Текст книги "Ангел за маской греха (СИ)"
Автор книги: Алиса Бренди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)
Следователь кивнул с пониманием.
– Я понимаю ваши сомнения. Поверьте, бывают и куда более странные мотивы для убийства. Например, была история, когда мужчина убил соседа только за то, что тот якобы косо на него посмотрел в лифте три года назад. – Он сделал паузу. – Но можете не сомневаться – это тот самый человек, который стрелял в вас и из-за которого погибли ваши родители. Мы провели обыски, нашли пистолет. – Он кивнул в сторону видеорегистратора в пакете. – Вот регистратор из машины. Правда, карту памяти он уничтожил сразу после аварии. Но у нас есть его полное признание. Всё зафиксировано.
Молотов заговорил, и я почувствовала, как его пальцы слегка сжали мою ладонь. Всё это время мы так и держались за руки.
– Скажите, а тот автомобиль, на котором он врезался в машину родителей Элины, – это была его собственная машина? Просто судя по описанию последствий аварии, это была достаточно мощная и дорогая машина. Откуда у администратора театра такие средства?
Следователь кивнул.
– Ах да, автомобиль. Действительно хороший вопрос. Машина была зарегистрирована на Пономарева, он купил её несколько лет назад. По его словам, выиграл крупную сумму в покер. К сожалению, после аварии он сдал машину на металлолом буквально на следующий день. Найти её уже не удастся.
Молотов продолжал что-то спрашивать у следователя, задавал вопросы о сроках наказания, датах судебных заседаний. Голоса звучали где-то на фоне, отдалённо, будто доносились из-за толстого стекла. Я уже не слушала. Слова не задерживались в сознании, проскальзывали мимо. Если что, спрошу потом у Молотова.
Я расцепила наши пальцы и медленно поднялась со стула. Подошла к стеклу вплотную, почти упёршись лбом в холодную поверхность. Посмотрела на парня за ним. На Егора Пономарева. Он сидел неподвижно, голова опущена, плечи ссутулены. Он меня не видел, не чувствовал моего взгляда.
Всё из-за этого человека. Родители погибли из-за него. Славик оказался прикован к инвалидному креслу из-за него. Моя работа в стриптиз-клубе, всё, что случилось потом со мной, вся эта цепочка событий, которая перевернула мою жизнь – всё началось из-за него.
Чувствовала ли я облегчение от того, что его поймали и он понесёт наказание?
Отчасти да. Было какое-то смутное, тусклое облегчение от осознания, что угроза миновала, что моей жизни больше ничего не угрожает. Что можно наконец вздохнуть полной грудью, перестать оглядываться через плечо.
Но с другой стороны... облегчения не было. Совсем. Вместо него была боль. Тупая, ноющая, разлитая где-то глубоко внутри. Обида на дикую, вопиющую несправедливость всего происходящего. На то, что ничего нельзя изменить, вернуть, исправить. Да, он будет сидеть за решёткой. Возможно, очень долго. Но родителей это не вернёт. Прежнюю жизнь не вернёт. Ту девочку, которой я была до аварии, тоже не вернёт.
Я почувствовала, как по щеке катится слеза. Горячая, медленная, одинокая. Потом ещё одна.
Прикосновение к плечу заставило меня вздрогнуть. Я резко обернулась, быстро смахнула слёзы тыльной стороной ладони, пытаясь скрыть их. Молотов стоял рядом. Он молча приобнял меня за плечи, притянул ближе, давая безмолвную поддержку.
– Ты как? – спросил он тихо.
– Поехали отсюда, – выдохнула я. – Просто... поехали.
Глава 33
Эля
Мы поехали обратно в больницу. Но Молотов не вернулся в свою палату, как я ожидала. Вместо этого он направился в ординаторскую, а я осталась ждать в коридоре, устроившись на жёстком стуле у стены.
Через какое-то время дверь открылась, и он вышел вместе с врачом. Мужчина с усталым лицом выглядел явно недовольным.
– Дмитрий Александрович, – начал врач с нескрываемым неодобрением в голосе, – я категорически не одобряю ваше решение отказаться от дальнейшего лечения в стационаре. Вам всё ещё нужно наблюдение. Вы поступаете крайне опрометчиво.
