Текст книги "Ангел за маской греха (СИ)"

Автор книги: Алиса Бренди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

– Отлично, – сказал он, и я почувствовала, как его губы на мгновение почти коснулись моего виска. – Ещё раз. Давай.

Я выстрелила снова. Потом ещё. И ещё. Каждый раз он направлял мои руки, поправлял угол, шептал подсказки – тихо, спокойно, размеренно. Каждый раз я всё меньше думала о мишени перед собой и всё больше о нём. О том, как опасно близко мы сейчас стоим. О том, что стоит мне чуть откинуться назад, и я окажусь полностью прижата к его груди.

Но это неправильно. Меня не должны волновать его прикосновения. Не должны заставлять сердце биться быстрее. Не должны вызывать это тепло, разливающееся внутри. Это тот самый человек, который причинил мне столько боли. Который забрал мою свободу. Который... который спас мне жизнь. Который закрыл меня собой от пуль. Который оплатил лечение моего брата.

Я запуталась. В своих чувствах, в мыслях, в том, что правильно, а что нет. Не понимала, что происходит между нами. Знала только одно – его близость больше не пугала меня. Наоборот, я хотела, чтобы он стоял ближе.

Глава 35

Эля

Последний выстрел. Мишень качнулась, но не упала. Промах.

Оператор объявил результат и протянул мне небольшой магнитик с логотипом парка – утешительный приз. Я взяла его, рассматривая с улыбкой.

– А ты будешь? – спросила я, оборачиваясь к Молотову.

Он взял винтовку, даже не примериваясь. Встал к стойке, поднял оружие и выстрелил. Раз. Два. Три. Мишени падали одна за другой, методично, без единого промаха. Десять выстрелов – десять попаданий.

Оператор присвистнул с уважением и достал с верхней полки большого плюшевого медведя – почти в половину моего роста, мягкого, с добрыми глазами-пуговицами и алой лентой на шее.

Молотов взял игрушку и повернулся ко мне. Протянул медведя, и в его глазах мелькнула та самая озорная искорка.

– Держи. Твой трофей.

Я приняла медведя, обхватив его обеими руками, и не смогла сдержать улыбку. Огромный, нелепый, совершенно детский, абсолютно не вписывающийся в мою жизнь последних месяцев. Но именно поэтому мне было так приятно его получить.

Мы еще покатались на нескольких аттракционах, походили по парку, и к тому времени, как солнце начало клониться к закату, ноги уже гудели от усталости. Я несла своего плюшевого медведя, обхватив его одной рукой, и чувствовала, что неплохо бы присесть.

Молотов, видимо, заметил это.

– Перекусим? – предложил он, кивая в сторону аллеи с кафе и ресторанчиками.

– С удовольствием, – выдохнула я.

Мы направились туда, где вдоль дорожки выстроились в ряд уютные кафешки с яркими вывесками и открытыми верандами. Я сразу узнала одно из них по знакомому логотипу, светлому дереву и плетёным креслам. Это была популярная сеть, и одно из таких кафе совсем недавно открылось прямо возле моего дома. Я всё собиралась туда сходить, но как-то не складывалось – то времени не было, то просто не хотелось идти одной.

– О! – Я махнула рукой в сторону вывески. – Я давно хотела попробовать их десерты, но всё никак не доберусь.

– Тогда сейчас самое время, – сказал он, направляясь к входу.

Внутри было светло и по-домашнему уютно. Мы выбрали столик на открытой веранде, откуда открывался вид на парк и аллеи с гуляющими людьми. Я усадила медведя на соседний стул, и он теперь восседал там, глядя на нас своими добрыми пуговичными глазами, будто и правда был полноценным участником нашего свидания. Свидания?

Официантка принесла меню в кожаных обложках. Я раскрыла его и сразу утонула в разнообразии десертов. Я выбрала капучино со взбитыми сливками и посыпкой из тёртого шоколада и торт «Прага» – трёхслойное произведение искусства с густым шоколадным кремом, покрытое глазурью.

Обычно я старалась не злоупотреблять сладким. Балет не прощал слабостей – каждый лишний грамм отражался в зеркале, влиял на высоту прыжков, на лёгкость поддержек, на то, как сидит костюм. Сладкое было роскошью, которую я могла позволить себе крайне редко. Но сегодня... сегодня я решила, что можно.

