Текст книги "Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алиса Лаврова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

44

44

Ариана

Выследить дом, куда Дарий приезжает по ночам, оказалось на удивление просто. Несколько вечеров скрытого наблюдения – и его тайна уже не тайна

Мне даже не пришлось утруждать себя сложной маскировкой: глухое черное платье, траурная вуаль на лице и двое неприметных господ из частной сыскной службы, нанятых втайне от отца. Они вычислили это место еще до того,как я успела расплатиться за их услуги.

Магистр Амонтис полагает, что держит всё под контролем, но как же он заблуждается. Отец мой могущественен, порой кажется, он вездесущ, но даже он не замечает того, что разыгрывается у него под самым носом.

Знакомый силуэт выскальзывает из остановившегося экипажа. Дарий. Даже в этом скудном, безжизненном свете луны я бы узнала его походку из тысячи. Эту горделивую осанку, эти широкие плечи, эту уверенную поступь хищника. Он оборачивается, и на мгновение я вижу его профиль. Грудь болезненно сдавливает,.

Ненавижу…

Предательское сердце трепещет так отчаянно, что я прижимаю ладонь к корсажу, пытаясь унять трепет. Как же я его люблю. Люблю до полного безумия, до унизительной готовности простить ему всё.

Он останавливается перед домом, вскидывает руку. Какой отточенный, изящный жест, какие длинные, аристократичные пальцы… Я помню прикосновения этих рук. Помню, как они властно и нежно исследовали мое тело, как бережно держали мое лицо, когда он целовал…

Багровые всполохи защитных щитов, потрескивающие и яркие, послушно гаснут перед ним. Щиты высшего уровня. Непробиваемые. Не позволяющие пробиться внутрь ни одной из известных сил.

Дарий входит в дом как к себе, словно он здесь полноправный хозяин. Движения легкие, привычные словно он знает каждый камень этой кладки, каждую скрипучую ступеньку.

Сколько ночей он провел здесь, пока я, обезумев от тоски, ждала его, надеясь на мимолетную встречу?

Предатель.

Предавший единожды – предаст вновь и вновь. Дарий обманывает отца. Это очевидно. Обманывает так же бесстыдно, как когда-то обманывал меня. Ледяной клинок страха вонзается в самое сердце.

А что, если он никогда не любил? Что, если я была для него лишь удобной пешкой, ступенькой на пути к отцу? Что, если все наши украденные встречи, все поцелуи, весь горячий шепот о любви – от начала и до конца были ложью? Нет. Я отказываюсь в это верить. Он любил. Я это чувствовала.

Но тогда… тогда почему он здесь?

Память наносит удар, подобный разряду молнии. Тот подслушанный несколько дней назад разговор:

– Мы должны отправить кого-то, чтобы изъять дитя. Сделать это нужно как можно быстрее… Всё, что нам нужно, – это лишь кровь…

– Если вам будет угодно, магистр, я бы отправился туда сам… Я могу активировать артефакт прямо на месте, если Лейла еще жива.

Как же я ненавижу это имя. Что если там она? ЧТо если он вытащил ее из пепельной пустоши и прячет ее здесь, в тайне от отца?

Тошнота подступает к горлу. Я не хочу ее видеть. Не хочу быть свидетельницей его нежности, его заботы о ней и ее отродье. Но я не могу уйти, не могу заставить себя сдвинуться с места. Я должна знать правду, какой бы жестокой она ни была.

Жгучее любопытство, смешанное с разъедающей, как кислота, ревностью, толкает меня вперед. Я крадучись обхожу дом по периметру, ища окно, щель в ставнях, любую возможность заглянуть внутрь. Руки дрожат, дыхание сбивается. Я до смерти боюсь увидеть то, что ищу, но остановиться уже не в силах.

И вот, наконец, я вижу…

У окна, залитого призрачным светом магических камней, стоит девушка, качая на руках младенца. Я отчетливо вижу ее лицо, обезображенное шрамами. Глубокие, уродливые борозды пересекают щеки и лоб. Рубцовая ткань стягивает кожу, делая ее бугристой и неровной.

Отвратительное зрелище. Что за уродина?

И тут я вспоминаю.

