Текст книги "Ангел за маской греха (СИ)"

Автор книги: Алиса Бренди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

– Я не знала, что твой парень депутат, – тихо сказала я, наклоняясь к ней. – Это же круто.

Она фыркнула так резко и громко, что несколько человек в соседних рядах обернулись.

– Депутат, – передразнила она. – У него только недавно получилось баллотироваться. До этого был на побегушках у настоящих депутатов, кофе носил, бумажки таскал. А теперь вдруг весь такой крутой, сам депутат. – Она скривилась. – Вообще-то мы расстались.

– Серьёзно? – Я посмотрела на неё с искренним удивлением. – Вы казались такой гармоничной парой.

– Как видишь. Он вдруг начал вести себя как полный козёл. Срывался на меня, орал, исчезал на дни, не отвечал на звонки. – Оля поправила волосы, закинув прядь за плечо, и вдруг оживилась, глаза её загорелись. – Но я думаю, что он здесь ради меня. Хочет меня вернуть. Он же знает, что я обычно хожу на эти мероприятия. И если он подойдёт, я его пошлю. Пусть знает, что меня так просто не вернуть. Пусть попотеет, прежде чем я хотя бы разговаривать с ним начну.

Я посмотрела на Олю. Она злилась, это было очевидно – скулы напряжены, губы поджаты. Но при этом она то и дело поправляла волосы, следила, как сидит платье. Готовилась.

– Ой, точно! – вдруг воскликнула она, выпрямляясь на стуле. – Он смотрит прямо на меня! Видишь? Я же говорила, он тут ради меня!

Я снова посмотрела на сцену. Паша действительно смотрел в нашу сторону, и на его лице была лёгкая улыбка. Но мне вдруг стало не по себе, потому что показалось, что он смотрит не на Олю, а на меня.

Я быстро отогнала эту мысль. Бред какой-то. Нет, конечно же он смотрит на Олю, на кого же ещё.

Паша продолжил свою речь, что-то рассказывая о важности инвестиций в культуру и о том, что молодёжь – это будущее страны. Стандартные политические фразы, которые все уже слышали сто раз.

У Оли же резко поднялось настроение. Она аж светилась, сидя рядом.

– А у тебя-то как с твоим красавчиком Димой? – спросила она вдруг, повернувшись ко мне с любопытством, вся сгорая от нетерпения узнать подробности.

Вот даже Оля его называет Димой, хотя никогда с ним не общалась. А он у меня в мыслях до сих пор Молотов. Холодный, формальный Молотов.

Мне вдруг стало грустно от того, что мне нечего ей ответить. Что между нами ничего нет. Что я не видела его уже почти два месяца и даже не знаю, думает ли он обо мне хоть иногда.

– Я же говорила тебе тогда, что у нас несерьёзно, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и безразлично. – Мы тоже расстались.

Оля посмотрела на меня так, будто я только что сказала полную чушь.

– Да ладно? – протянула она недоверчиво. – А я была уверена, что он стал спонсором в этом году только из-за тебя! – Она наклонилась ближе, понизив голос. – Настя из профсоюза рассказывала, что они к нему приходили каждый год, предлагали стать спонсором. Типа мы организуем представления в его ресторанах, продвигаем его заведения, а он помогает с финансированием мероприятий. Так он их каждый раз посылал! Говорил, что не хочет возиться со студентами, что у него своих дел хватает, что не интересует вообще эта сфера. А в этом году вдруг взял и согласился! Даже условия выставил мягче, чем ожидали.

Шок накрыл меня волной. Молотов? Спонсор этого мероприятия? Он здесь?

Мысли путались, не складывались в логичную цепочку. Я знала, конечно, что будут спонсоры. Но даже в голову не приходило, что одним из них может быть он. Почему? Зачем ему это?

– Так что... он здесь? – с трудом выдавила я.

Оля посмотрела на меня снисходительно, как смотрят на очень наивного ребёнка.

– Ну конечно здесь. А вот и он, смотри.

Она кивнула на сцену.

Я повернула голову и увидела, как на сцену поднимается Молотов. Уверенный, собранный, в идеально сидящем костюме. Такой знакомый и такой далёкий.