Мы сделали заказ. Официантка удалилась, а я откинулась на спинку кресла и посмотрела на Молотова. Вспомнила, как он стрелял в тире. Уверенно, точно, методично.

– Где ты научился так стрелять? – спросила я, не скрывая любопытства. – Ты что, профессионально занимался? Или в армии служил?

Молотов медленно покачал головой, глядя куда-то мимо меня.

– Отец научил, – ответил он просто. – Ещё в детстве. Говорил, что мужчина должен уметь защитить себя и своих. Что это не просто навык, а необходимость.

Отец. Опять этот отец. Тот самый жестокий человек из рассказа Варвары Петровны. Который не водил сына в парки и на карусели, но зато научил держать в руках оружие. Который забрал у него детство, но взамен вложил совсем другие уроки. Жёсткие, холодные, опасные.

Попыталась представить маленького мальчика с винтовкой в руках. Вместо игрушек – мишени. Вместо сказок на ночь – наставления о том, как выжить. Какое это было детство? Что ещё он знает такого, чему его учили вместо обычных детских радостей?

Я вспомнила ещё один момент – более редкий навык, чем умение стрелять, – и вдруг решилась спросить о том, о чём думала уже давно.

– А замки отмычками вскрывать тоже отец научил?

Странно, но я смогла спросить об этом совершенно спокойно, без дрожи в голосе, без того тяжёлого комка в горле, что обычно появлялся при воспоминаниях о тех событиях – о дне, когда он вскрыл дверь моей квартиры, нашёл меня под кроватью, где я пряталась, дрожа от страха. Просто спросила, потому что мне вдруг стало по-настоящему интересно. Искренне, без всякой злости или обиды. Просто любопытство.

Молотов посмотрел на меня внимательно, изучающе, будто пытался понять, всё ли со мной в порядке и не прячется ли за этим вопросом что-то болезненное. Потом медленно потянулся к карману джинсов, достал связку ключей. Я присмотрелась – на кольце, помимо обычных ключей, висело несколько тонких металлических инструментов, закреплённых как брелоки.

– Да, тоже отец, – ответил он просто и снял отмычки с кольца, положил на стол между нами. – Вот, смотри. – Он взял одну из них, тонкую и изогнутую. – Эта называется «крючок». Используется для поднятия штифтов в цилиндре замка. Вот эта, – он показал на другую, плоскую, с небольшим изгибом на конце, – натяжной ключ. Вставляется первым, создаёт напряжение. А это, – он поднял третью, похожую на маленькую расчёску, – «грабли». Для быстрого вскрытия простых замков. Вставляешь, проводишь туда-сюда по штифтам, и если повезёт – замок открывается за пару секунд.

Я слушала, как завороженная, разглядывая эти маленькие металлические штучки, которые казались такими безобидными, но при этом могли открыть практически любую дверь.

– Можно? – спросила я, протягивая руку.

Он кивнул. Я взяла отмычки, покрутила в пальцах, почувствовала их вес, гладкость металла. Потом протянула обратно. Молотов аккуратно собрал их, закрепил на кольце и убрал в карман.

– Если тебе когда-нибудь понадобится вскрыть замок или сейф, – сказал он с лёгкой усмешкой, – обращайся. Помогу.

Я фыркнула, не удержавшись от улыбки.

– Буду иметь в виду. – Помолчала секунду, потом добавила: – И часто ты этим занимаешься?

– Крайне редко, – покачал он головой. – Почти никогда, если честно. Но привычка носить их с собой осталась. Отец всегда говорил: лучше иметь инструмент и не использовать, чем нуждаться в нём и не иметь.

Мне вдруг стало так интересно, по-настоящему, почти до навязчивости, узнать о нём больше. О его прошлом, о его отце, о том детстве, которого, судя по всему, не было. Что это был за человек, который учил сына стрелять и вскрывать замки вместо того, чтобы водить его в парки и на карусели?

– Кем был твой отец? – спросила я осторожно. – Зачем он учил тебя всему этому? И мама… разве она не была против этого?

