Текст книги "Ангел за маской греха (СИ)"

Автор книги: Алиса Бренди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

Всё прошло быстрее, чем я ожидала. Документы приняли, сказали, что с первого сентября я могу приступать к занятиям. Год потерян, но это было неважно. Главное – я возвращалась.

На обратном пути в переполненном автобусе я столкнулась с Мишей Дегтярёвым. Буквально – он резко обернулся, и мы едва не врезались друг в друга.

– Эля? – удивлённо спросил он, всматриваясь в моё лицо.

Миша учился на одном курсе со мной, только на другом факультете – музыкальном. Высокий, стройный, с тёмными волосами, которые всегда были слегка растрёпаны, и умными карими глазами, которые смотрели внимательно, с искренним интересом. Мне он нравился с самого первого курса. Но он никогда не оказывал мне знаков внимания, а я боялась сделать первый шаг, думая, что ему я совершенно неинтересна.

– Привет, Миша, – улыбнулась я.

Мы разговорились. Он спросил, как моё здоровье, полностью ли я оправилась после аварии, как дела у брата. Это меня удивило – он знал обо всем, что случилось в прошлом году. Хотя мы никогда не общались близко, он каким-то образом был в курсе того, что со мной произошло.

Мы болтали до самой моей остановки. Разговор был лёгким, приятным, без пауз и натянутости. Когда я начала собираться выходить, Миша вдруг сказал:

– Слушай, а может завтра прогуляемся? Если ты не занята.

Это было приглашение на свидание. Ещё недавно я бы прыгала от счастья, не веря своему счастью. А сейчас... ничего. Никакого трепета, никакого волнения. Просто спокойное понимание того, что мне предложили встречу.

Но я всё равно согласилась.

– Хорошо. Завтра.

Просто сейчас я в каком-то непонятном состоянии. Может, когда схожу на свидание, снова почувствую к нему симпатию. Она ведь никуда не могла деться, правда? Просто временно притупилась из-за всего, что произошло. А встреча с Мишей поможет вернуть всё на свои места. Поможет перестать думать о том человеке, о котором думать нельзя. И может быть у нас с Мишей все получится.

Глава 37

Дмитрий Молотов

Мне было плохо. Честно, откровенно хреново без неё.

Не хватало всего. Её голоса – даже тех коротких, ничего не значащих разговоров за завтраком или по дороге на капельницу. Её присутствия в доме – того ощущения, что она где-то рядом, в соседней комнате или на террасе, что я могу выйти и увидеть её. Её запаха – лёгкого, цветочного, который оставался на подушках дивана и в воздухе после того, как она проходила мимо. Прикосновений к ней – даже самых невинных, когда я брал её за руку или случайно задевал плечом.

После того как я закрыл её от пуль, что-то изменилось. Она стала подпускать меня ближе. Позволяла держать себя за руку, не отстранялась, когда я прикасался к её плечу. Когда я взял её за руку в больнице, она сама вцепилась в неё и не отпускала – крепко, доверчиво, будто искала в этом прикосновении опору. Эти прикосновения сводили меня с ума. Каждое её касание, каждый взгляд, каждая улыбка зажигали во мне что-то такое, с чем я с трудом справлялся.

Она спросила меня, почему я закрыл её собой.

В тот момент я не думал ни о чём. Просто действовал на инстинкте, потому что не мог потерять ещё раз любимую женщину. Не выдержал бы этого, не пережил бы второй раз.

Да, я любил Элю. Безумно, по-настоящему, всем существом любил.

Не знаю точно, когда это случилось. Может, когда вёз её без сознания в больницу после отравления и молился всем богам, чтобы она выжила, хотя ни в каких богов я не верил. Может, когда увидел, как она сажает цветы на могиле Ани. А может быть, в самый первый день, когда вытащил её испуганную из-под кровати и увидел её огромные глаза, полные ужаса. Скорее всего, именно тогда я в нее и влюбился. Только я не осознал этого сразу. Не понял. И всё испортил к чертям.