Глава 39

Эля

Молотов стоял на сцене расслабленно, непринуждённо, совершенно не похожий на остальных спонсоров, которые выступали до него. Руки в карманах, лёгкая полуулыбка на губах. Он не толкал пафосных речей о важности культуры и поддержке молодёжи, как делал Паша. Он просто коротко представился, сказал пару слов о том, что рад сотрудничать с академией, и даже пошутил несколько раз. Зал рассмеялся.

А я сидела, уставившись на него, и не могла оторвать взгляд.

Неужели Оля права? Неужели он действительно согласился стать спонсором из-за меня?

Да это же бред. Полный бред. Мы не общались уже почти два месяца. Ни звонков, ни сообщений, ничего. Он отпустил меня, сказал, что я свободна. И вдруг решил стать спонсором моей академии? Нет, это совпадение. У него свои цели. Продвижение бизнеса, связи, репутация, что-то в этом роде.

Оля же тактично молчала рядом, только иногда похихикивала, наблюдая за моей реакцией.

А я не понимала, почему так радуюсь, увидев его. Почему внутри всё сжалось и затрепетало. Почему захотелось встать и подойти к сцене, просто чтобы быть ближе. Ведь я его ненавидела. Должна была ненавидеть. А вместо ненависти – радость. Надежда. Глупая, наивная надежда на то, что он здесь ради меня.

Молотов быстро закончил свою речь – буквально пару минут, не больше – и ушёл со сцены. Я ждала, что он посмотрит в зал, найдёт меня взглядом. Но он ни разу не посмотрел в мою сторону, будто не заметил. Или не искал.

И это расстроило меня больше, чем я готова была признать.

На остальных спонсоров я не смотрела. Как, впрочем, и на концерт, который начался следом. Студенты старших курсов танцевали, пели, музыканты играли на инструментах – всё это происходило где-то на периферии моего сознания, не доходя по-настоящему.

Оля совсем недолго дала мне прийти в себя. Буквально пару минут помолчала, а потом развернула целую лекцию о сплетнях с её курса. Кто с кем теперь встречается, кто поругался, кто расстался, кто кого бросил ради кого-то другого. Обычно я бы слушала с интересом, задавала вопросы, удивлялась. Но сейчас слова влетали в одно ухо и вылетали в другое. Я кивала в нужных местах, изображала удивление, но мысли были совсем о другом.

Когда концерт закончился и началась неофициальная часть, Оля поднялась с места и поправила платье.

– Ладно, пора, – сказала она с решительным видом. – Пойду покажусь перед Пашей. Пусть увидит, что потерял.

Она подмигнула мне и ушла, уверенно направляясь в сторону, где стоял Паша в окружении каких-то людей.

Я же осталась одна и формально пошла искать кого-то из своей новой группы. Так, по крайней мере, я себе говорила. На самом деле я ходила по залу и выискивала взглядом совсем не одногруппников. Другого человека. Высокого, в тёмном костюме, с тем самым взглядом, от которого внутри всё переворачивалось.

Но я его нигде не видела.

И вдруг я поняла, что мне совсем не хотелось ни с кем общаться, делать вид, что весело, улыбаться, поддерживать светские разговоры. Потому что думать я могла только об одном. О том, что он где-то здесь. Или уже ушёл? Может, вообще не планировал задерживаться?

Я подошла к ближайшему столику, взяла бокал с шампанским и сделала глоток, надеясь, что алкоголь хоть как-то расслабит меня, приглушит эти навязчивые мысли. Но вместо расслабления внутри поднялась какая-то злость на себя, на свою неадекватную реакцию. Ну почему я так реагирую? Почему не могу просто забыть о нём и жить дальше, как нормальный человек?

Допив шампанское и съев пару канапе с красной рыбой, я решила, что всё – хватит. Пойду веселиться, общаться, танцевать. Я о нём не думаю. Мне плевать, где он и что делает. Я здесь, чтобы провести хороший вечер, а не зацикливаться на человеке, который даже не посмотрел в мою сторону.

Я решительно развернулась на каблуках и буквально влетела в чьи-то объятия.