Я замялась, вдруг испугавшись, что зашла слишком далеко.

– Извини, если это слишком личное. Можешь не отвечать, если не хочешь.

Молотов не выглядел обиженным или закрытым. Наоборот, он ответил спокойно, почти буднично, будто рассказывал о погоде:

– Мама умерла, когда мне было пять. Я её почти не помню. А отец... – Он помолчал, подбирая слова. – Отец был криминальным авторитетом. В своё время довольно влиятельным. Он брал меня с собой прямо с детства. На разборки, на встречи, туда, куда детей обычно не водят. Я видел это всё – людей, которые приходили к нему, как они разговаривали, как решали вопросы. Видел, что происходит, когда кто-то не выполняет договорённости. Потом, конечно, он ушёл из этого мира, стал законопослушным предпринимателем. Но считал, что дети не должны расти с иллюзиями о том, какой на самом деле бывает жизнь. Что мир жестокий, и нужно уметь защищаться. Вот и учил всему, что знал сам.

Я смотрела на него, пытаясь переварить услышанное. Криминальный авторитет. Разборки. Ребёнок на таких встречах. Для меня всё это было чем-то из фильмов – далёким, нереальным, существующим только на экранах в тёмных кинозалах. А он рос в этом. Видел это своими глазами, слышал, чувствовал. Жил в том мире, где оружие и отмычки были не игрушками из магазина, а настоящими инструментами выживания.

– Это... – Я замялась, не зная, что сказать. – Это тяжело, наверное. Видеть такое в детстве.

Он пожал плечами.

– Я не знал другого. Для меня это было нормой.

– Мне жаль, – тихо сказала я. – Про маму. Что ты её почти не помнишь.

Молотов кивнул коротко, благодаря за сочувствие, но не углубляясь в тему.

Я замолчала на секунду, потом решилась спросить то, что вертелось на языке:

– А ты сейчас... – Я осторожно подбирала слова. – Ты занимаешься... тем же? Чем твой отец раньше?

Он усмехнулся, и в глазах мелькнуло что-то ироничное.

– Нет, что ты. Я законопослушный бизнесмен. Всё честно. – Он сделал паузу, усмешка стала чуть шире. – Ну... почти всегда. Скажем так, я стараюсь оставаться в рамках закона, когда это возможно.

Я посмотрела на него внимательно, и он продолжил уже серьёзнее:

– Бизнес, деньги, власть – это не то место, где всё чисто и прозрачно. Иногда приходится идти по головам. Иногда использовать не совсем законные методы. Да, сейчас не те времена, когда можно ворваться с пистолетом и отжать чужое. Но грязи всё равно много. Коррупция, давление, манипуляции, подставы. Если ты на это не идёшь, если играешь только по правилам – ты никогда ничего не достигнешь. Останешься внизу. Власти не будет. Денег не будет. Может, за редким исключением. Отец всё это знал и показывал мне с детства, чтобы я не питал иллюзий. Чтобы понимал, как устроен мир на самом деле. И что если хочешь чего-то добиться, нужно быть готовым играть по этим правилам.

Я молчала, переваривая его слова. Они были жёсткими, циничными даже, но в них была своя правда. Мир действительно не был справедливым. Я это знала, но всё равно...

– Знаешь, – сказала я наконец, – я бы ни на что не променяла своё детство. Даже если бы мне пообещали взамен все деньги мира, всю власть, какую только можно иметь. У нас не было власти, не было связей, мы жили скромно. Но у меня были родители, которые любили меня. Был Славик. Были карусели, мороженое, поездки на море. Это было... счастьем. Настоящим. – Я посмотрела на него. – Не в деньгах счастье. И не во власти.

Молотов посмотрел на меня долго, внимательно.

– В чём-то ты права, – сказал он наконец. – В чём-то нет. Лично меня всё устраивает. Я не знаю другой жизни. Для меня это норма. Я не чувствовал себя обделённым. – Он усмехнулся. – А насчёт денег... да, счастье не в них. Но чтобы понять это по-настоящему, нужно сначала иметь деньги.

Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди.

