Текст книги "Ангел за маской греха (СИ)"
Автор книги: Алиса Бренди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)
Глава 16
Эля
Я была готова к этому. К тому, что будет тяжело. К тому, что будет больно. Но я не думала, что будет настолько тяжело. Что боль окажется не только физической, но и душевной – глубокой, всепроникающей, разъедающей изнутри.
Но я переживу. Обязательно переживу.
Смерть родителей была страшнее. Инвалидность Славика ещё страшнее. Видеть, как твой младший брат лежит в больнице, подключённый к аппаратам, не зная, выживет ли он, сможет ли ходить – вот что по-настоящему страшно. А это... это просто ночь. Одна ночь в моей жизни. Плохая ночь.
Просто... просто пока мне очень плохо. И я ничего не хочу. Ни бороться, ни думать, ни чувствовать. Хочу просто лежать и существовать. Это всё, на что я способна сейчас.
Молотов тем временем отошёл к столу у окна. Взял оттуда поднос – большой, деревянный, на котором стояла еда. Какой-то суп в глубокой пластиковой миске, омлет на пластиковой тарелке, стакан с чем-то похожим на сок. Всё в пластике. Подготовился, значит. Решил не рисковать с бьющейся посудой после того, как я запустила в него кружку.
Он сел на кровать рядом со мной, поднос устроил на коленях. Посмотрел на мои забинтованные руки – белые коконы, в которых пальцы едва шевелились. Он замотал их так, что я не то что ложку, даже карандаш держать не смогу. Не говоря уж о чём-то более крупном.
– Вряд ли ты сможешь держать ложку, – констатировал он спокойно.
Взял ложку, зачерпнул супа, поднёс к моему рту.
Он что... собирается меня кормить с ложки? Как ребёнка? Как инвалида? Серьёзно?
Я резко отвернулась. Суп пролился с ложки. Горячие капли упали мне на шею, под воротник халата, неприятно потекли по груди, обжигая кожу. Я поморщилась, но не подала виду.
– Ешь, – его голос стал жёстче, но не злым. Скорее настойчивым. – Когда ты в последний раз нормально ела? Вчера ты ничего не ела, кроме пары канапе на фуршете. Я видел.
Надо же. Заметил. Только вчера тебе было плевать, что я не ем. Вчера ты вообще на меня как на человека не смотрел.
Но я всё равно отвернулась от ложки снова, сжав губы в упрямую линию. Слышала, как Молотов цокнул языком с неодобрением. Мне показалось, что он закатил глаза – жест такой обыденный, такой человеческий, что на мгновение показался нереальным.
– Ешь, – повторил он. – Иначе снова трахну.
Испуг ударил в грудь холодной волной.
Резко повернув голову, я уставилась на него. Искала в его лице признаки того, что он серьёзно. Лицо непроницаемое, но... не похоже, что он собирался исполнять свою угрозу. Скорее это была манипуляция. Способ заставить меня подчиниться.
Я злобно посмотрела на него, но рот открыла.
Суп оказался горячим. Жидкость приятно потекла по пищеводу, разливаясь теплом по пустому желудку. Это был куриный суп – очень вкусный, с овощами, лапшой и ароматными специями. Наваристый, домашний. Не из ресторана, не полуфабрикат. Кто-то готовил его с душой.
И я вдруг поняла, насколько я голодная. Насколько слаба от голода.
Желудок сжался, требуя ещё. Голова немного прояснилась. Даже боль в теле стала чуть менее острой. Еда творила чудеса.
Молотов кормил меня терпеливо. Ложку за ложкой. Ждал, пока я прожую, проглочу. Не торопил. Иногда вытирал салфеткой уголки моих губ, когда суп капал на подбородок.
И только тогда я заметила – его руки. Костяшки пальцев были перетянуты эластичным бинтом. Телесного цвета, почти незаметным, но я увидела. На обеих руках.
Подрался, что ли, с кем-то?