Сильные руки подхватили меня за локти, удерживая от падения. Ещё не подняв глаз, я уловила аромат, такой знакомый, с лёгкими древесными нотами, тот, что я узнала бы из тысячи. Сердце ёкнуло. Я знала, кто это. Не могла не узнать.

От прикосновения его рук по коже пробежали мурашки. Тепло его ладоней через тонкую ткань платья ощущалось так отчётливо, что на мгновение всё внутри сжалось и замерло в ожидании чего-то.

Я медленно подняла на него глаза.

Молотов смотрел на меня сверху вниз, и на его губах играла лёгкая, почти неуловимая усмешка.

– Эля, – произнёс он тихо. – Давно не виделись.

Я открыла рот, чтобы что-то ответить, но слова застряли где-то в горле. Мысли разбежались в разные стороны, оставив в голове пустоту. Я стояла, уставившись на него, чувствуя, как щёки начинают гореть от смущения. Наконец заставила себя сглотнуть и выдавила:

– Да... давно.

Гениальный ответ, Эля. Просто блестяще.

Молотов всё ещё держал меня за локти, не убирая рук, и я не могла заставить себя отстраниться. Не хотела. Я заметила, что его взгляд опустился ниже моего лица, скользнул по шее и задержался. Не на груди, а на кулоне.

Он медленно поднёс руку и осторожное коснулся ангела кончиками пальцев. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но обожгло меня так, будто он коснулся не холодного металла, а моей обнажённой кожи.

– Носишь, – произнёс он тихо, поднимая на меня глаза.

Вид у него был очень довольный, удовлетворённый и даже немного самодовольный.

А я смутилась, отвела взгляд, чувствуя, как краснею ещё больше. Ну почему я сейчас веду себя как застенчивая школьница? Мы же жили в одном доме. Я делала ему перевязки, касаясь его обнажённой кожи, мы общались, ели вместе, проводили целые дни рядом друг с другом. А сейчас стою перед ним и краснею от одного его прикосновения к кулону.

Он усмехнулся, заметив мою реакцию, и даже тихо рассмеялся. Потом внезапно протянул руку и легонько щёлкнул меня по носу, как делают с провинившимися детьми.

Я удивлённо моргнула, совершенно не ожидая такого жеста.

– Пойдём, – сказал он, и в голосе прозвучала лёгкая, почти мальчишеская игривость. – Потанцуешь со мной?

Ответа он не стал дожидаться. Взял меня за руку и повёл к танцполу, не оставляя мне выбора.

Только сейчас я заметила, как сильно изменилась атмосфера вокруг. Официальная часть давно закончилась, строгость и напряжённость растворились в воздухе. Обстановка стала расслабленной, почти домашней. Кто-то уже танцевал под ритмичную, но не слишком быструю музыку, кто-то смеялся и громко разговаривал, держа в руках бокалы с вином. Голоса, смех, звон бокалов, музыка – всё это слилось в один живой, тёплый, обволакивающий шум.

Молотов повёл меня на танцпол и развернул к себе лицом. Одна его рука легла мне на талию, вторая перехватила мою ладонь, сжала пальцы. Я положила свободную руку ему на плечо, ощущая твёрдость мышц под тканью пиджака.

Мы начали двигаться.

Он вёл уверенно, задавая ритм, направляя меня лёгкими движениями. Я следовала за ним, и это было легко, естественно, будто мы танцевали вместе сто раз до этого. Его рука на моей талии была тёплой, почти горячей, и я чувствовала каждое прикосновение его пальцев через ткань платья. Это ощущение разливалось по телу волнами, заставляя сердце биться быстрее.

Мы танцевали молча. Он смотрел на меня сверху вниз, не отрывая взгляда, и в его глазах было что-то тёмное, глубокое, что заставляло меня забывать обо всём вокруг. Музыка, голоса, смех – всё это отдалилось, превратилось в неясный фон. Существовали только мы двое, наши тела, движущиеся в такт, тепло его рук, его близость.