Я не ожидал, что когда-нибудь снова испытаю это чувство. После Ани я был уверен, что любовь для меня закончилась навсегда. Что сердце моё мертво, и ничто его больше не оживит. Но это было оно. Точно оно. То самое чувство, ради которого люди готовы на безумства, на жертвы, на всё что угодно. И оно пришло снова, когда я меньше всего его ждал.

Но получив её один раз, я потерял её навсегда. Я взял не её – я взял только тело, пустую оболочку, растоптав то, что было внутри. Всю её доверчивость, чистоту, свет. И осознание того, что я это сделал с любимой женщиной, с той, которую хотел защищать, а не ломать, – жгло хуже любого огня.

А я её снова хотел. Безумно. Целовать, засыпать рядом, прикасаться к ней, ощущать её кожу под пальцами, чувствовать, как она отзывается на каждое прикосновение. Я хотел обнимать её, просто держать рядом и знать, что она здесь, со мной.

И я хотел не только этого. Я хотел узнать её. Настоящую. Я уже знал, что она хорошая, добрая, милая – она действительно полностью соответствовала своей внешности. Но мне хотелось узнать больше. Не сухие факты биографии, которые можно найти в документах, а то, что узнаёшь, только проводя с человеком время.

Что она любит больше – чай или кофе, арбуз или дыню? Какую музыку слушает, когда грустно? О чём думает перед сном? Какие книги читает и перечитывает снова? Какие цветы больше всего любит? Хотя про цветы я уже знал – ромашки. Её любимые цветы – ромашки.

Мне хотелось проводить с ней время. Просто быть рядом. Разговаривать ни о чём. Смотреть, как она улыбается. Узнавать её с каждым днём всё больше и больше.

И тем больнее были её слова о ненависти. «Ненавижу тебя». Они вонзились в меня глубже любого ножа, разорвали что-то внутри так, что это уже невозможно было склеить обратно. Потому что я знал – она имела полное право так говорить. Я заслужил каждое её слово. Каждую каплю ненависти в её голосе.

После стрельбы я увидел, что Эля начала ко мне привязываться. Не мог не заметить этого. Её взгляд задерживался на мне чуть дольше, чем нужно. Когда она делала мне перевязки, её пальцы касались моей кожи осторожно, бережно, почти нежно. Она рассматривала меня – я чувствовал это всей кожей, ловил каждый её взгляд.

И я пользовался этим. Нагло, цинично пользовался. Специально расхаживал перед ней с голым торсом, провоцировал, ловил её взгляд и наслаждался тем, как она краснела и быстро отводила глаза, пытаясь сделать вид, что не смотрит.

Когда она приходила ко мне в больницу и держала мою руку в своей, мне вдруг показалось, что у нас может что-то получиться. Что она, возможно, простила меня. Или хотя бы начала прощать. Что ещё не всё потеряно, что есть шанс.

Но потом она зашла в мою спальню. Увидела эту проклятую кровать. И я увидел её реакцию – ужас, вспыхнувший в глазах, побелевшее лицо, застывший взгляд, устремлённый в пустоту. Она вернулась в ту ночь мгновенно, и я понял с абсолютной, беспощадной ясностью: как ни старайся, что ни делай, сколько ни пытайся искупить вину – она никогда этого не забудет. Эта память будет жить в ней всю жизнь, всплывать в самые неожиданные моменты, отравлять её существование. Как и я буду жить с этим чувством вины до конца своих дней. И ничто, абсолютно ничто этого не изменит. Никогда.

Её поведение, эта внезапная привязанность, мягкость во взгляде – скорее всего, это было просто чувство благодарности. Я спас её жизнь, помог брату, и она отвечала мне тем, что считала правильным. Инстинктивно пыталась отплатить добром за добро.

Или, что ещё хуже, стокгольмский синдром. Привычка. Привязанность к мучителю, которая возникает у жертвы как защитный механизм психики. Мне этого не было нужно. Я совершенно этого не хотел. Я хотел, чтобы она сама хотела быть со мной – по-настоящему, осознанно, по своей воле. А я сделал так, что она вряд ли когда-либо этого захочет.