Но когда? Когда он успел? Он же всё время был здесь. Со мной. Или... нет? Может, пока я спала? Ушёл куда-то, во что-то влип и вернулся с перебинтованными руками?
Я не стала спрашивать. Мне было всё равно.
Суп закончился. Молотов поставил пустую миску на поднос и взял тарелку с омлетом. Пышный, золотистый, с зеленью внутри – укропом или петрушкой. Разрезал на кусочки вилкой, поднёс ко рту.
Я съела всё. Весь суп, весь омлет, выпила сок. Желудок приятно наполнился, тяжесть разлилась по телу. Я оказывается была на грани истощения. Еда вернула меня к жизни – физически, по крайней мере.
На Молотова я старалась не смотреть. Смотрела куда угодно – на стену, на окно, на свои забинтованные руки. Только не на него. Потому что смотреть на человека, который тебя кормит с ложки, после того, как он же тебя изнасиловал...
Меня кормит мой насильник.
Мой мучитель сидит рядом и терпеливо подносит ко рту кусочки омлета, как заботливый муж больной жене. Абсурд какой-то. Извращённый, больной абсурд. Я не знала, что чувствовать. Благодарность? Ненависть? Отвращение? Всё вместе, наверное. Гремучая смесь, от которой хотелось снова заплакать.
Но я отключилась. Эмоционально просто выключилась, как перегоревшая лампочка.
Еда, казалось, должна была придать сил. И на мгновение так и было – я почувствовала прилив энергии, лёгкость в голове, ясность мыслей. Но силы испарились так же быстро, как и пришли. Буквально за минуту. Словно организм взял последний кредит у самого себя и тут же его потратил.
И вместо бодрости я почувствовала себя смертельно уставшей. Сытость навалилась свинцовым грузом, придавила ко дну. Организм, получив наконец питание, решил, что пора отдыхать. Веки налились свинцом, мысли поплыли, расфокусировались.
Я не посмотрела на Молотова. Просто легла на бок, подтянув колени к груди, устроив забинтованные руки перед собой. Уставилась в одну точку на стене – там, где обои немного отошли, образуя едва заметный пузырь.
Посмотрев на меня со стороны, многие бы подумали: дура. Борись. Беги. Уйди. Ты в доме монстра. Лежишь на кровати, где тебя изнасиловали. Ешь его еду, носишь его одежду. Что с тобой не так?
Я тоже думала, что я дура.
Всегда считала, что надо бороться. До последнего. Что сдаваться – это слабость, что сильные люди никогда не ломаются.
Но пока... пока у меня просто не было сил. Ни капли, ни грамма. Они закончились, выгорели дотла. И я просто лежала, смотрела в одну точку и существовала.
Может, завтра. Может, послезавтра. Но сегодня я была пустой оболочкой, внутри которой ничего не осталось.
Я снова провалилась в сон.
На этот раз спокойный, без сновидений. Просто чернота – глубокая, безмятежная, всепоглощающая. Никаких образов, никаких кошмаров. Просто пустота, которая была благословением.
Проснулась я, когда за окном уже начали сгущаться сумерки. Свет стал тусклым, золотисто-синим, предвечерним. Тени в комнате удлинились, стали глубже.
Сколько же я проспала?
Я села на кровати, осторожно, ожидая привычной вспышки боли. Но... стало легче. Намного легче. Видимо, эта невероятная усталость действительно была из-за того, что я не ела. Организм просто не мог функционировать на пустом баке.
Тело уже не болело так сильно. Мышцы ныли глухо, но терпимо. Руки немного саднили под бинтами – порезы давали о себе знать. И между ног всё ещё тянуло, ныло тупой, навязчивой болью, но уже не так остро, как раньше. Можно было терпеть.
Я поплелась в ванную. Ноги были ватными, но слушались. Открыла кран, снова жадно напилась холодной воды. Она текла по горлу живительным потоком. Потом подставила лицо под струю, позволяя воде течь по коже, смывать остатки сна.