Молотов вежливо, но твёрдо ответил:
– Я всё решил. Буду осторожен, обещаю. Какая разница, где лежать – здесь или дома? Если что-то пойдёт не так, я сразу приеду обратно.
Врач покачал головой с явным недовольством, потом перевёл взгляд на меня. Протянул листок бумаги, который держал в руках.
– Швы нужно обрабатывать каждый день. Сегодня не требуется, завтра начнёте. Перевязывать регулярно. Здесь всё написано – препараты, частота обработки, на что обращать внимание. – Он снова посмотрел на Молотова строго. – Покой. Никаких физических нагрузок. Никакого поднятия тяжестей, резких движений. Больше отдыха, меньше стресса. И если поднимется температура, появится краснота вокруг швов или усилится боль – немедленно сюда. Поняли?
Молотов кивнул коротко, давая понять, что всё услышал и принял к сведению. Мы попрощались с врачом, который ушёл, всё ещё качая головой.
Я посмотрела на Молотова, когда мы остались одни в коридоре.
– Ты точно уверен, что стоит сейчас выписываться? Может, послушаешь врача и останешься ещё на пару дней?
Он поморщился и ворчливо бросил:
– Только не начинай, а. Сначала Василий полчаса меня отчитывал, как школьника. Потом ты переживала. Потом врач читал нотации. Теперь снова ты. Я уже слышал всё про покой и осторожность раз десять за сегодня.
Меня это неожиданно развеселило. Он вёл себя как упрямый подросток, которого все вокруг пытаются образумить, а он только упирается назло. На лице даже появилось что-то похожее на недовольную гримасу, совсем не подходящую серьёзному взрослому мужчине.
Мы вернулись в его дом. Едва мы переступили порог, как из кухни выбежала Варвара Петровна.
– Дмитрий Александрович! Дима, дорогой мой! – воскликнула она и буквально кинулась к нему, обняла аккуратно, стараясь не задеть раненое плечо.
Он тоже обнял её, опустив подбородок ей на макушку. В этом объятии было столько тепла и искренности, что я невольно отвела взгляд, чувствуя себя лишней в этом моменте. Это было что-то личное, семейное, то, что не предназначалось для посторонних глаз.
Только сейчас я почувствовала облегчение. Настоящее, глубокое облегчение, которое разлилось по телу теплом. Действительно всё позади. Степан не пошёл за нами в дом. Молотов отпустил его. Телохранитель больше не нужен. Больше не нужно было оглядываться через плечо, вздрагивать от резких звуков, бояться каждой тени. Угроза миновала.
Оставалось только одно – моя свобода.
Сбегать я пока не собиралась. Не после того, как он закрыл меня от пуль своим телом. По крайней мере, пока он окончательно не поправится. А потом я снова поговорю с ним. Теперь всё изменилось. Я поняла, что у него действительно были основания тогда не отпускать меня. Его страхи были обоснованными, реальными. Мне действительно угрожала серьезная опасность. Но теперь всё позади. Убийцу поймали. Угрозы больше нет. Значит, нет и причин держать меня здесь.
А хотела ли я свободу?
Домой – да, определённо. Хотелось ли мне навсегда попрощаться с этим домом? С этими стенами, которые видели столько страха и боли? Да. Однозначно да.
А вот с Молотовым...
При мысли об этом что-то сжалось внутри. Какая-то непонятная грусть, тяжесть на сердце. Словно прощание с ним было бы потерей чего-то важного. Но это же неправильно. Совершенно неправильно. Я не должна так думать. Не должна так чувствовать. Не после всего, что было.
Я отмахнулась от этих мыслей. Не хочу сейчас в этом копаться. Разбираться, что правильно, а что нет, что я должна чувствовать, а что не должна. Подумаю об этом потом. Или вообще не буду.
На следующее утро я проснулась рано. Солнечный свет пробивался сквозь занавески, заливая комнату мягким золотистым сиянием. Через стенку доносились приглушённые шаги. Молотов тоже уже не спал, судя по звукам, ходил по своей комнате.