– Деньги – это возможности. Это власть. Когда у тебя их нет, ты зависишь от других. Просишь, умоляешь, надеешься на милость. А когда у тебя есть деньги, люди готовы делать для тебя что угодно. Просто так. Потому что иметь тебя в должниках выгодно. Потому что ты можешь им что-то дать взамен. – Он сделал паузу. – Помимо этого, деньги – это возможность заниматься любимым делом, не думая о том, как заплатить за аренду. Путешествовать, куда захочешь. Получить лучшую медицину, когда это нужно. Это часть жизни. Может быть, даже кусок счастья.

Его голос стал тише, серьёзнее.

– Да, не всё можно купить. Отец не смог купить здоровье матери. Мои деньги не помогли Ане. – Он посмотрел мне в глаза. – Но есть и другие случаи, когда деньги и возможности решают всё. Уж тебе ли не знать.

Намёк был очевиден. Славик. Его лечение. Деньги и возможности спасли моего брата. И для меня это счастье. Огромное, невероятное счастье.

Я молчала, потому что он был прав. Полностью прав. Всё было не так однозначно. На всё можно смотреть с разных сторон.

– Я понимаю, – сказала я тихо. – И согласна с тобой. Но... вся эта гонка. Деньги, деньги, деньги. Из каждого утюга: как заработать, у кого больше, кто круче, кто успешнее. Это... не мое. Я не могу этого понять.

– И правильно, – кивнул он. – Каждому своё. Кто-то рождён для бизнеса, денег, власти. А кто-то – для сцены, для искусства, для того, чтобы вдохновлять других. Ты – из вторых. И это хорошо.

Я замолчала, не находя слов. Внутри всё ещё крутились мысли, пытаясь уложиться в какой-то порядок.

Официантка принесла заказ. Мой капучино и торт «Прага». Молотов заказал что-то посущественнее – большой сэндвич с мясом и чёрный кофе.

Я смотрела на него, пока он благодарил официантку и придвигал к себе тарелку. Прокручивала в голове его рассуждения, вспоминала, как он говорил о жизни, о деньгах, о власти, о своём прошлом. И снова он показался мне таким взрослым. Слишком взрослым. Вот час назад на каруселях рядом со мной был молодой парень, который смеялся, дурачился, визжал на горках, словно мальчишка. Почти ровесник. А сейчас передо мной сидел мужчина с тяжёлым багажом за плечами, с жёстким взглядом на мир, с опытом, который не укладывался в голове. Я даже разглядела тонкие морщинки у уголков его глаз, едва заметные складки на лбу, когда он хмурился.

Сколько же ему на самом деле лет?

После всех этих откровенностей, после всего, что он рассказал, я решилась спросить напрямую.

– А сколько тебе лет?

– Двадцать девять, – ответил он просто.

Я как раз поднесла чашку капучино к губам, сделала глоток и чуть не подавилась. Закашлялась, торопливо поставила чашку обратно, чувствуя, как горячая жидкость обожгла горло.

Двадцать девять?!

Он был молод. Невероятно, поразительно молод. Я не знала, какую цифру ожидала услышать. Тридцать? Тридцать пять? Сорок? Точно не двадцать девять. Всё это время я пыталась определить его возраст, смотрела на него, пыталась угадать, но никак не могла. Он казался то старше, то моложе, в зависимости от ситуации, от того, что говорил, как смотрел. Но двадцать девять...

Видимо, то, как ты выглядишь, зависит не от прожитых лет, а от того, какой была твоя жизнь. Он был взрослым с самого детства. Наверное, даже в пятнадцать не выглядел на свой возраст. Дело было не в морщинах – их у него почти не было. Дело было в чём-то другом. Во взгляде. В движениях. В том, как он держался, говорил, смотрел на мир.

Молотов посмотрел на меня с явным недовольством, слегка прищурившись.

– А ты сколько думала?

Я замялась, не зная, что ответить. Сказать ему правду? Что когда я впервые его увидела, подумала, что ему около тридцати пяти? А потом, когда узнала его ближе, стала думать, что ему скорее тридцать, может, тридцать два?

Молотов облокотился на стол, подался чуть вперёд и посмотрел на меня внимательно, с лёгким прищуром. Ждал.