Умыться нормально не получалось из-за бинтов на руках. Белые коконы мгновенно промокали, становились тяжёлыми и неудобными. Я просто стояла, склонившись над раковиной, пока вода стекала с лица.
Подняв голову, я посмотрела на своё отражение в зеркале.
Боже. Круги под глазами – тёмные, почти фиолетовые, как синяки. Веки опухшие, покрасневшие от слёз. Губы потрескавшиеся, искусанные. Волосы спутанные, тусклые. Кожа бледная, почти прозрачная.
Я выглядела... сломленной. Как жертва. Как человек, которого пропустили через мясорубку и выплюнули обратно.
Постояла, продолжая смотреть на это чужое отражение. Пыталась собрать мысли, понять – что делать дальше?
Молотов сказал, что одной ночью я не отделаюсь. Его слова эхом отдались в голове, и меня передёрнуло. Снова накатил страх – холодный, липкий, удушающий. Он не отпустит меня. Будет возвращаться снова и снова, забирать то, что считает своим. Я стала его собственностью.
Что я могу сделать? Поговорить с ним? Попросить отпустить?
Я едва не рассмеялась истерически. Смешно. Он до этого меня не слышал, не слушал, не воспринимал как человека, только как объект желания, как вещь. С какой стати он начнёт слушать теперь? Почему вдруг моё мнение станет иметь значение?
Сбежать?
У меня даже одежды нет. Только его огромный халат, который волочится по полу. Платье он разорвал. Клочья ткани валялись где-то на полу в спальне, жалкие остатки того, что было красивым нарядом. Сбежать прямо так? В одном халате? По улицам города? И куда?
Можно заявить в полицию. Как вариант.
Вот только... я представила эти взгляды. Полицейских, врачей. Какие-то сочувствующие, какие-то осуждающие, те самые, что говорят без слов: «Сама виновата».
Ведь сложно поверить девушке, у которой не самая лучшая репутация. Которая работает стриптизёршей. Которая сама поехала к нему домой танцевать стриптиз. Которая была с ним на вечеринке, сама села к нему в машину. Которая, по сути, согласилась на всё это.
Да, я не соглашалась на секс. Но кто мне поверит? Где доказательства? Девственность? Её проверят, конечно, увидят разрывы. Но он скажет, что я согласилась. Что сама этого хотела, что первый раз – это нормально, когда больно. Синяки на бёдрах? Их можно списать на что угодно. А мои слёзы, моё «не надо», кто их слышал, кроме него?
И даже если поверят... что я, сирота без связей и денег, могу сделать против него?
Он, судя по всему, уважаемый человек. Богатый, влиятельный. Живёт в таком пентхаусе, ездит на дорогих машинах, посещает важные мероприятия. У него наверняка есть адвокаты – лучшие, самые дорогие. Он купит, замнёт, переврёт всё так, что виноватой окажусь я.
А я... я никто. Танцовщица из клуба, которая влезла в долги из-за брата-инвалида. Кто выберет мою сторону?
Разрываемая этими мыслями, и так и не найдя решения, я поплелась обратно в спальню. Шаги были медленными, тяжёлыми. Голова гудела от бесконечных вопросов без ответов.
Мне надо хотя бы позвонить Лизе. Узнать, как дела у Славика. Рассказывать ей о том, что со мной произошло, я не собиралась. Ни сейчас, ни потом. Никогда. Это моя тяжесть, и я понесу её одна.
Я вышла из ванной и замерла на пороге спальни.
Шок.
Молотов лежал на кровати. На другой стороне, той, где я не спала. Лежал так по-домашнему: на боку, подложив руку под голову, ноги слегка согнуты. Он успел переодеться – теперь на нём была синяя футболка и те же светлые шорты. Расслабленный. Как будто это было совершенно нормально.
И что он... он всё это время был здесь?