Швы, обработка ран. Врач вчера говорил, что сегодня нужно обрабатывать. Мне идти к нему? Предложить помощь? Или подождать, пока он сам выйдет и попросит? Одной рукой он точно не справится – плечо ещё можно как-то перевязать самому, но обработать спину, где пулевые ранения, это невозможно без посторонней помощи.
Идти к нему в комнату или подождать пока он выйдет?
Сомнения закрались в голову. Неловко идти к мужчине в спальню с утра пораньше, особенно когда он там один, только проснулся, может, ещё не до конца одет. Но я быстро задвинула эту неловкость куда подальше. Он закрыл меня от пуль. Ему нужна помощь и наблюдение. Он вообще ещё должен лежать в больнице под присмотром врачей, если бы не был таким упрямым. Это меньшее, что я могу сделать.
Я подошла к двери его спальни и несмело постучалась.
Дверь открылась почти сразу. Молотов посмотрел на меня удивлённо. Он явно не ожидал, что я к нему приду. Хотя в доме, кроме нас, никого не было, но, видимо, он не думал, что я сама решусь к нему прийти.
Молотов стоял в дверном проёме слишком близко, обнажённый по пояс, и я невольно сделала полшага назад.
От него исходил свежий запах геля для душа, смешанный с чем-то ещё – его собственным, едва уловимым ароматом. Волосы влажные, тёмные пряди слегка взъерошены, капли воды стекали по шее. Я снова отметила про себя его мощное телосложение – широкие плечи, чётко очерченные мышцы груди и пресса. Раньше его тело заставляло меня чувствовать себя маленькой и беззащитной. А сейчас... сейчас было что-то другое. Любопытство, может быть. Или просто интерес. Я разглядывала его почти отстранённо, замечая детали – на груди два небольших шва от дренажа, аккуратно стянутых нитками, тёмные синяки вокруг них, уже желтеющие по краям.
Я на мгновение растерялась, не зная, куда деть взгляд. Моё внимание невольно скользило по этим линиям мышц, по тому, как они проступали под кожей, по капле воды, медленно стекающей по груди. Потом я спохватилась, оторвалась от разглядывания и быстро подняла глаза на его лицо.
– Тебе нужно обработать швы. Я... могу помочь, если хочешь.
Он кивнул и отступил в сторону, освобождая проход.
– Заходи. Я схожу за аптечкой.
Молотов развернулся и направился в ванную, а я переступила порог его спальни.
Я сделала пару шагов внутрь. Взгляд сам собой скользнул на огромную кровать, застеленную шелковыми простынями.
И всё вернулось.
То, что потихоньку начинало расплываться в памяти, терять чёткость контуров, вдруг обрушилось на меня с пугающей ясностью. Резкий звук разрываемого платья. Страх, сковавший все тело. Боль. Острая, раздирающая боль, от которой хотелось кричать, но не хватало воздуха даже на крик. Его руки на моём теле – властные, не оставляющие шанса вырваться. Невозможность сопротивляться. Невозможность остановить это. Отчаяние, беспомощность, ужас.
Всё это накрыло меня волной, затянуло в себя так глубоко, что настоящее растворилось. Комната исчезла. Остались только острые, режущие воспоминания. Та ночь.
– Эля. Эля!
Голос доносился откуда-то издалека, будто сквозь толстый слой воды. Я не сразу поняла, что меня зовут.
Медленно повернула голову. Мир вокруг качнулся, поплыл, потом медленно сфокусировался обратно. Настоящее вернулось, вытеснило прошлое. Молотов стоял рядом, с аптечкой в руках, смотрел на меня внимательно, изучающе.
Он помолчал секунду, не отводя взгляда, будто пытался понять, что только что произошло. Потом тихо предложил:
– Пойдём в гостиную. Там будет удобнее.
Я молча кивнула и быстро вышла из комнаты, стараясь не оглядываться на эту проклятую кровать.
Мы спустились на первый этаж. В гостиной было светло и просторно, солнечные лучи заливали комнату, отражались в полированных поверхностях, делали всё вокруг каким-то нереально ярким. Я старалась дышать ровно, сосредоточиться на чём угодно, кроме тех воспоминаний, что всё ещё цеплялись за сознание.
Это в прошлом. Всё это в прошлом. Это не повторится.