Мне вдруг стало смешно. От его недовольного, почти обиженного выражения лица. От того, как он снова стал живым, почти по-мальчишески уязвимым. Он казался моложе именно в такие моменты, когда терял эту непроницаемую маску серьёзного бизнесмена.

Я подавила смех и, стараясь выглядеть серьёзной, соврала:

– Так и думала. Двадцать восемь. Ну, или двадцать девять.

Он посмотрел на меня ещё более недовольно, почти мрачно.

– Ты врёшь, – произнёс он с полной уверенностью. – Держу пари, ты решила, что мне лет тридцать пять, не меньше.

Я не выдержала и расхохоталась. Просто не смогла сдержаться. Смех вырвался сам собой, звонкий и искренний, и я даже не пыталась его остановить. Отвечать я не стала, просто взяла ложку и принялась за торт.

Боже, он был невероятно вкусным. Нежные шоколадные коржи, густой крем, который таял на языке, сладость, которая не была приторной, а была именно такой, как надо. Я отпила капучино – он оказался не хуже торта, идеально сбалансированным, с лёгкой горчинкой кофе и воздушной нежностью взбитых сливок. Я прикрыла глаза от удовольствия, наслаждаясь моментом.

Молотов больше не стал меня допрашивать. Принялся за свой сэндвич, ел молча, но я иногда ловила его взгляд. Он смотрел на меня, долго и задумчиво. И, может быть, мне показалось, но в его глазах было что-то грустное. Какая-то тихая, глубокая грусть, которую он не пытался скрыть, но и не показывал нарочно. Она просто была.

Мы доели в приятном молчании. Торт исчез с тарелки до последней крошки, капучино был допит до дна. Я откинулась на спинку кресла и почувствовала, как накатывает мягкая и приятная усталость, та самая, что приходит после долгого дня, полного впечатлений и эмоций. Аттракционы, смех, адреналин, разговоры – всё это свалилось на меня разом, и теперь тело требовало отдыха. Веки становились тяжёлыми, мысли плыли.

Молотов это заметил. Его внимательный взгляд задержался на мне. Он ничего не сказал, просто поймал официантку и расплатился.

– Поехали, – сказал он, вставая.

Я кивнула, с трудом заставляя себя подняться. Ноги казались ватными. Мы вышли из кафе и пошли к машине. Я села на пассажирское сиденье, пристегнулась на автомате, откинула голову на подголовник.

Молотов завёл двигатель. Машина тронулась с места. И я выключилась. Не успели мы даже отъехать от парка, как сон накрыл меня с головой, тёплый и непреодолимый.

Я проснулась, когда машина остановилась.

Было темно. Не совсем ночь, но уже сумерки – то время, когда небо окрашивается в глубокий синий, а фонари только начинают зажигаться. Я сонно моргнула, пытаясь сообразить, где мы. Всё вокруг было размытым, нечётким. Знакомое и одновременно непонятное.

Я протёрла глаза, окончательно просыпаясь, и посмотрела в окно.

И обомлела.

Мы стояли возле моего подъезда.

Глава 36

Эля

Я сидела, уставившись в окно, и не могла пошевелиться.

Знакомый подъезд с облупившейся краской на двери. Моя улица с покосившимся фонарём на углу. Мой дом. Всё, к чему я так стремилась вернуться.

– Ты хотела домой, – сказал Молотов тихо. – Вот ты и дома.

Я медленно повернулась к нему. Молотов смотрел на меня, и в его глазах была грусть. Настоящая, глубокая, та самая, что я видела в кафе. Только теперь она была ещё сильнее, почти осязаемой, будто её можно было потрогать руками.

Он отпускает меня домой.

Я должна была обрадоваться. Вскочить с места, распахнуть дверь, выбежать из машины и не оглядываться. Я так долго этого хотела, так отчаянно мечтала вернуться к своей жизни, к своему миру. А сейчас просто сидела в полнейшей растерянности, не зная, что делать, что сказать, как вообще себя вести.