Ведь это та самая девка, которую он притащил к отцу несколько дней назад, представив своей новой ученицей. Ее лица почти не было видно тогда из за капюшона, но это точно она.

Смятенное недоумение сбивает с толку. Где Лейла? Почему эта тварь держит на руках ребенка? Что, черт возьми, здесь происходит?

Может, Лейла все-таки мертва? Он не сумел ее спасти и привез только дитя? Тогда эта уродина… просто нянька? Кормилица? Но к чему тогда такая роскошь? К чему щиты высшего порядка и ночные визиты?

Или… или Лейла все же здесь, в одной из комнат? Больная, слабая, умирающая, а эта девка лишь прислуживает ей и ребенку?

От этой мысли внутри все переворачивается. Нет. Что угодно, только не это.

И все же… в движениях этой уродины есть какая-то странная, неуместная грация. Она нежно баюкает дитя, и по ее искалеченному лицу скользит тень улыбки. Теплой. Материнской. Словно это ее собственное ребенок.

Ребенок… Ярость скручивает желудок в тугой, болезненный узел, заставляя согнуться пополам. Чей бы он ни был – Лейлы или этой уродины, – он должен был быть моим! Это я должна была родить от Дария! Я должна была подарить ему сына! Я – дочь великого магистра, единственная достойная спутница для такого мужчины, как он, а не какая-то изуродованная тварь или мертвая предательница!

Вопросы бьются в голове, как встревоженные вороны в клетке. Мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы хоть немного успокоиться.

Она что-то ласково шепчет младенцу, прижимая его к груди. Роскошная мебель, дорогие ткани, россыпи охранных камней, мерцающих по углам. Для нее – все самое лучшее. Дарий не жалеет средств на содержание своей… кого? Любовницы? Матери его ребенка?

А для меня… для меня оставались лишь украденные встречи в темных альковах, поспешные, голодные поцелуи и холодные объятия. Я тешила себя мыслью, что все это из-за отца, из-за страха, что наша тайна раскроется раньше времени. А что, если я была для Дария лишь мимолетным развлечением?

Тогда он еще большее чудовище, чем я смела вообразить.

Слезы обжигают глаза, но я сглатываю их, не давая воли слабости. Плакать бесполезно. Дарий сделал свой выбор. И неважно, кто стала его избранницей – призрак Лейлы или эта изуродованная тварь. Главное – не я.

Мерзавец. Он служит лишь собственным интересам, уж я-то знаю. И я расскажу об этом отцу. Пусть прозреет. Пусть узнает, какому предателю он доверился. Пусть покарает его так, как он того заслуживает.

Крохотные багровые молнии беззвучно пробегают по силовому контуру, а я все вглядываюсь в ее лицо. Протянуть бы руку, вцепиться в ее тонкую шею, выцарапать глаза…

Девчонка отворачивается от окна и подходит к двери. Ждет. Через мгновение в комнату входит Дарий. Они о чем-то говорят. Я напрягаю все свои силы, всю свою волю, пытаясь пробиться сквозь магический барьер, услышать хотя бы обрывок фразы, но все тонет в низкочастотном гуле щитов. Лишь зубы начинают ныть от нечеловеческого напряжения.

Нужно ждать. Ждать, пока он уйдет. Тогда можно будет попытаться проникнуть внутрь.

Я отступаю в тень, скрываясь за раскидистыми ветвями старой яблони. Пальцы до боли стискивают толстую ветку, ногти скребут по коре, сдирая ее, – вот бы это было ее горло.

Как он смеет?

Я отдала ему все: свою невинность, свою любовь, свою душу. Я убила ради него! Убрала Гариуса, чтобы освободить для него место помощника отца. Я солгала на суде, отправив Лейлу на верную смерть. Я сделала все, о чем он просил!

А что получила взамен? Холод. Равнодушие. И вот это – тайный дом с тайной женщиной и тайным ребенком.

За пеленой слез уже ничего не разобрать. Да я и не хочу больше видеть. Он приехал, чтобы развлечься со своей… кем бы она ни была. Я всхлипываю и грубо вытираю лицо рукавом черного платья.