Пока я спала, он лежал рядом? Просто лежал и... что? Смотрел на меня? Спал сам? Читал? Я не знала, и это пугало. Сколько часов он провёл в нескольких сантиметрах от меня, пока я была беззащитна и погружена в сон?
Наши глаза встретились.
Он смотрел на меня спокойно, без эмоций. Изучающе. Словно я была интересным экспонатом в его личной коллекции.
И я не знала, что сказать. Что делать. Просто стояла в дверях, сжимая края халата забинтованными руками, и смотрела на монстра, который так удобно устроился в своём логове.
Он встал. Плавно, неторопливо, как хищник, который никуда не спешит. Подошёл ко мне, несколько широких шагов, и он уже рядом. Взял меня под локоть – аккуратно, но уверенно. Не больно, но и не оставляя выбора.
– Пойдём, – сказал он просто.
Я не поняла. Куда? Зачем? Испуг кольнул в груди острой иглой. Но сопротивляться не было сил. Он повёл меня за собой, придерживая, и я покорно поплелась следом.
Шли недолго. Буквально в соседнюю комнату – вышли из спальни, прошли по короткому коридору. Молотов открыл дверь и завёл меня внутрь.
Комната была совершенно другой.
Намного меньше его спальни. Светлая – белые стены, светло-серые шторы, которые пропускали остатки вечернего света. Правда, пустоватая и какая-то обезличенная. Похожая на гостиничный номер – кровать, тумбочка, шкаф, стол, больше ничего. Никаких личных вещей, никаких деталей, которые сделали бы её жилой.
На постели стояли пакеты, несколько штук.
– Тут одежда, – сказал Молотов, кивнув на пакеты. – Можешь переодеться.
Я стояла, не понимая. Одежда? Он... купил мне одежду? Когда? Пока я спала? Или заказал с доставкой? И зачем?
Эмоции путались – непонимание, недоверие, подозрение. Что он задумал? Это ловушка? Или...
Я всё-таки отважилась. Собрала остатки смелости и спросила, глядя ему в глаза:
– И что... что дальше?
Он внимательно посмотрел на меня. Долго, изучающе. Его тёмные глаза скользнули по моему лицу, задержались на губах, вернулись к глазам. Лицо было непроницаемым, абсолютно нечитаемым. Я пыталась понять, что там, за этой каменной маской, но ничего не могла разглядеть. Пустота. Или настолько глубоко спрятанные эмоции, что докопаться до них невозможно.
– Ты остаёшься здесь. Пока.
Слова упали камнем. На грудь. На сердце. Придавили, не давая вдохнуть. Я остаюсь здесь, в его доме, в его власти. На неопределённый срок.
Глаза предательски наполнились слезами, горячими и жгучими. Но я проморгалась, заставила их отступить. Не стала плакать. Не хотела при нём. Не дам ему этого удовольствия – видеть, как я ломаюсь снова и снова.
Я едва выдавила из себя, голос дрожал:
– Почему?
Фу. От самой себя противно.
Размазня. Как в тех женских романах, которые меня всегда бесили. Покорные героини, которые умоляют, плачут, но не борются. Которые покорно принимают всё, что с ними делают, и только всхлипывают в подушку. Мне всегда нравились другие – неунывающие, дерзкие, те, что дают сдачи и не сдаются ни при каких обстоятельствах.
И вот я теперь та самая героиня-размазня из жестокого романа. Та, на которую я сама злилась, читая книги. Та, которой я поклялась никогда не быть.
Взгляд Молотова потемнел, челюсть напряглась. Что-то мелькнуло в глазах, слишком быстро, чтобы я успела понять, что именно.
– А ты забыла? – голос прозвучал жёстко, но с какой-то странной, почти неуловимой ноткой. – Я так решил. Этого достаточно.
Глава 17
Эля
Слова прозвучали как приговор, холодный и окончательный. Без права на апелляцию.