Молотов помолчал, потом заговорил снова, медленно подбирая слова:

– Эля, я... – Он выдохнул, провёл рукой по лицу. – Я виноват перед тобой. За то, что сделал. Я всю жизнь имел дело с людьми, которые врут, манипулируют, используют друг друга. Я забыл, что бывают другие. Привык думать, что все одинаковые – лживые, продажные, что честность и чистота – это просто маска. Я не разглядел среди этой грязи, не заметил… что передо мной был цветок. Нежный и чистый. И я просто растоптал его, даже не задумавшись. – Его голос стал ещё тише. – Прости меня за это. За то, что держал тебя рядом. За свой эгоизм. Тебе нужно домой. Возвращайся к своей жизни. Убийцу твоих родителей поймали. Угроза миновала. Ты свободна.

Я сидела неподвижно, бездумно потирая пальцами маленькое пятнышко на штанах, не зная, что ему ответить, что вообще делать. Выйти из машины прямо сейчас? Или остаться? Что-то сказать? Но что именно?

Да, он действительно причинил мне боль. Огромную, непростительную боль. Но он же помог Славе. Оплатил операцию, дал моему брату шанс на нормальную жизнь. Спас меня от убийцы. Закрыл собой от пуль. Разве это не искупление? Разве этого недостаточно?

Я решила задать другой вопрос, тот, который не давал мне покоя с самого момента стрельбы, возникал снова и снова, требовал ответа. Мне даже захотелось позвать его по имени. Дима. Просто Дима. Но я снова не смогла. Что-то внутри меня сопротивлялось, я не смогла переступить этот барьер.

– Скажи... – Я подняла на него глаза. – Ты ведь сразу понял, что стреляли в меня, правда? Почему ты закрыл меня собой? Ты мог крикнуть мне, чтобы я легла, и сам упасть. Увернуться. Спрятаться. Спастись. Почему ты не сделал этого?

Может, он хотел искупить вину таким образом? Отдать свою жизнь за то зло, что причинил мне?

Он молчал. Смотрел на меня долго, не отрываясь, и в его взгляде было что-то такое... Я видела подобное только в хороших голливудских фильмах. В тех редких, настоящих историях про любовь, где герой смотрит на героиню так, будто она – единственное, что имеет значение в этом мире. Там была нежность, которую невозможно подделать. Грусть, от которой сжималось сердце. Тоска. Боль. Что-то глубокое, невысказанное, но настолько явное, что не заметить было невозможно.

У него ко мне... чувства?

Осознание ударило внезапно, как разряд тока. Прошлось по телу волной, оставляя за собой оцепенение. Я не могла пошевелиться, не могла дышать, не могла оторвать от него взгляд. Шок. Чистый, ошеломляющий шок.

И где-то глубоко внутри вспыхнула крошечная искорка радости. Тихая, робкая, едва заметная. Но она была. И я не могла её не почувствовать.

Молотов потянулся ко мне через салон. Его рука легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы, и он притянул меня к себе медленно, но настойчиво. Вторая рука скользнула по моей щеке, пальцы зарылись в волосы у виска, большой палец провёл медленную линию по скуле. И в следующую секунду его губы накрыли мои.

Поцелуй был медленным, глубоким и требовательным. Его губы двигались уверенно, настойчиво, забирая дыхание, не оставляя выбора, кроме как ответить. И я ответила. Не думая, не анализируя, просто позволяя себе раствориться в этом моменте. Его язык коснулся моего мягко, но настойчиво, исследуя, требуя больше. Я почувствовала его вкус – что-то тёплое, мужское и притягательное одновременно. Руки сами потянулись к его плечам, вцепились в ткань кофты, притягивая ближе.

Что-то внутри меня вспыхнуло – горячее, пульсирующее, разливающееся волной по всему телу. Затрепетало и сжалось сладкой, почти болезненной судорогой где-то внизу живота. Дыхание сбилось окончательно, сердце колотилось так громко и бешено, что казалось, он его слышит.

Он отстранился первым. Посмотрел на меня – взгляд потемневший, тяжёлый, полный чего-то глубокого и невысказанного. Потом усмехнулся, и в глазах мелькнула насмешливая, почти издевательская искорка.

– А ты и вправду совершенно не умеешь целоваться.

Меня это огорошило. Даже немного обидело. Вдруг захотелось доказать ему, что это не так, что он ошибается.