Я повторяла эти слова про себя, как заклинание. Надо сосредоточиться на настоящем. На том, что происходит сейчас. На обработке ран, на перевязке. Просто делать то, что нужно, и не думать ни о чём другом. У меня получится.
Молотов поставил аптечку на стол, развернул стул спинкой вперёд и сел, опираясь здоровой рукой на спинку.
Я подошла ближе и впервые посмотрела на следы пуль. Одна рана в области лопатки – аккуратный шов, стянутый чёрными нитками, вокруг желтизна от синяка. Кожа покраснела, слегка припухла, но без признаков воспаления.
Эти пули были предназначены мне. Должны были попасть в мою голову, в мой череп. А попали в него.
Мысль эта снова пронзила сознание, оттеснив все воспоминания на задний план. Он подставил себя под выстрел ради меня.
Я открыла аптечку, достала антисептик, стерильные салфетки, бинты. Аккуратно обработала шов – смочила салфетку, провела по коже вокруг, стараясь не задеть саму рану. Молотов не шевелился, не издавал ни звука, сидел неподвижно.
Потом я перевязала плечо, наматывая бинт аккуратными, ровными витками. Закрепила край, проверила натяжение – не слишком туго, чтобы не передавить, но и не слишком свободно, чтобы держалось крепко.
– Готово, – тихо сказала я, отступая на шаг.
Молотов встал, повернулся ко мне и посмотрел с лёгкой, почти озорной усмешкой.
– Вообще-то я думал, что это будет делать Варвара Петровна, – сказал он, и в голосе прозвучало что-то тёплое, почти игривое. – Но раз ты сама вызвалась... что ж, не буду отказываться.
Он улыбался так легко, почти по-мальчишески, и я невольно задумалась – а сколько ему вообще лет? Когда я его увидела в первый раз, подумала, что около тридцати пяти. Он и выглядел соответственно – давил своим присутствием, властностью, жёсткостью. Но сейчас, когда его лицо не было каменной маской, когда он улыбался и иногда шутил, мне стало казаться, что он моложе.
– Ты что-то хотела спросить? – уловил он мой взгляд.
Как у него это получается? Видеть всё по моему лицу, читать мысли, хотя сам чаще всего непроницаем, как каменная маска.
Но задать вопрос о возрасте я не решилась. Это слишком… странно.
– Нет, – покачала я головой. – Ничего.
И так я обрабатывала ему швы каждый день.
Утром мы шли в гостиную. Он садился на тот же стул, спиной ко мне, а я доставала аптечку и методично обрабатывала раны, меняла повязки.
Едва ему сняли швы, он сразу отказался от помощи Степана и снова стал водить машину сам. Рука пришла в норму, двигалась свободно, без скованности, хотя врач ещё советовал не перенапрягать её. Но Молотов, как всегда, был упрям. Остались только шрамы – один на спине, один на плече и еще один небольшой на груди от дренажа. Они уже побледнели, стали светлее, но никогда не исчезнут полностью.
После того как я стала его перевязывать, он взял привычку ходить по дому без футболки. И я откровенно, почти бесстыдно его рассматривала. Нет, конечно, не его самого. Я внимательно изучала шрамы, проверяла, всё ли в порядке, нет ли покраснений, припухлостей или каких-то странных изменений, которые могли бы говорить о проблемах. По крайней мере, я себе именно так говорила. Хотя взгляд почему-то всё время скользил чуть дальше, задерживался на линиях мышц, на изгибах тела, на том, как двигались его плечи, когда он что-то делал. Но это было чисто медицинское наблюдение разумеется.
Через несколько дней после контрольного осмотра, когда врач торжественно объявил, что всё зажило превосходно и можно возвращаться к обычной жизни, Молотов подошёл ко мне.
На нём были джинсы и серый спортивный свитшот, волосы слегка растрёпаны, будто он только что рассеянно провёл по ним рукой. Этот наряд ему невероятно шёл. Он выглядел таким... простым. Обычным красивым парнем, который пару лет назад закончил вуз, работает где-то в офисе и по выходным встречается с друзьями в кафе. Совсем не походил на того жёсткого, властного, пугающего владельца клуба, каким я его знала.