Ну конечно. Мне же надо отработать долг. Украденные деньги сами себя не вернут. Ему же одного раза недостаточно. Надо выжать из меня всё до последней капли.
Молотов резко развернулся и направился к выходу, не дожидаясь ответа. Но на пороге остановился. Обернулся через плечо.
– Я принесу тебе поесть.
И что-то во мне сорвалось.
Впервые с того момента, как всё это произошло, на меня накатила злость. Настоящая, жгучая, яростная. Только что было смирение и покорность – я лежала, ела с его рук, молчала. А сейчас – злость. Горячая волна, которая поднялась откуда-то из глубины и захлестнула с головой.
– Развяжи мне руки! – бросила я зло, сжав челюсти. – Мне нужно позвонить!
Молотов замер. Потом медленно развернулся и пошёл обратно. Каждый его шаг отдавался в моей груди глухим ударом. Он подошёл слишком близко, нависая, заставляя меня задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.
– В полицию? – он приподнял бровь. Одну. Вопрос прозвучал спокойно, почти равнодушно.
Короткая вспышка смелости улетучилась, уступив место страху. Холодному, липкому, знакомому. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось.
– А есть смысл? – выдавила из себя, глядя ему прямо в глаза.
– Нет, – ответил он коротко. Без колебаний, просто констатация факта.
Пауза повисла тяжёлая, давящая.
– Родителям? – его голос стал тише, но в нём появилась какая-то странная нота.
Вскинула голову. Уставилась на него. Что? Серьёзно?
Я же ему и это говорила. Про аварию. Вчера, в том самом кабинете, куда он меня утащил. Рассказала, как погибли родители. Он и это пропустил мимо ушей? Не посчитал важным? Точно так же, как то, что я не ехала спать с ним за деньги. Точно так же, как то, что я была девственницей.
Злость вспыхнула снова, обжигающей волной.
– У меня нет родителей, – процедила я сквозь зубы, каждое слово было пропитано ядом. – Они мертвы. Погибли.
Что-то дрогнуло в его лице. Едва заметно. Он отвернулся, глядя куда-то в сторону. Молчал. Челюсть напряглась, в скулах заходили желваки. Но ничего не сказал и просто развернулся и вышел из комнаты.
Я осталась стоять посреди чужой комнаты, с забинтованными руками и комом в горле. Злость медленно уходила, оставляя после себя только пустоту и усталость.
Через минуту он вернулся. В руках та же коробка с красным крестом. Аптечка.
Молотов подошёл, молча взял мою правую руку. Начал разматывать бинты медленно, осторожно, стараясь не задеть порез. Они были мокрыми. После того, как я умывалась, ткань промокла, стала тяжёлой и неудобной. Последний виток упал на пол.
Потом размотал левую. Осмотрел обе руки внимательно, склонившись низко. Левую можно было вообще не бинтовать – царапины неглубокие, уже начали затягиваться тонкой корочкой. Но он всё равно взял новый бинт.
Правая рука была хуже. Порез на ладони всё ещё выглядел свежим – красный, воспалённый по краям. Молотов снова нанёс мазь – выдавил из тюбика, аккуратно распределил подушечкой пальца вокруг раны. Прикосновения были на удивление нежными, почти невесомыми. Словно он боялся причинить боль.
Потом начал бинтовать. На этот раз не так плотно, как раньше. Витки ложились свободнее, аккуратнее. Он придерживал мою руку одной ладонью, а другой обматывал. Пальцы оставались практически свободными, я могла сгибать их, шевелить. Достаточно, чтобы держать телефон или ложку. Делать хоть что-то самостоятельно.
Левую руку он тоже забинтовал заново. Хотя можно было и не делать этого. Но он всё равно обмотал, легко, в пару слоёв, оставив пальцы полностью свободными.
Закончив, он молча собрал использованные бинты, взял аптечку. Посмотрел на меня сверху вниз – долго, изучающе, с каким-то непонятным выражением. И на этот раз действительно вышел, закрыв за собой дверь.