Но он, казалось, не заметил моего насупившегося вида. Развернулся, потянулся на заднее сиденье и достал оттуда и небольшой пакет. Протянул мне.

– Это тебе.

Я взяла пакет, заглянула внутрь. Коробка с телефоном. Новым, запечатанным.

– Но... – начала я.

– Это просто телефон, – перебил он спокойно. – Твой еле дышит, экран разбит, постоянно глючит. Удивительно, как он вообще ещё работает. – Он посмотрел на меня серьёзно. – Если он окончательно сломается, как ты будешь общаться с тётей и братом? Сомневаюсь, что тебе сейчас по карману такая покупка. – Пауза. – Это самый обычный телефон, не айфон последней модели. Так что не придумывай лишнего и просто возьми.

Я держала пакет в руках и просто сидела, не зная, что делать. Выйти из машины? Хочу ли я вообще выходить? Что ему сказать? Мысли метались, сталкивались друг с другом, не давали сосредоточиться.

– Иди уже, – сказал он мягко, кивая на подъезд. – Поздно.

Я потянулась к ручке двери, открыла её, вышла. Обернулась, посмотрела на него через открытую дверь.

– Спасибо, – выдавила я тихо.

Он молча кивнул.

Я закрыла дверь – хлопнула ею громче, чем хотела, – и пошла к подъезду, держа в руках пакет и плюшевого медведя. Ноги двигались сами, словно на автопилоте.

Внутри бушевал хаос – мысли, эмоции, ощущения смешались в один сплошной ком, который я не могла распутать. Я достала из кармана ключи, приложила к считывателю на двери подъезда, услышала щелчок открывшегося замка. Но перед тем, как толкнуть дверь, не выдержала. Обернулась.

Молотов не уехал. Машина всё ещё стояла на том же месте, и я видела его силуэт за стеклом. Он смотрел на меня.

В каком-то странном, почти трансовом состоянии я зашла в подъезд. Лифт приехал быстро, я вошла, нажала кнопку девятого этажа и прислонилась к холодной металлической стенке. Доехала. Открыла дверь в квартиру ключом, который всё ещё держала в руке. Переступила порог. Тишина. Пустота. Эхо моих шагов по полу.

Я бесцельно прошлась по комнатам, не зная, что делать, куда себя деть. На кухне у раковины стояли две кружки, те самые, из которых Молотов пил кофе в тот день. Я машинально взяла кружки, включила воду, помыла их медленными, отстранёнными движениями. Поставила обратно в шкаф.

Потом зашла в ванную. На полу всё ещё валялся рыжий хвост Эльзы. Я подняла его, повертела в руках, разглядывая спутанные искусственные пряди. Потом донесла до кухни и швырнула в мусорное ведро. Он упал туда с глухим шорохом.

Вернулась в комнату и просто опустилась на кровать. Сидела, рассматривая знакомое пространство вокруг. Мой стол у окна. Моя полка с книгами. Всё было на своих местах. Всё знакомое до боли, но одновременно чужое. Далёкое. Будто я вернулась в дом, который когда-то был моим, но за эти недели перестал им быть. Будто я здесь больше не живу.

Я должна была чувствовать счастье, эйфорию, облегчение. Что угодно, но только не эту странную, гнетущую пустоту. Всё же закончилось. Я дома, в своей комнате, лягу в свою постель. Славик поправляется, с каждым днём ему становится лучше. Осенью они с тётей вернутся, и мы снова будем вместе. Убийцу родителей поймали – он за решёткой, справедливость наконец восторжествовала. Можно выдохнуть. Жить дальше. Строить планы. Я свободна.

Но счастья не было. Совсем.

Почему? Из-за того, что он со мной сделал? Из-за того, что я теперь совсем другая – сломанная, изменившаяся, не та наивная девушка, которой была до встречи с ним? Или из-за того, что мы расстались?

Его поцелуй всё ещё горел на губах. Прикосновения его рук ещё ощущались на коже. И внутри поселилась какая-то странная, необъяснимая тоска. Тяжёлая, давящая тоска от того, что мы больше не вместе. От того, что он где-то там, а я здесь.

