я даже начинаю думать, что Змей решил покинуть меня окончательно. От этого леденящего душу предположения меня охватывает такая пронзительная, всепоглощающая тоска, будто у меня отняли не просто что-то невероятно ценное, а саму возможность дышать.

Но он, наконец, когда я уже почти теряю надежду, снова заговаривает со мной, и голос его звучит глухо, словно из бездонного колодца:

– В тебе есть нечто… искра, которую я почти перестал надеяться найти. Ты смогла отыскать моё вместилище и сберечь его, не дав ему рассыпаться в прах. И ты, пусть и не ведая того, скормила мне две превосходные, чистые души. Ты заслужила, чтобы я осенил тебя своим светом, дитя. Быть может, ты чуть лучше остальных мотыльков, летящих на губительный огонь. «Каменная Корона», говоришь… И там тысячи «владеющих». Это любопытно. Да, это весьма любопытно. Где, ты говоришь, она находится, эта твоя «Корона»?

– В Зантии… Тысячи и тысячи миль отсюда. Там, где Великое Восточное море встречается с землёй, на самом побережье.

– Великое Восточное море… – повторяет он задумчиво. – Это весьма, весьма любопытно…

Он начинает бормотать ещё что-то, неразборчивое, странное, будто говоря с самим собой на языке, которого я не знаю, пока я не решаюсь перебить его невнятную речь, явно обращённую не ко мне:

– Почему ты говоришь, что я отдала тебе какие-то души?.. Я не понимаю…

– Ты утомляешь меня, дитя, своей наивностью, – в его голосе проскальзывает нотка нетерпения. – Если не ты, то кто же отдал мне душу того старика, которому ты передала мое вместилище? Кто пожертвовал мне трепещущую душу той девушки, что пыталась спасти тебя в последнюю минуту своей жизни? Это всё ты, и дитя, которое было в тебе. Но теперь его здесь нет.

– Я… я не понимаю… – лепечу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Могу поклясться, я слышу тяжёлый вздох, будто уставший донельзя учитель пытается втолковать очевидные истины нерадивому ученику.

– Тебе и не нужно понимать всего. Пока не нужно. Ты слишком слабое, слишком юное существо, чтобы постичь промысел истинного света и великого плетения судьбы. Ты сделала то, что было предписано тебе, и за это вознаграждена исцелением…

Я чувствую по его голосу, по этой едва уловимой вибрации в воздухе: он словно бы чего-то недоговаривает.

– Хотя сейчас, глядя на тебя, я думаю, что, возможно, это была ошибка, – его слова падают, как ледяные осколки. – Ты, похоже, слишком слаба и пуглива, слишком… человечна, точно испуганное животное перед бурей. Возможно, мне придётся оставить тебя здесь, на съедение теням.

От этих слов меня почему-то охватывает не столько страх, сколько жгучее, яростное возмущение и досада, которые я едва могу сдержать. Горячая волна поднимается изнутри, смывая оцепенение.

– Ты ошибаешься, Змей! – мой голос неожиданно для меня самой звучит твёрдо. – Объясни мне. Я пойму. Я докажу, что умею учиться. Я сделаю всё, что потребуется, если ты только поможешь мне понять!

– Что ж… – в его голосе слышится скепсис, густой, как смола, но где-то в глубине – и тень заинтересованности. – У тебя будет один шанс. Один-единственный.

17

17

– Что я должна сделать? – спрашиваю я, всем телом подавшись вперёд.

– Возьми красный камень! – звучит его жёсткий, не терпящий возражений приказ, от которого кровь стынет в жилах.

Ослушаться этого приказа невозможно; он проникает под кожу, в самые кости, парализуя волю.

Линии на моём теле вспыхивают холодным огнём. Я резко встаю, ноги подкашиваются и я едва не падаю. Беру камень из фонаря, изо всех сил стараясь не впитать его багровый, хищный свет. Сохранить мерцающий огонёк внутри камня, не дать ему жадно кануть в мой собственный источник, не поглотив его мгновенно, стоит мне огромных, нечеловеческих усилий: каждый мускул сведён судорогой, а на языке появляется металлический привкус.

– Умеешь учиться? – в голосе Змея слышна откровенная насмешка. – Что ж. Вот первый урок, дитя. Забери силу из камня, не губя красный свет спящего в нём духа. Всё, что тебе дозволено взять, – лишь чистейший, истинный свет. Ни каплей больше.

– Истинный свет? Но… как это? – Я качаю головой, чувствуя, как отчаяние ледяной рукой сжимает горло. О чём он говорит? Но на этот раз он замолкает совсем, и, сколько бы я ни ждала, вслушиваясь в напряжённую, звенящую тишину, его присутствие будто бы полностью исчезает, словно его и не было никогда, растворилось, как дым.