Он притянул меня ещё ближе, так близко, что между нами почти не осталось пространства. Я чувствовала его дыхание на своих волосах, ощущала тепло его тела. Моя рука скользнула с плеча на его шею, пальцы коснулись коротких волос на затылке. Он слегка напрягся от этого прикосновения, но не отстранился. Наоборот, его рука на талии сжалась чуть сильнее.

Я забылась. Полностью, безвозвратно. Не думала ни о чём – ни о прошлом, ни о том, что было между нами, ни о боли, ни об обидах. Только это. Этот момент. Его руки, его взгляд, его близость. Я хотела, чтобы это не заканчивалось. Никогда.

А что дальше? Не думала. Не хотела думать.

Музыка закончилась. Сменилась на что-то более быстрое, ритмичное. Вокруг нас люди разошлись, начали танцевать по-другому – энергичнее, свободнее. Но мы так и стояли неподвижно. Его руки всё ещё на мне, мои – на нём. Мы смотрели друг на друга, не в силах разорвать эту связь.

А дальше произошло то, чего я не могла ожидать от себя.

Я потянулась к его губам и поцеловала его.

Осторожно, несмело, почти робко. Мои губы коснулись его мягко и неуверенно. На мгновение он замер, будто опешил от неожиданности. Я почувствовала, как его тело напряглось, как он застыл на месте. И в этот момент внутри всё сжалось. Зря. Зря я это сделала. Он не хочет. Он оттолкнёт меня сейчас, отстранится, и я умру от стыда прямо здесь, на этом танцполе.

Но он не оттолкнул.

Секунда, и он ответил на поцелуй.

Его губы накрыли мои с такой силой и страстью, что у меня подкосились ноги. Рука на моей талии сжалась, притянула меня ещё ближе. Вторая рука скользнула вверх по спине, зарылась в мои волосы, пальцы крепко сжали пряди у затылка. Он целовал меня глубоко, требовательно, забирая дыхание, не оставляя пространства для мыслей или сомнений. Его язык коснулся моего, и по телу прокатилась горячая волна, от которой всё внутри затрепетало и сжалось сладкой судорогой.

Я вцепилась в его пиджак, притягивая ближе, отвечая на каждое движение его губ. Мир вокруг перестал существовать. Не было музыки, людей, зала. Были только мы, этот поцелуй, это головокружительное ощущение, что я проваливаюсь в бездну, и мне это нравится.

Это был огонь. Пожар. Что-то дикое, неконтролируемое, что сжигало меня изнутри и заставляло хотеть большего. Я тонула в этом поцелуе, и не хотела всплывать.

Когда поцелуй закончился, мы стояли тяжело дыша, не в силах оторваться друг от друга. Его лоб прижался к моему, глаза закрыты, пальцы всё ещё крепко держали меня за талию.

Потом он взял меня за руку и увел с танцпола к ближайшему столику. Взял два бокала с шампанским и один протянул мне.

Я взяла и выпила залпом, не останавливаясь. Хотелось пить – горло пересохло до першения, губы горели после поцелуя, а внутри всё ещё бушевал жар, который не собирался утихать.

– Полегче с алкоголем, – усмехнулся он. – А то потом придётся объяснять декану, почему я выношу пьяную студентку на руках.

Я фыркнула, ставя пустой бокал обратно на стол.

Молотов смотрел на меня долго и внимательно. Если раньше его взгляд давил своей тяжестью и заставлял опускать глаза, то теперь он смущал до дрожи в коленях. Он явно наслаждался этим – моим смущением, моей растерянностью, тем, что я стояла перед ним раскрасневшаяся, с горящими щеками и не знающая, куда себя деть. Медленно провёл взглядом по моему лицу, задержался на губах, вернулся к глазам.

Пора уже признать честно, хотя бы самой себе – он мне не просто небезразличен. И только что я показала ему это, открыто поцеловав его первой на виду у половины академии. От этого осознания становилось невыносимо неловко, хотелось провалиться сквозь землю и исчезнуть.

Не зная, куда деть себя под этим пристальным взглядом, я потянулась к телефону в маленькой сумочке, просто чтобы занять руки чем-то, отвлечься хоть на секунду. На экране высветилось сообщение от Оли в Телеграме:

«Эля, давай встретимся на улице. Только выходи с чёрного входа, не хочу, чтобы меня кто-то видел. Паша – козёл».