Но ведь я именно этого хотела. Разве не так? Разве не об этом мечтала каждый день?

Что я вообще хочу на самом деле? Быть с ним? Рядом с ним?

Мысль казалась абсурдной. Безумной. Совершенно, категорически неправильной.

Взгляд зацепился за полотенце на стуле, то, которое он сдернул с меня перед тем, как зажать обнаженную в своих руках, а затем бросить на кровать. И вдруг, глядя на этот кусок ткани, я поняла.

Я его простила. По-настоящему простила.

Где-то глубоко внутри, в том самом месте, где живут настоящие чувства, я отпустила обиду, боль, злость, страх. Всё. Простила его за всё, что он сделал.

Но мысль о том, что я, оказывается, не так уж сильно хотела с ним расставаться... пугала. Это было неправильно. Странно. Стокгольмский синдром? Вполне возможно. Хотя его уже невозможно было назвать мучителем. Он заботился обо мне. Кормил, лечил, защищал. Спас мне жизнь.

А его чувства? То, что я прочитала в его глазах сегодня, когда он смотрел на меня в машине? Была ли это любовь? Или просто чувство вины, которое он пытался искупить любыми способами? Попытка загладить то, что сделал?

И что теперь вообще делать? Он отпустил меня. Открыл дверь клетки и дал свободу. Я дома. У меня есть всё, о чём я мечтала. Всё, как я хотела.

Так почему же внутри зияет такая огромная, холодная пустота?

Посидев ещё немного в тишине, я решила отвлечься и посмотреть на телефон, который он мне купил. Достала пакет, вытащила коробку. Действительно не айфон последней модели – обычный смартфон, но новый, хороший. Я распаковала его, аккуратно сняла защитную плёнку с экрана, достала из старого телефона симку и переставила. Включила. Решила, что все нужные приложения установлю потом, когда буду в настроении разбираться.

Хотела убрать коробку обратно в пакет, но заметила, что там ещё что-то лежит. Небольшая коробочка, плоская, обтянутая бархатом.

Я вытащила её, открыла.

Внутри лежал кулон на тонкой серебряной цепочке. Необычный, изящный – маленький ангел с распростёртыми крыльями, вырезанный из прозрачного хрусталя или кристалла. Свет от лампы преломлялся в гранях, рассыпаясь радужными бликами.

Я провела пальцем по холодной поверхности кристалла, ощущая идеальную гладкость граней. Потом, не удержавшись, достала кулон из коробочки и примерила перед зеркалом. Застегнула тонкую цепочку на шее. Ангел лёг на ключицы, переливаясь в свете лампы. Красиво. Очень красиво. Изящно и совсем не вычурно. Будто был создан специально для меня.

Постояла так несколько секунд, разглядывая своё отражение, потом сняла кулон, аккуратно положила обратно в коробочку и убрала её в ящик прикроватной тумбочки.

* * *

Следующие дни это чувство не отпускало. Пустота. Тоска. Желание увидеться с ним снова – услышать его голос, поймать его взгляд, почувствовать его присутствие рядом. Но я твёрдо решила для себя: это ненормально. Это неправильно. Просто сформировалась привычка за те недели, что я провела в его доме. Вот и всё. Хоть я его и простила, травма так быстро не проходит. Нужно прекратить возвращаться к нему мыслями. Я простила его. Благодарна за жизнь брата и за свою собственную. И на этом всё. Точка. Конец истории.

Я твёрдо решила попытаться выбросить эту дурь из головы и просто жить. Заниматься собой, своей жизнью, своим будущим. Каждое утро я вставала на пробежку – бегала по парку, пока лёгкие не начинали гореть от нехватки воздуха. Убрала всю квартиру до блеска – вымыла полы, окна, перестирала все вещи. Стала снова заниматься балетом дома, перед зеркалом. Мне нужно было восстановиться в академии, а со всеми последними событиями я совсем забросила тренировки. Тело отвыкло от нагрузок, мышцы ныли после каждого занятия, но я заставляла себя продолжать.

Лето подходило к концу. Мне нужно было съездить в деканат, подать документы на восстановление, заполнить заявления, собрать справки. Я оделась, взяла сумку и поехала в академию.