С ветки тяжело срывается и глухо ударяется о траву перезревшее яблоко. Я наступаю на него каблуком, с мстительным наслаждением вслушиваясь в его гнилой хруст.

Нужно успокоиться. Взять себя в руки.

Невидимой тенью я вновь обхожу дом и замираю за углом. Сердце колотится в ребра, как пойманная птица. Я буду ждать. Столько, сколько потребуется. Его экипаж все еще здесь, а значит, он не задержится на всю ночь – кучер ждет, выпуская в темное небо клубы дыма. Я заглядываю в одно из слепых, неосвещенных окон. Внутри пусто.

Я смогу проскользнуть внутрь. Нужно лишь улучить момент, когда он будет выходить и на несколько секунд опустит щиты.

От волнения и предвкушения мести перехватывает дыхание. Я замираю.

У меня будет только пара мгновений. Главное не струсить, когда придет момент.

Прижимаюсь к стене дома, готовлюсь рвануть к окну в ту же секунду, как погаснут щиты.

Руки потеют в перчатках. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на весь квартал.

И вдруг щиты гаснут, доносится скрип двери и шаги.

Дарий выходит из дома.

Сейчас!

45

45

Я бросаюсь к окну. Пальцы тянутся к раме в те драгоценные мгновения, пока щиты опущены.

Но вдруг красные молнии взрываются с новой силой. Жгучий, нестерпимый разряд пронзает руки до самого плеча.

Боль. Ужасная боль.

Сдавленный вскрик рвется из груди, и я отшатываюсь, почти падая на влажную от росы траву. Зажимаю рот ладонью, сдерживая готовый сорваться стон.

Щиты, словно живые, снова разгораются в полную мощь. Пальцы горят, их мелко и часто бьет дрожь. Сквозь тонкую ткань перчатки я чувствую, как под ней мгновенно вздувается обожженная кожа. Слезы унижения и боли застилают глаза.

Не успела. Проклятье, не успела!

Слышу твердые, уверенные шаги Дария. Осторожно, едва дыша, выглядываю из-за угла дома. Он идет к карете, не оглядываясь, – воплощение холодной целеустремленности. Садится внутрь, коротко стучит в крышу. Кучер понукает лошадей. Карета трогается с места, и цокот копыт по булыжникам начинает удаляться. Поворот за угол – и звук окончательно тонет в ночной тишине.

Уехал.

Выдыхаю.

Облегчение смешивается с горьким ядом разочарования. Шанс упущен. Но теперь я знаю, где он прячет свою тайну. Завтра я вернусь, но вернусь подготовленной. Я не из тех, кто сдается после первой же неудачи.

Выхожу из-за угла дома, машинально отряхивая складки черного платья. Нужно добраться до своей кареты – она ждет меня в двух кварталах отсюда. Медленно, почти бесшумно иду по пустынной улице, стараясь не стучать каблуками по камням.

Обожженные пальцы пульсируют болью, но это физическое страдание – ничто по сравнению с той раной, что кровоточит в моей душе.

Мне все равно, кто эта женщина. Мне все равно, чей этот ребенок. Они для меня не существуют. Я хочу лишь Дария. И если я не могу получить его, то не получит никто.

В голове, словно клубок змей, роятся мысли о мести. Я представлю отцу всю правду. Я заставлю Дария заплатить за каждое предательство, за каждую ложь. Я уничтожу всех, кто осмелился встать между нами.

Пусть он тешит себя мыслью, что может играть со мной. Пусть считает меня слабой, ослепленной любовью дурочкой.

Еще несколько шагов к тому месту, где меня ждет экипаж. Каблуки тихо постукивают по брусчатке. Домой. Нужно все обдумать. Решить, как использовать то, что я узнала. Как…

Железная хватка на плече.

Меня разворачивает так резко, что я теряю равновесие и едва не падаю. Сердце обрывается и летит в бездну.

Дарий.

Мир опрокидывается. Кровь оглушительно стучит в висках, заглушая все звуки. Сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот проломит ребра.

Как? Откуда? Я же видела… слышала… он уехал…

– Что ты здесь делаешь, Ариана?