Сначала я позвонила Лизе.
Голос тети – знакомый, родной, успокаивающий – прозвучал как глоток свежего воздуха. Со Славиком всё хорошо. Ну, настолько хорошо, насколько может быть. Пока сложно что-то сказать о его состоянии. Врачи осторожничают, не дают прогнозов. А по поводу бесплатной реабилитации пока ничего не известно. Ей так и не ответили из того фонда.
После разговора мне стало легче. Как будто я наконец смогла вздохнуть после долгого пребывания под водой. Хоть что-то в моей жизни оставалось нормальным. Славик был жив, Лиза рядом. Это было важно.
Я посмотрела на пакеты, стоящие на кровати, и усмехнулась.
Одежда. Интересно даже, что там? Развратные платья? Кружевное белье с разрезами и прозрачными вставками? Что-то, что подчеркнёт мою новую роль... чего? Любовницы? Пленницы? Игрушки? Его личной шлюхи?
Но, открыв пакеты, я с удивлением обнаружила, что ничего из этого там нет.
Несколько футболок – обычных, хлопковых, на размер больше моего. Спортивные штаны из мягкого хлопка – серые и чёрные. Толстовка с капюшоном. Бельё в коробке – абсолютно обычное, удобное, без намёка на сексуальность. Простые трусики, вместо бюстгальтеров спортивные топики. Даже носки были.
Я стояла, перебирая вещи, и не понимала. Где подвох? Это издёвка? Способ сломать меня ещё больше – дать иллюзию нормальности?
Или... или он действительно просто купил мне одежду. Обычную, удобную.
Я выбрала чёрные спортивные штаны и серую футболку. Переоделась, стягивая с себя его халат – огромный, постоянно норовивший распахнуться, пахнущий его одеколоном. Надела своё, пусть и купленное им, но хоть не его.
И стало приятнее.
Намного приятнее быть в одежде, а не в норовящемся распахнуться огромном халате. Его халате, который постоянно напоминал, кому я теперь принадлежу. Приятнее находиться не в той самой комнате – с огромной кроватью и шёлковыми простынями, где всё произошло. Здесь было светлее, проще, безличнее.
Если абстрагироваться, можно было даже подумать, что я уже не в логове монстра. Что всё хорошо. Обычная комната, обычная одежда, телефон в руках. Почти нормально.
Вот точно – сделай человеку плохо, и ему станет хорошо от самых простых вещей. Дай одежду взамен наготы, и он будет благодарен. Запри в светлой комнате после тёмной, и он почувствует облегчение.
Но это длилось недолго.
Потому что я поняла, что я заперта.
Я подошла к окну. Выглянула. Внизу – двор, мощёный камнем, с фонарями и аккуратными кустами. Второй этаж. И даже появилась шальная мысль – удрать. Как тогда, из того кабинета, через окно на выступ...
Но под окнами не было выступа. Не было беседки, крыши веранды, ничего. Просто гладкая стена вниз. Прыгать со второго этажа – переломаю ноги в лучшем случае. В худшем – шею.
Я глянула на окно внимательнее и обомлела.
Ручки были сняты. Окно вообще не открывалось. Он всё предусмотрел.
Я метнулась к двери, зная уже, что она окажется заперта. И она действительно была заперта. Ручка не поворачивалась, дверь не поддавалась даже на миллиметр.
Ну а что я хотела?
Без сил рухнув на кровать, я взяла телефон. Открыла соцсети. Начала листать шортсы – короткие видео, одно за другим. Бесконечная лента контента, яркого, громкого, бессмысленного.
Короткие ролики забивали эмоции, отключали мозг. Я чувствовала, как тупею с каждой минутой, но это и было нужно. Не думать, не чувствовать. Просто смотреть на танцующих людей, смешные скетчи, котиков.