Но и было низкое, мерзкое желание воспользоваться этим. Дать ей ещё больше привыкнуть. Держать рядом, пока она окончательно не запуталась бы в собственных чувствах. Но это было бы подло. Это было бы использованием её уязвимости в своих интересах.

С трудом борясь с собой, я решил отвезти её домой. Но каждый раз колебался, откладывал, сомневался. Боялся. Потому что это дело с Пономаревым казалось мне странным, незавершённым, неправильным. Что-то гложило меня изнутри, не давало покоя ни днём, ни ночью. Интуиция подсказывала, что ей всё ещё угрожает опасность. Что я упускаю что-то важное, какую-то деталь, которая может всё изменить.

Но потом я убеждал себя, что это просто эгоизм. Что я придумываю удобные отговорки, цепляюсь за любую зацепку, чтобы оправдать своё желание держать её при себе подольше. Что на самом деле никакой реальной опасности нет, а есть только моё патологическое нежелание её отпускать. Моя слабость по имени Эля.

Я не смог отказать себе в одном дне с ней. Последнем дне. Аттракционы были пальцем в небо, попыткой наугад угадать, что может её порадовать, что заставит её улыбнуться. Когда мы оказались там, среди смеха, музыки и криков на горках, я забылся. Впервые за долгие годы просто позволил себе быть. Не думать о бизнесе, о врагах, об угрозах, о прошлом. Просто быть рядом с ней, здесь и сейчас. Смеяться над собственным страхом на аттракционах. Кататься на чёртовых горках, как пацан, впервые попавший в парк развлечений. Видеть, как она улыбается, как смеётся, как её глаза светятся восторгом. Это было прекрасно. Слишком прекрасно, чтобы длиться вечно. Я знал, что день закончится и что мне придётся её отпустить. Но хотя бы на несколько часов я позволил себе поверить, что всё может быть иначе.

Когда я отвёз её домой и она вышла из машины, я решил, что буду за ней приглядывать. Незаметно. Так, чтобы она не узнала. Это было неправильно, я прекрасно это понимал. Следить за человеком – это вторжение в его личную жизнь, нарушение границ. Но после двух покушений, после всего, что произошло, я не мог просто отпустить её в неизвестность и надеяться, что всё будет хорошо. Страх не отпускал. Что если угроза всё ещё существует?

Конечно, от пули или яда в еде моя слежка её не спасёт. Но я хотя бы буду знать, что происходит. Что вокруг неё не ошивается никто подозрительный. Что никто не преследует её по тёмным улицам, не подстерегает в подъезде. Это было слабое утешение, но лучше, чем вообще ничего.

* * *

Прошло две недели. Две бесконечные, мучительные, выматывающие недели без Эли. Я работал, решал вопросы, встречался с людьми, подписывал документы, но всё это было на автопилоте. Тело функционировало, мозг отдавал команды, а мысли постоянно, неотступно возвращались к ней. Как она там? Что делает? Вспоминает ли обо мне хоть иногда? Или уже забыла, вычеркнула, как страшный сон?

Я не выдержал. Захотел увидеться с ней. Просто увидеть вживую, посмотреть на её лицо, на её реакцию при моём появлении. Вдруг она будет рада? Вдруг улыбнётся, а не отвернётся с отвращением? И тогда, может быть, у нас ещё есть шанс...

Я уже знал её примерный распорядок дня – во сколько выходит из дома, куда ходит, когда возвращается. У меня выдался свободный день – все дела закончились рано. Я решил не звонить заранее. Хотел застать её врасплох. Увидеть первую, неподдельную реакцию, которую невозможно подделать или скрыть.

Купил букет ромашек. Большой, пышный, свежий, с крупными белыми лепестками.

Подъехал к её подъезду и сразу понял, что рядом свободных мест нет. Пришлось встать чуть дальше, метрах в тридцати, но подъезд просматривался отлично – каждый, кто входил или выходил, был как на ладони. Я заглушил двигатель, откинулся на спинку сиденья, устроился поудобнее. Букет ромашек лежал на пассажирском сиденье рядом, белые лепестки уже слегка раскрылись. Я смотрел на дверь подъезда и ждал.