Голос – лед. Незнакомый, чужой. Ничего общего с тем бархатным баритоном, что шептал мне слова любви. В глазах, которые я когда-то обожала, теперь ни капли тепла. Лишь холодная, концентрированная ярость и что-то еще… что-то, от чего по спине пробегает липкий, первобытный страх.

Мысли в панике разбегаются. Язык словно прирос к небу.

– Я… я просто…

Слова застревают в пересохшем горле. Боже, как глупо я выгляжу. Как жалко.

– Я просто… прогуливалась… – даже на мой слух это звучит неубедительно и фальшиво.

Он смотрит на меня так, словно видит насквозь. Словно читает каждую мою мысль, каждую ложь, каждое движение души. Этот взгляд пронзает, раздевает догола, выворачивает наизнанку. И в нем нет ничего от того Дария, что клялся мне в любви.

– Прогуливалась, – медленно, с убийственной отчетливостью повторяет он, и в голосе его столько презрения, что хочется провалиться сквозь землю. – В час ночи. На окраине города. В черном платье с вуалью.

Каждое слово – удар хлыста. Паника затапливает разум. Руки начинают предательски дрожать.

Он все знает.

Видел мою слежку. Понял, что я стала свидетельницей его тайны. Возможно, он все знал с самого начала и просто дразнил меня.

– Дарий, я могу все объяснить…

– Пойдем, – рычит он, обрывая мою жалкую попытку оправдаться.

Не дожидаясь ответа, он хватает меня за руку. Пальцы сжимаются, как стальные тиски.

– Пусти! – я пытаюсь вырваться, но его хватка лишь усиливается. Боль пронзает запястье. – Ты делаешь мне больно!

Он не отвечает. Не слушает. Он тащит меня за собой, безжалостно, словно я тряпичная кукла, не имеющая ни веса, ни воли.

Мы поворачиваем за угол, и я вижу его карету. Ту самую. Она стоит в тени, ждет.

Значит… он никуда не уезжал.

Он все подстроил. Отправил пустой экипаж, а сам остался. Ждал меня.

Ледяная волна ужаса накрывает с головой. Я задыхаюсь.

– Садись, – бросает он, грубо толкая меня к открытой дверце.

Я почти падаю на мягкое бархатное сиденье. Дорогая обивка, знакомый запах кожи и его одеколона. Запах, который когда-то сводил меня с ума, а теперь смешался с липким, тошнотворным страхом.

Дарий садится напротив. Дверца захлопывается с резким, окончательным щелчком. Словно крышка гроба.

Карета качается и трогается с места.

В полумраке салона его лицо кажется высеченным из мрамора – прекрасным и безжалостным. До боли знакомым и абсолютно чужим.

– Не вздумай кричать, – говорит он тихо, и в голосе его столько холодной угрозы, что по позвоночнику пробегает дрожь.

Я сжимаюсь в углу, пытаясь стать меньше, незаметнее. Передо мной сидит незнакомец с лицом моего возлюбленного. Холодный. Расчетливый. Смертельно опасный.

И я понимаю: все эти месяцы я была слепой, наивной дурой, поверившей в красивые слова и пустые клятвы.

А теперь… теперь я в его власти. И я не знаю, что он со мной сделает.

46

46

– Куда мы едем? – голос дрожит, выдавая мой страх.

Дарий молчит. Лишь его пронзительный взгляд – холодный, чужой, испепеляющий. От этого молчания страх в груди разгорается в настоящий пожар. С языка готов сорваться ворох обвинений, горьких упреков, но все слова вязнут в горле колючим комом.

– Что ты там делала? – наконец спрашивает он. Голос низкий, безжизненный; он даже не смотрит в мою сторону.

Резким движением я сдергиваю с рук перчатки и прижимаю обожженные ладони к пылающему лицу, прячась от его взгляда, скрывая слезы. Что это за слезы? Обида? Горечь? Или ядовитый сплав любви и ненависти?

– Хотела увидеть шлюху, которую ты прячешь, – выпаливаю я, силясь придать голосу холодную сталь, но он срывается на жалкий, визгливый тон. Я не обвиняю – я жалуюсь.