Я невольно усмехнулась. У Оли, похоже, тоже разворачиваются свои драмы. Мы обе расстались с мужчинами, они оба тут присутствуют, и у обеих теперь явно что-то происходит. Только у Оли, судя по тону сообщения, всё идёт не совсем гладко.

Молотов заметил мою усмешку и вопросительно приподнял бровь.

– Подруга, – пояснила я, пряча телефон обратно. – У неё там свои страсти.

– Мне нужно на пару минут к вашему декану, – произнёс он с таким видом, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном и скучном. – Спонсорство обязывает к светским любезностям, сама понимаешь.

Он говорил об этом с таким пренебрежительным тоном, что я снова подумала: неужели он согласился на всё это из-за меня?

– А я выйду на улицу, – сказала я. – Оля попросила встретиться. Моя приятельница, мы её тогда встретили в театре, помнишь? У неё какие-то проблемы, хочет поговорить наедине.

Я первой направилась к выходу из зала. Щёки горели, а животе порхали бабочки, как у влюблённой дурочки. Но я была счастлива. По-настоящему, глупо, безрассудно счастлива. Хотя совершенно не понимала, к чему всё это приведёт и значит ли это хоть что-то.

Чёрный вход выходил на заднюю часть здания. Асфальтированная парковка, несколько машин, стоящих поодаль, и один-единственный тусклый фонарь, едва освещающий пространство вокруг. Оли нигде не было видно. Мне даже показалось странным, что она позвала меня именно сюда – в такое безлюдное, почти зловещее место.

Оглядевшись вокруг, я ждала увидеть её силуэт где-то рядом, но ничего. Только тишина, нарушаемая далёкой, приглушённой музыкой из зала и редким шорохом ветра в деревьях за парковкой. Мне стало не по себе. Мурашки побежали по коже волнами, холод прополз по спине, и я инстинктивно обхватила себя за плечи, пытаясь согреться.

Я потянулась к телефону в сумочке, чтобы написать Оле и спросить, где она. И в этот момент что-то тяжёлое обрушилось на мою голову.

Резкая, ослепляющая боль взорвалась в черепе, разлилась огненной волной. Перед глазами вспыхнули яркие белые искры, а потом всё поплыло, расфокусировалось, начало темнеть по краям. Ноги подкосились, и я рухнула на колени, не в силах удержать равновесие. Телефон выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на асфальт. Мир закружился, накренился, стал уходить куда-то далеко вниз, в бездонную пустоту.

Последнее, что я успела почувствовать, – холодный, шершавый асфальт под ладонями. А потом мир утонул в беззвучной черноте.

Глава 40

Эля

Я очнулась от пронзительного, въедливого холода, который пробирал до самых костей. Влажная, сырая земля под боком, под щекой, жёсткие комки грязи впивались в кожу. Осень уже вступила в свои права – воздух был промозглым, густым, насыщенным запахом прелых листьев, мокрой коры и надвигающегося дождя. Я лежала на земле и чувствовала каждую неровность, каждый острый камешек, впивающийся в рёбра и бедра. Тело затекло, онемело от неподвижности и холода.

Голова раскалывалась от пульсирующей, тупой боли, которая разливалась волнами от затылка к вискам, отдавала в глаза, в зубы. Подташнивало. Я с огромным трудом разлепила веки, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд. Темно. Почти непроглядная темнота вокруг, лишь смутные очертания деревьев, чёрные силуэты стволов, едва различимые в тусклом, мерцающем свете откуда-то сбоку.

И звуки. Странные, методичные, пугающе близкие звуки.

Шорох земли. Глухой, тяжёлый удар металла о грунт. Ещё один. И ещё. Что-то острое втыкалось в землю, поднимало её, отбрасывало в сторону с шуршанием и глухим стуком. Копали. Кто-то рядом копал яму.

Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Руки были связаны за спиной – туго, до боли, грубая верёвка врезалась в кожу запястий, натирала до жжения. Рот я открыть не смогла – что-то липкое, шершавое намертво заклеивало губы, не давая раздвинуть их ни на миллиметр. Скотч. Я попыталась закричать, но из горла вырвался только приглушённый, жалкий, почти животный стон.

– О, ты пришла в себя, – раздался голос сбоку. Знакомый, до ужаса знакомый голос. – Это зря, конечно.

Я с мучительным усилием повернула голову в сторону света, пытаясь разглядеть, кто там. В свете небольшого походного фонаря, стоящего на земле у края ямы, я увидела того, кого совершенно не ожидала увидеть. Пашу.

Удивление смешалось с ужасом, создавая какой-то дикий, абсурдный коктейль эмоций. Он стоял в яме по колено, держал в руках лопату и копал.

Не яму – могилу.

Хоть я едва пришла в себя, хоть сознание всё ещё плыло, туманилось от боли, но я поняла. С ледяной, пронзительной ясностью поняла, что он копает могилу. И, судя по всему, эта могила предназначена для меня.

Ужас накрыл меня ледяной волной, парализовал всё тело. Сердце забилось бешено и хаотично. Я отчаянно замычала, дёргаясь всем телом, пытаясь освободиться, но верёвки только сильнее впивались в кожу. Паника захлестнула с головой, лишая остатков здравого смысла.

Паша оперся на край лопаты, тяжело и прерывисто дыша, словно только что пробежал марафон. Судя по всему, копать было тяжело, и он решил сделать передышку. В свете фонаря его лицо выглядело бледным, измождённым, с глубокими тенями под глазами и блестящими от пота висками.

– Ты меня так и не вспомнила, да? – произнёс он спокойно, почти с любопытством.

Он смотрел на меня долго, внимательно, изучающе. Потом наклонился ближе.

И тогда что-то щёлкнуло в моей голове. Резко, будто кто-то включил свет в тёмной комнате.

Авария. Я была в сознании, лежала в разбитой машине, не в силах пошевелиться, задыхаясь от острой боли в животе. И кто-то подошёл к машине. Склонился надо мной – точно так же, как сейчас. Посмотрел в глаза долгим, оценивающим взглядом. А потом начал рыться в машине, ворошить обломки, отбрасывать куски металла и стекла, что-то настойчиво искать. А я просто смотрела на него, не в силах пошевелиться или позвать на помощь, и смотрела на это лицо.

Это был Паша, который сейчас копал мне могилу. Не Егор, который сейчас в тюрьме.

Мой мозг стёр это воспоминание, запрятал его глубоко, защищаясь от невыносимой травмы. Но сейчас оно вернулось со всей ужасающей ясностью и чёткостью, будто это случилось вчера.

– Вот, – усмехнулся он, глядя мне прямо в глаза с каким-то мрачным удовлетворением. – По глазам вижу, что вспомнила. Значит, не зря ты здесь.

Он оперся обеими руками на лопату, достал из кармана мятый носовой платок и вытер вспотевший лоб, шею. Он явно устал, ему нужна была передышка.

Меня снова сковала паника. Абсолютная, всепоглощающая паника, которая парализовала тело и разум. Всё, что происходило в моей жизни раньше – всё, что когда-то казалось мне страшным, невыносимым, ужасающим – всё это не шло ни в какое сравнение с тем, что я чувствовала сейчас. Никогда ещё мне не было так страшно.

– Мне не хотелось этого делать, честное слово, – начал он, глядя куда-то в темноту, словно оправдываясь перед невидимым судьёй. – Против тебя лично я ничего не имею. Но ты так на меня пялилась! И в театре, и сейчас, на банкете. – Голос стал резче, злее. Он передразнил меня высоким, издевательским тоном: – «Где же я вас видела? Никак не могу вспомнить! Буду теперь пытаться вспомнить, кого вы мне напоминаете».

С ужасом я поняла, что отчасти сама загнала себя в эту яму. Своим любопытством, своими настойчивыми попытками вспомнить, где видела его, я подтолкнула его к этому. Дала ему понять, что я опасна, что рано или поздно память вернётся.