Возле подъезда стоял парень. Темноволосый, лет двадцати, примерно ровесник Эли. Он переминался с ноги на ногу и явно нервничал. В руках был небольшой букет красных роз. Всё его поведение выдавало волнение – то поправит ворот рубашки, то посмотрит на телефон, проверяя время, то снова устремит взгляд на дверь подъезда, ожидая, когда она откроется.

В чём-то мы были похожи. Оба нервничали перед встречей с девушкой. Оба пришли с цветами.

И в какой-то момент, наверное впервые в жизни, я почувствовал зависть. Странную, почти смешную зависть к этому пареньку, которого я даже не знал. У меня ведь такого никогда не было. Этой самой юности, настоящей, светлой, когда ты стоишь под окнами с букетом, весь в волнении и предвкушении, репетируешь в уме слова, которые скажешь, когда она выйдет. Мило, наивно, по-настоящему.

У меня юности вообще не было. Той, которую потом вспоминают с теплотой всю жизнь. Первой моей женщиной стала проститутка, которую отец специально подослал в мои пятнадцать. «Пора становиться мужчиной», сказал он тогда, как будто это был очередной урок, который нужно пройти. Никаких романтических чувств, никакого трепетного волнения или смущения. Просто холодный, жёсткий, механический акт. Урок, который нужно было усвоить и двигаться дальше.

С Аней были эмоции, да. Ошеломительные, всепоглощающие. Страсть, влечение, безумие, которое захватывало с головой. Но это случилось уже гораздо позже, когда всё детское и юношеское давно выветрилось из меня, испарилось без следа. И к тому же я влюбился в девушку своего брата, изводил себя ревностью и чувством вины одновременно, разрываясь между желанием и пониманием того, как это неправильно. Это была не та светлая, чистая, невинная любовь, которая бывает только в шестнадцать, когда весь мир кажется прекрасным, а будущее безграничным.

Вся та юношеская невинность, наивность, способность просто радоваться жизни и верить в лучшее – всё это выветрилось из меня где-то лет в четырнадцать-пятнадцать. Слишком рано и быстро, не оставив даже воспоминаний.

Помимо легкой зависти, паренек у подъезда вызывал и улыбку. Невольную, почти теплую. Хоть кому-то везет прожить нормальную юность.

Пока я размышлял обо всём этом, рассматривая нервничающего парня с букетом, я не сразу заметил, что дверь подъезда открылась. И оттуда вышла она. Эля.

Господи, как же она была красива.

Обычные джинсы, светлая блузка с короткими рукавами, светлые волосы до плеч чуть вьются на концах. Никакого макияжа, только лёгкий блеск на губах. Простая, естественная, живая и настоящая. Солнечный свет падал на её лицо, и она щурилась от яркости, улыбаясь.

Я уже потянулся за букетом ромашек, готовый распахнуть дверь и выйти, как вдруг увидел, что парень у подъезда шагнул к ней навстречу. Протянул свой букет роз. Эля смущённо улыбнулась, приняла цветы, что-то сказала ему, наклонив голову. Он ответил. Эля засмеялась, и они вместе пошли прочь от подъезда, рядом друг с другом, почти касаясь плечами.

Разочарование обрушилось на меня тяжёлой, давящей волной. Грудь сдавило так, будто на неё положили плиту.

Парень больше не казался мне милым романтиком. Сейчас я готов был выйти из машины и врезать ему за одну только улыбку, которую она ему подарила. За то, что она смеялась для него.

Я сжал руль так сильно, что костяшки пальцев побелели и заболели.

А на что я, собственно говоря, надеялся? Что она сидит дома и думает обо мне? Что ждёт меня? Я должен был испытывать облегчение. Она живет дальше после того, что я с ней сделал. Гуляет, занимается спортом, ходит на свидания, живёт полноценной жизнью. Радуйся, Дима. Ты не сломал её.

Но внутри бушевала жуткая, иррациональная ревность, на которую я не имел абсолютно никакого права и никаких оснований.