Сжимаю камень в руке так, что ногти впиваются в ладонь, тщетно пытаясь сквозь его обманчивое тепло пробиться к иной сути. Пульсирующий красный свет – обжигающе-страстный, как первобытный голод, – манит, обещая мгновенное, но гибельное насыщение, шепчет о тепле и покое, которых так жаждет моя душа. Но именно этого мне делать, судя по всему, и нельзя.

В эту минуту я совершенно уверена, до дрожи в коленях: если не выполню того, что он велел, он покинет меня навсегда, и это, скорее всего, будет для меня страшнее самой смерти.

– Я не понимаю… – в полном отчаянии шепчу я, обращаясь к пустоте, к теням, к самой себе. – Что такое истинный свет?..

Мой собственный голос кажется мне чужим, неестественным и глухим, словно доносится со дна глубокого ущелья.

Стараюсь отринуть липкий, удушающий страх и беспокойство.

Нужно сосредоточиться. Собрать себя по крупицам. Если это возможно сделать, я это сделаю, даже если у меня уйдёт на это целая вечность, даже если придётся сжечь себя дотла.

Я сажусь за стол, ощущая его грубую, холодную поверхность, и кладу тускло, устало мерцающий красный камень перед собой.

Как совершить то, о чём понятия не имеешь? Как увидеть невидимое? Я вижу только этот вязкий, плотный красный свет, и больше ничего. Может быть, он обманул меня? Может быть, это такая изощрённая, жестокая уловка древнего существа?

Вглядываюсь в пульсирующий свет до рези в глазах, до тех пор, пока комната не начинает плыть передо мной багровым туманом. Не знаю, сколько проходит времени – мгновения растягиваются в вечность, а вечность сжимается до одного удара сердца, – но в какой-то момент я начинаю ощущать нечто новое, нечто неуловимое, чего не чувствовала прежде.

Какой-то едва заметный намёк, тончайшая вибрация на грани восприятия.

Будто в камне, под этой алым бархатом, есть не только красный свет. Будто сила в нём не едина, а разделена на бесчисленные, тончайшие, как паутина, слои, которых я никогда прежде не замечала, ибо не смотрела на камни так – не вглядывалась в самую их суть, видя только внешнее.

Нет. Не так.

То, что внутри, под этой манящей красной оболочкой, – это не просто иной свет. Это целая вселенная оттенков, немыслимая палитра цветов, образующая многомерный, переливающийся сгусток светящейся энергии, а в самом её сокровенном ядре – ослепительно сияющая белая точка, словно нетленная жемчужина в тёмной раковине. И в этом свете мне чудится что-то давно забытое. Что-то почти родное.

– Почему я раньше не видела этого? Почему была так слепа? – благоговейно шепчу я.

Я полностью отпускаю мысли и беспокойство, позволяя телу расслабиться, и начинаю дышать медленно, глубоко, в унисон с этим новым ритмом.

Постепенно камень на столе начинает пульсировать в такт моему дыханию, и я с благоговейным изумлением отмечаю, что будто чувствую жизнь внутри камня, словно эта белая точка – не просто свет, а трепещущее сердце, душа камня, его сокровенная суть…

А ещё… ещё я чувствую. Оно страдает.

Да, отчётливо страдаетот дисбаланса, от насилия, которому подверглось. Страдает, потому что слои света, его защитные оболочки, расположены неправильно, хаотично, искажены грубым вмешательством. Не знаю, как я это ощущаю, но чувство такое ясное и сильное, словно я сама – этот камень, и я обязана, просто обязана исправить эту мучительную дисгармонию, привести в согласие и первозданный порядок эти разрозненные, страдающие слои.

Вместо того чтобы забрать свет, как делала всегда, я, повинуясь новому, неведомому инстинкту, начинаю перемещать эти тончайшие слои внутри камня с помощью едва ощутимых импульсов собственного источника. Легчайшими, почти неосязаемыми движениями воли, как художник, смешивающий краски на палитре, я осторожно смешиваю слои, направляю их, выравниваю, медленно, благоговейно, словно на каждое это движение уходит целая вечность.

И когда мне кажется, что я почти постигла суть, почти поняла, что нужно делать, когда гармония вот-вот должна была возникнуть из хаоса, из этого глубочайшего, почти трансового сосредоточения меня выводит резкий шум отворяемой двери и тяжёлые, уверенные шаги.