– И рано или поздно ты бы всё вспомнила, – продолжил он, втыкая лопату в землю с особой злостью. – Может, в полицию пошла бы. Может, к любовничку своему обратилась, к этому Молотову. Да какая, в общем-то, разница! – Он остановился, тяжело дыша. – Может, ты бы и не доказала, что именно я был за рулём. Может, меня бы даже оправдали. Но карьера – карьера была бы кончена! Понимаешь?! Всё, к чему я шёл, всё, что строил годами! Депутат, замешанный в ДТП со смертельным исходом? Да даже если суд меня оправдает, народ не простит. Вряд ли кто-то стал бы за меня голосовать после такого скандала. Репутация была бы уничтожена навсегда.

Паша посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то жалкое и одновременно безумное.

До меня медленно доходило. Я пыталась осознать, понять масштаб происходящего. Он убьёт меня. Просто убьёт и закопает, чтобы спасти свою карьеру.

– Так что да, – подытожил он почти спокойно, как будто речь шла о чём-то очевидном. – Это я был за рулём той машины, что влетела в вашу. Не Егор. Егор спал мертвецки пьяный на заднем сиденье. Даже не проснулся от удара, представляешь? Так что виноват я. Только это никто никогда не узнает.

Он как злодей из дешёвого фильма, промелькнула мысль сквозь пелену ужаса. Перед тем как убить жертву, он рассказывает ей всё – мотивы, планы, детали. Но было одно чудовищное отличие: я абсолютно не могла ничего сделать. Связанная по рукам и ногам, с заклеенным скотчем ртом, в глухом лесу, где никто не услышит. Он уже вынес мне приговор. Я умру здесь, буду закопана в этой яме ради чужой политической карьеры. А он – настоящий убийца моих родителей. Стоит передо мной живой и копает мне могилу.

Паша перевёл дух, вытер рукавом пот со лба, снова взялся за лопату и продолжил копать, не переставая говорить:

– Честно, мне тебя жаль. Правда. Ты ведь симпатичная, милая девчонка. Вроде никому ничего плохого не сделала. Да и мне самому всё это претит, поверь. Но Егор – этот бесполезный идиот – дважды пытался тебя убрать, и дважды обосрался. Сначала отравление – ты выжила. Потом стрельба – опять мимо. Пришлось самому брать дело в руки, раз уж он такой бездарь.

Я с трудом воспринимала его слова. Сознание плыло, мысли путались, но где-то на периферии билась одна навязчивая мысль: почему Егор согласился взять вину на себя? Что Паша ему пообещал? Деньги? Защиту? Или просто запугал? Какая разница теперь? Какое это вообще имеет значение, когда я лежу здесь и жду смерти?

Я подумала о Молотове. Он будет меня искать – я была в этом абсолютно уверена. Он ведь всегда находил выход, всегда успевал сделать то, что нужно. У него всё всегда под контролем. Он найдёт меня. Должен найти. Надежда вспыхнула на секунду ярким огоньком. Но потом пришло холодное осознание: когда он успеет? Как он вообще меня найдёт? Мой телефон наверняка выключен. GPS в меня, увы, не встроен. Он просто не успеет. Не сможет так быстро узнать, где я.

– Любовничек твой, – произнёс Паша, словно читая мои мысли и продолжая размеренно копать, – конечно, некстати объявился. Не думал, что он тут будет торчать. Но ничего, всё продумано. Я весь вечер провёл на виду – общался с Олей, с деканом, с другими студентами, со спонсорами. Постоянно мелькал, всем улыбался, речи толкал. Никто и не заметит, что я куда-то отлучился. А потом я сам же и буду участвовать в твоих поисках, изображать обеспокоенного знакомого. – Он хмыкнул. – Против него, кстати, я тоже ничего не имею. Но пусть знает, что в жизни не всё так легко даётся. Таким, как он, хорошо – на папины деньги катаются, как сыр в масле. Всё схвачено, всё куплено. Молодой, богатый, крутой. А кому-то приходится пробиваться с самых низов, чуть ли не прислуживать перед нужными людьми, годами карабкаться наверх. – Он посмотрел на меня жёстко. – Так что прости, милая. Ты просто слишком большая угроза для моей карьеры.