Я даже смеялась. Хихикала над видео с котиками, которые падают с диванов. Над глупыми шутками. Смех был механическим, пустым, но он был.
Не заметила, как на столе появился поднос с едой.
Когда именно? Он приходил? А может быть, не он? Ведь наверняка в таком доме есть работники – кто-то убирает, готовит, следит за порядком. Хотя я никого не видела. Ни звука, ни движения.
Но почему-то я была уверена, что это был он.
Так странно. Мой мучитель сам носит мне еду. Сам бинтует мне руки. Заботится о порезах, которые я получила в его доме. Бред какой-то. Абсурдный, извращённый, больной. Заботливый монстр. Как это вообще сочетается?
Не знаю, сколько я пролистала шортсов. За окном уже стемнело – густая чернота, в которой мерцали огни города где-то далеко внизу.
А потом я услышала стук.
Молотов стучится? Стучится в запертую дверь, которую сам же закрыл?
Я продолжила листать видео. Делая вид, что не слышу. Пусть стоит там.
Он вошёл. Услышала щелчок замка, скрип петель, потом звук отодвигаемого стула. Он сел за стол, где стоял поднос.
Я продолжила листать. На экране появился очередной смешной видос с котиком, который пытался поймать свой хвост и врезался в стену. Я хихикнула – громче, чем нужно. Демонстративно игнорируя его присутствие.
Молотов подошёл к кровати. Сел на край, матрас прогнулся под его весом. Слишком близко. Я чувствовала его присутствие всем телом, но продолжала смотреть в экран телефона, делая вид, что его нет.
– Эля.
Голос был тихим, почти мягким. Я не ответила. Продолжила листать – быстрее, нервнее, пальцем по экрану вверх, вверх, вверх.
– Ты не ела.
Констатация. Не вопрос, не упрёк. Просто факт.
Я огрызнулась, не поднимая глаз от телефона:
– Поем, только уйди.
И снова принялась листать ленту. Ещё быстрее. Видео мелькали, не задерживаясь. Я даже не видела, что там. Просто листала, лишь бы не смотреть на него.
Повисло тяжёлое молчание. Я чувствовала его взгляд на себе, долгий, изучающий. Потом он поднялся. Шаги к двери. Щелчок замка.
Он ушёл.
Я выдохнула. Опустила телефон на грудь и уставилась в потолок.
Мне действительно надо было поесть. Морить себя голодом – плохая идея. Глупая идея. Я же решила, что соберу себя по кусочкам, что смогу жить дальше. Выберусь из этого кошмара. А для этого нужны силы.
Физические. Моральные. Любые.
Поэтому отказываться от еды – идея дурацкая и саморазрушительная.
Я встала и подошла к столу.
На подносе стояла тарелка с пастой – с морепродуктами, в сливочном соусе, уже остывшая. Салат. Стакан сока. Всё аккуратно, красиво. Как в ресторане.
И ещё коробочка. Небольшая, плоская, обтянутая бархатом. С логотипом на крышке – золотым, изящным, узнаваемым.
Я взяла коробочку в руки, повертела. Это оказался какой-то известный, жутко дорогой бренд. Тот самый, мимо витрин которого я всегда проходила, даже не заглядывая внутрь, потому что ценники там начинались с моей месячной зарплаты.
Открывать не стала.
Он решил сделать подарок? Или это подачка за проведённую ночь? Намёк, что ему понравилось? Благодарность за то, что я ему «дала»? Оплата услуг?
Мне стало противно.
Я отодвинула коробочку в сторону, даже не открыв. К этому я не притронусь. Ни за что.
Зато съела всю еду. Пасту – до последней макаронины. Салат. Выпила сок. Быстро, механически, не особо чувствуя вкус. Просто загружая в себя калории, которые нужны были телу.
Закончив, я вернулась к кровати. Легла, натянула одеяло до подбородка. Выключила свет.
И уставилась в темноту, пытаясь заставить себя заснуть. Завтра. Завтра я подумаю, что делать дальше. Как выбираться. Как жить.