К моему изумлению, в ответ он издает тихий, сухой смешок и отворачивается к окну. Мне тотчас становится легче дышать. Его взгляд теперь скользит по сонным, темным фасадам домов. Редкие фонари высекают в его глазах холодные искры и очерчивают безжалостный профиль.

Внутри все скручивает в тугой узел – желание, смешанное с ядом ненависти. Меня бы стошнило, не будь мой желудок пуст. Что он намерен делать со мной? Куда везет?

– Куда бы ты меня ни вез, отец найдет нас, и тогда… – начинаю я, собрав остатки храбрости.

– Найдет что? – он резко поворачивается, и в его голосе змеится неприкрытая угроза. – Твое тело в сточной канаве?

Кровь стынет в жилах. Он не может… он не говорит это серьезно…

– Ты… ты не посмеешь…

– Не посмею? – он наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его ледяное дыхание на своей коже. – Глупая, наивная девочка. Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что происходит на самом деле.

Страх парализует. Я не могу дышать, не могу пошевелиться. В его глазах пляшут хищные, беспощадные огни.

– Покажи руки, – вдруг приказывает он совершенно другим тоном.

– Что?

– Руки. Покажи.

Словно марионетка, я протягиваю дрожащие ладони. Он берет их в свои, внимательно изучая обожженные кончики пальцев. На одно лишь мгновение его лицо неуловимо смягчается.

– Идиотка, – бормочет он почти нежно. – Зачем полезла на щиты?

Его ладони теплеют. Целительная сила проникает в мою плоть, утоляя боль. Кожа на глазах затягивается, возвращая свою гладкость. Я смотрю на него, совершенно сбитая с толку этой сменой настроений. Только что он угрожал убить меня, а теперь лечит.

– Помнишь нашу первую встречу? – внезапно спрашивает он, и голос его звучит спокойно, почти ласково.

– Что?..

– В академии. Третий этаж, восточное крыло. Ты была так ослепительно красива, что я боялся дышать. Ты подошла и спросила, во сколько начинаются занятия по фокусировке. А я просто стоял и смотрел на тебя, парализованный страхом, что это видение исчезнет, стоит мне лишь сделать неосторожный выдох.

Окончательно сбитая с толку, я вглядываюсь в его лицо, которого коснулась едва заметная улыбка. О чем он говорит? Зачем сейчас? Он играет со мной? Но против воли я погружаюсь в воспоминания, как ни стараюсь их отогнать, проклиная тот день, когда встретила этого подонка.

Память вонзается в сердце тысячей раскаленных игл: его поцелуи, его слова, его объятия. Все смешивается в один невыносимый клубок любви и боли. Я вырываю руки из его ладоней, хватаюсь за живот и сгибаюсь пополам.

– Почему ты так жесток? – шепчу я, и горячие слезы скатываются на темную ткань платья.

– «Шестнадцать двадцать», – наконец выдохнул я тогда. Но ты не исчезла. Ты улыбнулась своей ослепительной улыбкой, взглянула на большие часы на стене и приложила палец к губам. Вот так.

Сквозь пелену слез я вижу, как он медленно касается указательным пальцем своих губ.

– Этот жест все решил, Ариана. В тот миг. И навсегда.

Я моргаю, и его лицо расплывается, словно я смотрю сквозь мутную линзу. Единственное, чего мне хочется в эту секунду, – чтобы он схватил меня, впился в мои губы, сорвал эту одежду прямо здесь, в карете…

– Будь ты проклят, – всхлипываю я. – Ненавижу тебя! Я все расскажу отцу!

– Конечно, я и не сомневаюсь, милая, – в его голосе нет презрения, которое я могла бы стерпеть. В нем жалость. Как к неразумному дитя. – Что ты собиралась сделать там, у дома?

– Ничего! – я наконец выпрямляюсь, убирая руки с живота. Тугой узел внутри ослабевает, и дышать становится легче. Я делаю глубокий вдох и вытираю слезы. И только сейчас осознаю: он без спроса влил в меня огромный объем силы, исцеляя не только ожоги, но и утоляя внутреннюю боль.

От этого понимания ярость взрывается во мне с утроенной силой.

Не думая, я размахиваюсь и со всей мочи бью его по лицу. Но стальная рука перехватывает мое запястье в сантиметре от цели. Он держит его твердо, но в то же время странно бережно. Вместо ответа он лишь медленно качает головой.