Он замолчал, сосредоточившись на работе, и только мерный звук лопаты нарушал тишину леса.

А я была в полном шоке и молила кого угодно о спасении – Бога, судьбу, вселенную, любые высшие силы, которые могли меня услышать. Умирать категорически не хотелось. Страх смерти был таким острым, таким физически ощутимым, что я готова была на всё – лишь бы не оказаться в этой яме, лишь бы не задохнуться под слоем земли.

И я попыталась ползти.

Со связанными руками и ногами это было почти невозможно, но я всё равно пыталась. Неуклюже перекатывалась с боку на бок, отталкиваясь плечом от земли, извиваясь всем телом. Острые коряги впивались в кожу, царапали руки и лицо, корни деревьев цеплялись за одежду. Я ползла сантиметр за сантиметром, медленно, мучительно медленно отползая от края ямы, которая зияла в земле чёрной дырой. Дыхание вырывалось сквозь нос хриплыми, отчаянными рывками. Я не думала, куда ползу, не строила планов – просто отползала от этой ямы, от Паши, от смерти.

Далеко уползти не получилось. Через несколько метров я зацепилась платьем за торчащую из земли корягу – острый, изогнутый сук впился в ткань и не отпускал. Я попыталась дёрнуться, освободиться, перекатиться в сторону, но коряга держала крепко, а связанные руки не давали дотянуться и отцепиться.

Я дёргалась всё отчаяннее, но коряга не отпускала, и я в итоге просто замерла, обессиленная, лёжа на холодной земле. Грудь вздымалась и опадала, лёгкие горели, во рту пересохло от страха. Где-то далеко в голове мелькнула мысль: «Всё. Конец. Я застряла здесь, как животное в капкане».

В этот момент я поняла, что звуки копания прекратились. Лес погрузился в жуткую, зловещую тишину, которая давила на уши и заставляла кровь стыть в жилах.

Я услышала шаги за спиной – тяжёлые, размеренные, приближающиеся со стороны ямы. Каждый шаг отдавался в моей груди глухим ударом, заставляя сердце биться ещё быстрее, ещё хаотичнее. Он шёл за мной. Паша шёл за мной, чтобы закончить начатое.

Через мгновение я почувствовала что-то на шее – что-то грубое, колючее, жёсткое. Верёвка. Она обвилась вокруг горла петлёй и резко, одним рывком затянулась. Воздух перекрыло мгновенно. Я попыталась вздохнуть, дёрнулась всем телом, пытаясь втянуть хоть каплю кислорода, но ничего не вышло – только жгучая, разрывающая боль в горле и абсолютный, слепой, животный ужас. В глазах потемнело, вспыхнули красные пятна, в ушах нарастал оглушающий гул. Я дёргалась, извивалась, пыталась хоть как-то ослабить петлю, но я была совершенно беспомощна. Сознание начало ускользать, уплывать куда-то в темноту, мир сужался до одной-единственной мысли: «Это конец. Я умру прямо сейчас».

А потом петля ослабла. Верёвка перестала душить, давление на горло исчезло, и воздух хлынул в лёгкие. Я жадно, судорожно втягивала носом воздух, не могла надышаться. Мне хотелось распахнуть рот, вдохнуть полной грудью, но скотч не давал, и я могла только хрипеть и хватать воздух короткими, отчаянными вдохами через нос. Кислород обжигал горло, но я глотала его снова и снова.

Где-то совсем рядом раздался глухой удар. Потом ещё один, короче. Шорох. Звук падающего тела. А затем наступила тишина – такая резкая, такая полная после всего этого кошмара, что я на секунду подумала, что оглохла.

Быстрые шаги приближались ко мне, шуршали по земле, и я не знала, кто там – не могла понять, бояться мне или надеяться. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас разорвётся.

Через мгновение чьи-то руки коснулись моего лица – осторожно, бережно, с какой-то отчаянной нежностью. Я с трудом подняла взгляд сквозь пелену слёз и ужаса и увидела его.

Молотова. Нет, не Молотова. Диму. Моего Диму.