Но на завтра я так ничего и не придумала.
И послушно сидела в комнате, как та самая героиня-размазня, которую я всегда презирала. Ела еду, что он приносил. Не потому что хотела, а потому что надо было. Листала шортсы до одурения. Мне даже хватило сил посмотреть сериал – какой-то стандартный, с предсказуемым сюжетом, но он хоть как-то забивал время и мысли.
Прошло несколько дней. Сколько именно – три? четыре? – я уже сбилась со счёта. Время текло странно, вязко, без чётких границ. День сменялся ночью, ночь – днём. Всё сливалось в одну серую массу.
Молотов носил мне еду. Иногда заходил, садился, пытался заговорить. Я игнорировала. Листала телефон, смотрела в стену, молчала. Он уходил.
На моём столе появилось ещё несколько коробочек. Такие же бархатные, с логотипами дорогих брендов. Но их я даже не трогала. Они так и остались лежать на столе, покрываясь тонким слоем пыли. Мне было всё равно, что там внутри.
Через пару дней на столе вместе с едой появился букет цветов.
Я есть сразу не стала. Продолжала лежать на кровати, уткнувшись в телефон. К столу не подходила – назло, по привычке. Пусть постоит.
Но любопытство взяло своё. Или голод. Я поднялась и подошла.
И обомлела.
Это был букет ромашек. Больших, свежих, белоснежных. В перемешку с какой-то полевой травой – колосками и гипсофилой. Букет был большой и невероятно красивый. Простой, но от этого ещё более трогательный.
Мои любимые цветы.
Сердце сжалось так сильно, что больно стало дышать.
Я любила ромашки с детства. Обожала их простоту, их солнечную сердцевину, белые лепестки. Об этом знали только родители. Только они дарили мне такие букеты – на выступления, на день рождения, просто так. Мама всегда говорила: «Ромашки – это твои цветы, солнышко».
После их смерти мне больше никто не дарил ромашки.
Я смотрела на букет, и внутри всё переворачивалось. По-хорошему, его надо было разорвать в клочья. Разметать по комнате. Показать, что я думаю об этих попытках задобрить меня. Или просто оставить на столе – пусть завянут, сдохнут без воды. Назло.
Но я заметила, что цветочки чуть-чуть начали вянуть. Лепестки слегка поникли, листья потеряли упругость. Без воды им плохо. И я не выдержала.
Взяла пустую вазу, что стояла на полке. Тоже, кстати, пластиковая – даже это Молотов продумал. Налила воды. Поставила букет.
Почему-то стало жаль цветы, хоть они и от монстра.
Глупая сентиментальность. Слабость, которую я презирала в себе.
Я смотрела на эти ромашки и думала.
Ромашки – не самые популярные цветы у девушек. Не модные, не статусные. В большинстве цветочных их даже не держат – только розы, тюльпаны, лилии, пионы. Что-то помпезное, более эффектное.
Мне дарили цветы. Ухажёры были. И это всегда были другие цветы – красные розы, классика. Букеты «смотри, сколько я потратил». Букеты «я не знаю, что ты любишь, поэтому вот стандарт».
Никто из парней ни разу не подарил мне ромашки. Ни разу.
Почему?
Почему именно монстр, который сломал меня, подарил мне любимые цветы? Те самые, которые я обожала с детства? Как он узнал? Откуда? Совпадение?
Или он... искал информацию? Копался в моём прошлом? Но кто мог ему сказать, если знали только родители? А они мертвы.
Вопросы крутились в голове, не давая покоя. А букет стоял на столе – простой, солнечный, до боли родной. И я ненавидела его за то, что он заставил меня почувствовать хоть что-то, кроме пустоты и злости.
😢 Эля очень тяжело переносит то, что с ней случилось… Делитесь в комментариях своими мыслями и впечатлениями! Следующие главы от муда… ой, то есть Молотова.