Я завёл машину и уехал, сжав зубы до боли. Букет ромашек так и остался лежать на пассажирском сиденье, как немой свидетель моего провала.

Ехал не думая, на автопилоте. Свернул с главной дороги и направился к одному месту, которое знал давно и которое мне нравилось. Оно было в пределах города, но при этом казалось забытым всеми – тихий уголок на окраине, где асфальт заканчивался грунтовкой, а дальше начинался пологий склон, переходящий в обрыв. Внизу, метров на двадцать ниже, текла река. Редко кто сюда заезжал – слишком далеко от центра, слишком безлюдно. Я иногда приезжал сюда, когда нужно было выдохнуть, отключиться от всего, просто посидеть в тишине и покурить, глядя на воду. Сейчас мне это было нужно как никогда.

Здесь было пусто. Только шум воды далеко внизу и шелест листвы на ветру. Я вышел из машины, сел на ещё тёплый капот, достал сигарету и прикурил. Глубоко затянулся, чувствуя, как дым обжигает горло и лёгкие.

Это отвлекало. Хоть немного. Постепенно ярость начала стихать, отступать, уступая место холодной, трезвой мысли, которая пробивалась сквозь туман эмоций.

Я всё равно хочу её увидеть. Не могу просто так уехать и забыть. Пусть она ходит на свидания – это её право, её жизнь. Но мне нужно хотя бы увидеть её, поговорить. Зайду в подъезд, когда она вернётся. Отдам ей букет. Скажу... что-нибудь скажу. Просто увижу её реакцию. Просто побуду рядом хоть минуту.

Я вернулся к её дому и снова припарковался поодаль. Чувствовал себя законченным идиотом. Сталкерю девчонку, торчу под её подъездом, как последний неудачник. Но просто так уехать я не мог.

Смеркалось быстро. Тучи затянули небо плотной пеленой, стало темнее, чем обычно в это время. Фонари всё ещё не включились, и улица погружалась в густой серый полумрак, где очертания домов размывались и терялись.

Я ждал.

Уже почти стемнело, когда я вернулся к её дому. Я достал очередную сигарету, щёлкнул зажигалкой и поднёс огонёк к кончику. И в этот момент, подняв взгляд, увидел её. Эля шла по тротуару с букетом роз в руках, и, конечно же, она была не одна. Рядом с ней шёл этот самый паренёк, улыбался ей, говорил что-то, а она кивала. Проводил её до самого дома, джентльмен чёртов.

Они остановились у подъезда. Я смотрел на них, не в силах оторвать взгляд. Казалось, они уже прощаются – она повернулась к нему, прижимая букет к груди, он что-то сказал, и она снова улыбнулась. Я подумал, что сейчас он уйдёт, и тогда я выйду, подойду к ней, скажу... Но внезапно он шагнул ближе, притянул её к себе за талию и поцеловал.

Эля не оттолкнула его, не отстранилась сразу. Просто стояла, позволяя ему целовать себя, и даже как будто отвечала.

Я сидел в машине, зажав сигарету между пальцами так сильно, что она чуть не переломилась пополам. Пепел падал на брюки, тлел, оставляя тёмные пятна на ткани, но я не замечал этого. Не чувствовал ничего, кроме этой жгучей, разъедающей изнутри ревности, которая поднималась откуда-то из груди, захлёстывала волной и заполняла всё.

Поцелуй закончился. Паренёк отстранился, Эля что-то сказала ему на прощание, махнула рукой и зашла в подъезд одна. Он не пошёл с ней.

И я почувствовал странное, почти стыдное удовлетворение от этого. Он не пошел с ней, не поднялся в квартиру. Какая-то часть меня боялась именно этого, хотя я прекрасно понимал, что Эля не захочет оставаться с парнем наедине в замкнутом пространстве так быстро. Не после всего, через что она прошла. Но страх всё равно был. Вдруг она хочет поскорее быть с кем-то другим? Вдруг хочет затереть воспоминания обо мне, записать их сверху чем-то новым? Но она зашла одна. И это принесло облегчение.