– Ненавижу, – сдавленно шепчу я.

– Успокойся, – отрезает он жестоко и холодно. – Ты видишь лишь то, что лежит на поверхности.

– Я вижу тебя насквозь! Ты решил избавиться от меня, чтобы я не мешала твоим интрижкам!

Он ничего не говорит, лишь разглядывает меня с какой-то странной смесью жалости и досады. А потом отпускает руку и бросает взгляд в окно.

– Мы приехали, – невозмутимо отвечает он.

Я смотрю в окно. Огни заливают знакомый фасад. Это наше поместье. А у входа, на верхней ступени крыльца, стоит отец. Увидев карету, он неторопливо спускается нам навстречу, и наши взгляды встречаются. Голова идет кругом. Я ничего не понимаю.

Карета останавливается. Дарий выходит первым и подает мне руку. Словно во сне я принимаю ее и выхожу наружу, тут же опустив глаза, чтобы не видеть ледяного разочарования на лице отца.

– Магистр, – Дарий склоняет голову. – Прошу прощения за столь поздний час. Ваша дочь… немного заблудилась.

– Я знаю, – обрывает его отец. – Благодарю, что привез ее домой.

– Ариана, – голос отца строг, но в нем нет гнева. – Иди в свою комнату.

– Но отец… Я должна сказать тебе…

– Я сказал, иди в свою комнату.

Я бросаю последний взгляд на Дария. Он отвешивает мне формальный, холодный поклон.

– Спокойной ночи, леди Ариана.

Я почти бегом взлетаю по ступеням, молясь лишь о том, чтобы не споткнуться и быстрее скрыться от этого унижения. Он опозорил меня. Привез домой, как нашкодившего щенка. А отец. Он, похоже, совсем не удивлен и это ужаснее всего.

Едва оказавшись в своей комнате, я бросаюсь на кровать и зарываюсь лицом в подушку, позволяя беззвучным слезам душить меня.

Не знаю, сколько проходит времени. Кажется, целую вечность. Я чувствую, как кто-то входит в комнату. Отец.

– Отец, я… – начинаю я, но слова застревают в горле.

Он подходит, садится на край кровати и молча обнимает меня. Я прижимаюсь к его груди, и плотина рушится. Все выливается наружу – боль, страх, унижение, любовь и ненависть.

– Я люблю его, – всхлипываю я ему в плечо. – Но он мерзавец, он использует меня! У него другая!

– Тише, дитя мое, – отец гладит меня по волосам, как в детстве. – Тише.

– Что мне делать, отец?

– Все будет хорошо, – только и говорит он. Неуклюже гладит меня по голове, а потом делает то, чего не делал много лет, – целует в лоб. – Спи. Поговорим завтра. Все совсем не так, как ты думаешь…

Он встает, но у двери оборачивается:

– Ариана... Тебе нравится тетушка Селина?

– Что? – я приподнимаюсь на локте, сбитая с толку. – При чем здесь...

– Просто спрашиваю. Она часто пишет, интересуется твоим здоровьем. Спокойной ночи, дитя.

Он уходит, оставляя меня наедине с этим странным вопросом. Что-то нехорошо ворочается в сердце, предчувствие, нарастающее, мрачное, но непонятное. Отец ведет себя странно.

Я проваливаюсь в беспокойный, рваный сон. Но внезапно словно невидимая сила выдергивает меня обратно в реальность.

В памяти взрываются слова Дария. Про первую встречу. Третий этаж. Восточное крыло. Занятия по фокусировке.

Но наша первая встреча была не там. Мы познакомились в саду у фонтана. Я читала вслух стихи, а он подошел и закончил строфу, на которой я запнулась.

Сердце замирает, а потом начинает колотиться с бешеной силой. Что это значит? Зачем он солгал?

Я лежу в темноте, лихорадочно прокручивая в голове его слова. Это не просто ложь. Это шифр.

Завтра. Шестнадцать двадцать. Третий этаж, восточное крыло.

Он назначил мне тайную встречу. А палец, приложенный к губам, – это приказ молчать…