Словно очнувшись от глубокого, захватывающего сна, я с трудом отрываюсь от камня и растерянно смотрю на входящего Сайруса. Он замирает на пороге, потом переводит пронзительный взгляд на камень, лежащий передо мной.

– Где ты взяла свежий тирс? – недоверчиво спрашивает он..

Я смотрю на камень новым взглядом и вдруг осознаю, что он и вправду светится так ярко, так чисто, словно его только что извлекли из самого сердца земли, из первозданной породы. Он светится почти ослепительно, излучая мягкую, живую ауру.

18

18

– Клянусь, он ещё недавно был тусклым, как остальные! – говорю я, поднимая камень со стола и глядя на него новым, изменившимся взглядом. Змей всё ещё молчит, но мне кажется, я сделала если не совсем то, что он требовал, то нечто очень близкое. Не понимаю как, но ощущаю, что силы во мне стало больше, хотя я и не забирала её из камней. Она не жгла, а приятно согревала изнутри. Тусклые камни всё так же мерцают в фонаре, их я не тронула. А этот… этот просто сияет, почти ослепляя. Но как это возможно?

Сайрус подходит и мягко забирает тирс из моей руки. Внимательно вглядывается.

– У меня точно не было настолько сильно заряженных. Это очень странно.

Я удивлена не меньше его, и вместе с удивлением внутри поднимается робкая радость: словно наконец, за долгое время, я смогла сделать хоть что-то, что изменит моё положение.

– Ладно, дитя, ты не так уж безнадёжна, – снова звучит голос Змея в моей голове, как раз когда Сайрус разглядывает камень. Сайрус вздрагивает, словно тоже услышал голос, и быстро оглядывается по сторонам.

– Ты что-то слышал? – спрашиваю я, глядя ему в глаза.

– Это ветер Пустоши, такое бывает, – говорит он, и голос его звучит напряжённо. – Бормотание неупокоенных душ… – Он возвращает мне тирс с такой поспешностью, будто тот обжигает его пальцы.

Сайрус ставит на стол свою сумку, покрытую пеплом и пылью. Выкладывает свертки с едой. Я рассеянно смотрю, как он это делает, ощущая тепло и сильную пульсацию камня в кулаке. Слова Змея вселяют надежду: я прошла важный этап, и он меня не покинет. По крайней мере пока…

– Этот смертный тоже не лишён дара, как и ты, – мягко замечает Змей. – Хоть и не может понимать меня, но способен слышать отголоски. Это странное устройство на его лице… Похоже, оно усиливает его способности. Интересная вещица.

Сайрус прислушивается, потом мотает головой, словно пытаясь прогнать наваждение.

Я думаю, не сказать ли Сайрусу о том, что Змей теперь говорит со мной, но стоит лишь этой мысли появиться, как я чувствую холодок, пробегающий по телу.

Нет.

Похоже, Змей не хочет, чтобы он знал.

– Сейчас не время, дитя, – голос Змея звучит почти неслышно, как шелест песка, но я отчётливо, каждой клеткой понимаю его непреклонный приказ. – Держи язык за зубами. Храни свои тайны от всех, особенно от тех, кто кажется другом. Доверие – слишком дорогая роскошь в вашем мире.

– Но ему можно верить, – возражаю я мысленно, зная, что Змей слышит. – Он спас меня.

– Я не уверен, можно ли верить даже тебе, – раздражённо, как удар хлыста, бросает Змей, но его голос звучит всё тише и тише, всё дальше, будто уносимый невидимым течением в глубины сна или небытия. – Я устал… я потратил слишком много сил на твоё… восстановление. Теперь я должен отдохнуть. Восстановить себя. Я проснусь, когда ты усвоишь второй урок.

– Постой… Что я должна сделать? Какой урок?

Но больше он не отвечает. Лишь когда мягкая пульсация линий на моём теле стихает, я понимаю, что они отзывались на его присутствие всё это время.

Холодные щупальца страха тянуться к сердцу, но я яростно отталкиваю их. Нет. Если я смогла заглянуть за грань красного света, если прикоснулась к истине камня, значит, смогу и дальше. Первый урок пройден – значит, и второй мне по силам. Должен быть по силам. Я выживу. Я научусь.

– Прости, Лейла, еды сейчас мало. После того как Гарт стал капитаном рудников, приходится выменивать камни на еду у вольных, а те деруттридорога. Гарт урезал пайки вдвое, теперь все живут впроголодь. Боюсь, мои договорённости с прежним капитаном теперь недействительны.

– Я могла бы помочь, – говорю я. – Мне не хочется быть обузой для тебя.