Ты эгоист, Дима. Чёртов, законченный эгоист. Оставь уже её в покое. Любишь – отпусти, так ведь говорят? Вот и отпусти. Дай ей жить. Дай ей быть счастливой без тебя.

Я сидел в машине, сжимая руль, и боролся с собой. Отпустить или попытаться? Оставить её в покое или...

Отпусти её. Просто отпусти.

Я ударил кулаком по рулю, резко, от бессилия. Взял букет с пассажирского сиденья и вышел из машины.

Глава 38

Эля

Мы шли в сторону моего дома. Миша провожал меня.

Свидание прошло... нормально. Мы гуляли по парку, разговаривали обо всём и ни о чём: о его музыке, о предстоящем учебном году, о его последних выступлениях, о моих планах вернуться к балету. Миша был приятным собеседником, внимательным, вежливым, старался меня развеселить, и я видела, как он старается произвести впечатление. Но той симпатии, что была раньше, когда я видела его в коридорах академии и краснела от одного его взгляда, больше не было. Ничего не осталось от того трепета, того волнения. Он был просто приятным парнем, и больше ничего.

Забавное совпадение: перекусить мы зашли в то же самое кафе, где я была с Молотовым, только в то, что возле моего дома. Я даже заказала то же самое: капучино со взбитыми сливками и шоколадный торт «Прага». Но на этот раз мне не понравилось, было не так вкусно. Кофе казался слишком горьким, торт приторным. Всё было не то.

Я уже мысленно радовалась, что свидание подходит к концу, и думала, как потом помягче ответить Мише, если он предложит встретиться снова. Как сказать «нет», чтобы не обидеть, не задеть его самолюбие.

Мы почти дошли до подъезда, и я уже готовилась прощаться, когда взгляд случайно скользнул в сторону и зацепился за машину, припаркованную чуть поодаль под деревом. Такие обычно не стояли у нас во дворе. С затемнёнными стёклами, элегантная, очень похожая на ту, что была у Молотова. Но в сумерках марку или цвет было трудно разглядеть точно.

В салоне вспыхнул огонёк – зажигалка на мгновение осветила лицо человека за рулём, и сердце бешено заколотилось в груди. Силуэт, черты лица, даже то, как он поднёс сигарету ко рту – всё было слишком знакомым, слишком похожим на него.

Но рассмотреть человека за рулем машины я толком не успела. Миша развернул меня к себе, притянул за талию и поцеловал.

Я не оттолкнула его – не было для этого причины. Мне не было противно, просто... ничего. Никаких искр, никакого трепета, никакого волнения. Губы на губах, тепло чужого дыхания, руки на моей талии – всё было правильно технически, но абсолютно пусто внутри.

И именно в этот момент, пока Миша целовал меня, в голове всплыл совсем другой поцелуй, с другим мужчиной. В машине. Когда Молотов притянул меня к себе через салон и поцеловал меня так, что весь мир сузился до этого прикосновения. До его губ, его языка, его рук. Я не думала тогда ни о чём, только чувствовала. Внутри появились ощущения, которых я никогда раньше не испытывала. Горячие, пульсирующие, почти пугающие своей силой.

А сейчас, с Мишей, не было ничего. Просто пустота.

Молотов целовался в тысячу раз лучше.

Едва Миша отстранился, я торопливо попрощалась, что-то пробормотав про ранний подъём, и буквально сбежала в подъезд, даже не успев бросить ещё один взгляд на ту машину. Лишь бы поскорее сбежать от Миши.

Пока поднималась на лифте, я поняла, что свидание абсолютно не помогло. Весь день я невольно сравнивала их. Когда Миша рассказывал о музыке, я вспоминала, как Молотов стоял позади меня в тире, обнимая, направляя прицел, и его дыхание касалось моей шеи. Когда мы с Мишей гуляли по парку, я думала о том, как мы с Молотовым кричали и смеялись на американских горках. Миша смотрел на меня с робким интересом, а Молотов с силой и нежностью одновременно.

Я сравнивала их постоянно. И Миша проигрывал в каждом сравнении.

Зайдя домой, я сразу поставила чайник, потому что безумно хотелось пить после всех этих сладостей в кафе. Открыла шкафчик, где обычно хранился чай, и обнаружила, что он закончился – ни одного пакетика не осталось.

Магазин работал допоздна, и можно было сбегать за новой пачкой. К тому же это был отличный повод выйти снова и наконец рассмотреть ту машину и водителя за рулём, если он всё ещё там.

Я схватила ключи и торопливо выбежала из квартиры. Обрадовалась, что лифт всё ещё стоит на моём этаже и не уехал. Спускалась и молилась про себя, чтобы машина всё ещё была там, чтобы он никуда не уехал. Распахнула дверь подъезда, сразу посмотрела в ту сторону, где она стояла.

Машины не было. Пусто.

Разочарование ударило неожиданно сильно. Я даже не поняла сразу, почему мне так обидно. Надеялась ведь увидеть его. Хотела.

Взгляд упал на лавочку возле подъезда. На ней лежал большой, пышный букет ромашек.

* * *

Я собиралась на осенний бал – традиционное мероприятие академии, которое всегда проходило в конце сентября. Формально оно было посвящено первокурсникам, знакомству, началу учебного года. Но на самом деле – спонсорам.

Мероприятие организовывал профсоюз студентов. Каждый год они искали спонсоров, которые покрывали расходы на аренду зала, кейтеринг, декорации. В обмен спонсоры получали бесплатную рабочую силу, рекламу и выход на целевую аудиторию. Например, в прошлом году магазин спортивной одежды профинансировал весь бал, а взамен получил клиентскую базу в лице всего университета – баннеры по всему кампусу висели весь год, студенты раздавали флаеры, вели соцсети, устраивали промоакции, работали в магазинах. Бартер в чистом виде. Порой казалось, что мероприятие больше посвящено именно спонсорам, чем первокурсникам, но никто особо не возражал, так как всем нравилось повеселиться.

Я тоже состояла в профсоюзе, но никогда не занималась поиском спонсоров – это была отдельная головная боль, требующая переговоров, презентаций, уговоров. Я помогала с организацией: координировала декораторов, составляла программу вечера, следила за техническими моментами. В этом году после всех академических отпусков, больниц и восстановления мне было совершенно не до этого. Нужно было влиться обратно в учёбу, наверстать упущенное, вернуться в форму. Поэтому сейчас я просто радовалась, что могу пойти на бал как обычная гостья и просто отдохнуть, не думая ни о чём.

Я сделала макияж, аккуратно уложила волосы в лёгкие, воздушные локоны и надела платье молочного цвета. Простое, но элегантное, с небольшим вырезом и длиной чуть выше колена. Но чего-то явно не хватало. Образ казался незавершённым, пустым. Я перебрала все свои украшения, примеряла серьги, браслеты, тонкие цепочки, но ничего не подходило. Всё было либо слишком массивным и перетягивало внимание на себя, либо, наоборот, терялось и становилось совершенно незаметным.

Взгляд упал на коробочку в ящике комода. Подарок Молотова, кулон с ангелом. Я достала его, расстегнула тонкую цепочку, застегнула на шее и посмотрела в зеркало. Он смотрелся идеально – изящный, утончённый, переливающийся в свете лампы. Будто был создан специально для этого платья, для этого образа, для меня.

С тех пор как он отвёз меня домой, мы не виделись. Никаких звонков, сообщений, встреч. Ничего. За исключением того раза, когда я гуляла с Мишей и видела машину у подъезда. Я была уверена, что это был он.

Иногда я доставала нашу единственною совместную фотографию, где я вышла настолько ужасно, что даже смотреть было стыдно. Я подолгу смотрела на неё, но не на себя – на него. Увижу ли я его снова? Смотрела на неё перед сном, подолгу, а потом ложилась спать в обнимку с плюшевым медведем, которого он выиграл для меня. Я никогда не спала с игрушками, вообще к мягким игрушкам была равнодушна, но с этим – хотелось. Почему-то именно с этим хотелось.