По его глазам я вижу, что он улыбается, хоть маска и скрывает половину его лица. Я за эти несколько дней уже научилась читать его эмоции по глазам.

– Ты ещё слишком слаба, чтобы кому-то помогать. Нормальному человеку потребовалось бы несколько месяцев, чтобы оправиться от твоих ран.

Сайрус косится на причудливые линии, змеящиеся по моей шее и уходящие под ворот одежды, линии, изображающие древнего, свернувшегося кольцами змея.

– Ты ведь не знаешь, что это такое? – осторожно спрашиваю я.

Он качает головой.

– Никогда в жизни не сталкивался ни с чем подобным. Ни в старых книгах, ни в рассказах старателей.

– Но ты же видишь, я совершенно здорова! Не чувствую ни усталости, ни боли, ни слабости. Я могу хоть сейчас идти собирать камни…

– Кто тебя пустит на рудники? Как только тебя увидят, люди Гарта схватят тебя, и на этом твоя недолгая свобода закончится. Все думают, что ты мертва, и это хорошо. Пусть думают так дальше. Пока ты не наберёшься сил, я буду тратить те камни, что у меня в запасе, а дальше… Дальше посмотрим. Я раздобыл ещё костей, их можно выменять на пару сотен хороших камней, этого нам с тобой хватит на какое-то время.

– А что дальше?

– Что дальше, здесь, в Пепельной Пустоши, никто не загадывает, Лейла, – он кладёт свою тяжёлую руку мне на плечо. – Главное – выжить сегодня. А завтра… Об этом лучше не думать.

Слова его звучат разумно, но я вижу, огонь в его глазах. Нет, он не смирился, хоть и хочет показать мне, что его устраивает положение вещей.

– Вот только если ничего не делать, завтра у нас может не быть, – с горечью говорю я.

Искра гнева вспыхивает в глазах Сайруса, но он сдерживается и ничего не отвечает.

Он отводит взгляд и отходит. Подойдя к стене он нажимает на неприметные неровности в каменной плите. Я чувствую лёгкую силу под его пальцами; тонкие нити энергии тянутся от его маски, заставляя скрытые в ней красные камни коротко пульсировать. Каменная плита беззвучно выезжает из стены, и Сайрус прячет в тайник несколько принесённых камней.

Я сдерживаю готовые сорваться с языка едкие слова, понимая, что сейчас спорить бесполезно. Тем более, Сайрус прав. Прежде чем что-то предпринимать, надо понять, как не попасться надзирателям.

Сайрус принимается вынимать из принесённого мешка ослепительно белые кости и раскладывать их на полу. Эти кости не спутать ни с чем. Так выглядят только кости мракоплава.

– Вытащил их сегодня из той самой расщелины, где нашёл тебя, – глухо говорит он, не глядя на меня. – Удалось забрать, пока не наступила ночь и твари не вышли на охоту. Повезло… ещё раз повезло.

И тут я вижу, что вместе с одной из крупных, изогнутых костей на пол с тихим стуком падает что-то блестящее и тёмное, почти чёрное.

Я подхожу и подбираю вещицу.

Тёмная сталь холодит руку.

– Жетон первого отряда, – задумчиво говорит Сайрус.

– Это… это жетон Дары, – шепчу я, и сердце болезненно сжимается. Я прикрываю глаза, пытаясь унять внезапно нахлынувшую дурноту.

Жетон Дары – холодный, тяжёлый в моей ладони, как сгусток её застывшей судьбы. И тут же – удар. Не физический, нет – гораздо хуже. Лавина чужих воспоминаний, острых, как осколки битого стекла, обрушивается на меня, впиваясь в сознание, разрывая его на части. Глава первого отряда, его жёсткий, оценивающий взгляд…

миг оглушительного триумфа, когда этот самый жетон, символ её мечты, лёг ей на грудь… и тут же, неотступно, горький, как полынь, привкус предательства на языке, её собственное, тщательно спланированное предательство, оплаченное этой вожделенной сталью.

Радость? Да, была, короткая, как вспышка молнии, и тут же поглощённая липким чувством вины…

Её чувства – жгучий стыд, отчаянная, слепая решимость, затаённый страх смерти – захлёстывают меня, топят, и вот уже почти нет «меня», есть только она, Дара, а я – лишь бесплотный, дрожащий наблюдатель, тень в чужом, украденном теле, в чужой, сломанной жизни.

Сознание Дары, яростное и цепкое, как голодный хищник, впивается в моё, вытесняет его, заставляет отшатнуться, отпрянуть на шаг назад, едва не сшибая хлипкий стол в этой тесной комнате.

– Что такое? – с тревогой спрашивает Сайрус.