Когда началась учёба, времени загоняться и думать об этом стало меньше – расписание, репетиции, занятия заполняли каждый день до отказа. Но я всё равно иногда ловила себя на том, что выглядываю знакомые машины на улицах, ищу его силуэт в толпе. Может быть, он где-то рядом? Может, снова следит за мной?

Но нет. Ничего.

Банкетный зал находился за городом – огромное современное здание с панорамными окнами и высокими потолками. Внутри всё было украшено со вкусом: гирлянды из белых и золотых шаров, длинные столы с белоснежными скатертями, живые цветы в высоких вазах. Сцена в центре с профессиональной подсветкой и звуковым оборудованием.

Мероприятие всегда проходило по одной схеме. Сначала строго официальная часть: преподаватели по очереди выходили на сцену, поздравляли первокурсников с началом учебного года, говорили традиционные напутственные речи о важности труда, дисциплины и преданности искусству. Потом представляли спонсоров – руководители компаний выходили, улыбались в камеры, рассказывали о своих проектах и о том, как рады поддерживать молодые таланты. После этого всегда шёл концерт: студенты старших курсов исполняли танцевальные номера, кто-то пел, кто-то играл на музыкальных инструментах.

Затем официальная часть плавно переходила в фуршет. Столы заполнялись закусками, появлялось вино. Атмосфера становилась более расслабленной – люди начинали общаться, смеяться, фотографироваться. А когда большинство преподавателей и спонсоров разъезжались, начиналась настоящая студенческая вечеринка: музыка становилась громче, свет приглушался, начинались танцы. Пьянка и дискотека для самых стойких.

В гардеробе я буквально столкнулась с Олей. Мы одновременно потянулись к стойке за номерками и едва не врезались друг в друга.

– Эля! – воскликнула она, и всё её лицо мгновенно расплылось в широкой, искренней улыбке. – Боже, как давно тебя не видела! Как ты вообще? Как дела?

Мы действительно не виделись с той встречи в театре. Теперь мы учились на разных курсах, наши расписания совершенно не пересекались, и даже в коридорах академии за всё это время мы ни разу не столкнулись.

– Всё нормально, – улыбнулась я в ответ. – Привыкаю к новой группе понемногу, вливаюсь. А у тебя как?

– Ой, да у меня столько всего! – Оля театрально махнула рукой. – Сразу и не расскажешь. Слушай, давай вместе сядем? Пообщаемся нормально. Сплетен накопилось – я тебе час буду рассказывать!

Мы прошли в зал и нашли места поближе к сцене, но не в первом ряду, чтобы хорошо видеть всё происходящее, но при этом не маячить на глазах у преподавателей.

Официальная часть началась как всегда. Декан вышел на сцену, поприветствовал собравшихся, произнёс торжественную речь о важности поддержки молодых талантов, поблагодарил спонсоров за неоценимый вклад. Потом начали представлять самих спонсоров по одному. И первым на сцену поднялся Паша, парень Оли.

Я удивлённо посмотрела на подругу. Не ожидала, что он бизнесмен или кто-то в этом роде. Хотя Оля никогда не смотрела на однокурсников – всегда искала себе мужчину постарше, статусного, с положением и деньгами. Видимо, Паша как раз из таких.

Но оказалось, что он вообще не бизнесмен. Его представили как молодого депутата городской думы, который активно занимается поддержкой молодёжных инициатив и сейчас впервые баллотируется в местный парламент. Спонсором в прямом смысле он не был, но пообещал помочь с продвижением мероприятий академии в социальных сетях, организовать встречи студентов с представителями городских властей и привлечь внимание СМИ к студенческим проектам.

Ясно. Получить голоса молодёжи перед выборами – отличная стратегия для начинающего политика. Не удивлюсь, если через неделю по всей академии будут висеть плакаты с его фотографией и призывами голосовать за молодого и перспективного кандидата.

А я снова уставилась на него, пока он что-то говорил про важность культуры и поддержки талантов. И опять это странное дежавю – я его точно видела раньше. Когда-то до той встречи в театре. Но где?

Оля всё это время сидела молча, сжав губы, и смотрела на сцену с таким выражением лица, будто хотела испепелить Пашу взглядом.