Нет, подумала я. Ему точно нет тридцати пяти.
– Собирайся, – сказал он, остановившись передо мной.
– Куда? Зачем?
Он усмехнулся, и в глазах мелькнула та самая озорная искорка, которая появлялась всё чаще в последние дни.
– Увидишь.
Глава 34
Эля
Мы ехали по городу молча. Я смотрела в окно, наблюдая, как за стеклом мелькают знакомые улицы, фасады домов, вывески магазинов, потоки людей на тротуарах. Музыка тихо играла на фоне, заполняя тишину между нами.
Постепенно улицы становились шире, деревья чаще, архитектура менее плотной. Я уже догадывалась, куда мы направляемся, но окончательно поняла, когда увидела знакомый вход. Огромный городской парк – самый большой в городе. Здесь было всё: тенистые аллеи для прогулок, зелёные лужайки для пикников, уютные кафе, даже открытый кинотеатр. И, конечно, целая зона аттракционов с яркими вывесками, разноцветными флагами и доносящимися издалека криками восторга.
Молотов припарковался на просторной стоянке, заглушил двигатель и повернулся ко мне.
– Ты любишь аттракционы?
Я моргнула, не сразу поняв, что он спрашивает всерьёз, а не шутит.
– Да, – ответила я немного неуверенно, всё ещё пытаясь осознать, что мы действительно здесь.
Его губы изогнулись в довольной улыбке. Он вышел из машины, обошёл её и открыл мою дверь, протянув руку.
– Тогда пошли.
Мы шли по широкой аллее парка, и я всё ещё не могла до конца поверить в происходящее. Вокруг царила атмосфера настоящего праздника – дети носились с воздушными шарами и облаками сладкой ваты в руках, пары обнимались и фотографировались у ярких декораций, музыка из динамиков смешивалась с далёкими визгами на американских горках и смехом на каруселях.
– Мы идём кататься на аттракционах? – уточнила я, всё ещё с недоверием глядя на него.
– Да, – ответил он просто, будто это была самая обычная вещь в мире.
Я не удержалась от усмешки.
– Серьёзно? Ты собираешься кататься на аттракционах? – Я посмотрела на него с лёгким вызовом и усмешкой. – Просто не могу представить тебя на детской карусели. Ты же обычно выглядишь так, будто у тебя каждая минута расписана на месяц вперёд и совещания даже во сне. – Я на секунду замолчала, а потом добавила: – А ты вообще любишь аттракционы?
Мы уже подошли к зоне развлечений. Яркие вывески, музыка, запах попкорна и жареных пончиков висел в воздухе. Молотов выбрал один из аттракционов – «Орбиту», где двухместные кабинки вращались и поднимались на приличную высоту. Мы встали в очередь к кассе.
Он усмехнулся, и в глазах мелькнула та самая озорная искорка, которая появлялась всё чаще.
– Не знаю. Я ни разу на них не был.
Я посмотрела на него с недоверием.
– Что? Серьёзно? Даже в детстве?
Он покачал головой.
– Даже в детстве.
Маленький мальчик, который никогда не катался на каруселях, не визжал от восторга на аттракционах, не выпрашивал у родителей ещё одну поездку. В голове эхом отозвались слова Варвары Петровны: «У мальчика не было нормального детства. Его отец... это был жестокий человек». Что это был за отец, если лишил ребёнка даже таких простых радостей?
Я решила продолжить разговор, не давая повиснуть тяжёлой паузе.
– Мы с родителями и Славиком сюда постоянно приезжали, – сказала я, оглядываясь вокруг. – Я каталась практически на всём. На чашках до головокружения, на колесе обозрения, даже на этих гигантских качелях, которые переворачивают вверх ногами. – Я усмехнулась. – Правда, вот на американских горках так и не решилась прокатиться. Смелости не хватило. Всегда находила какую-нибудь отговорку.
Не успела я договорить, как Молотов схватил меня за руку и потащил за собой.
– Куда мы... – начала я, но потом поняла, куда он направляется.
Американские горки. Огромные, возвышающиеся над всем парком, с мёртвой петлёй на самой вершине и крутыми спусками, от одного вида которых становилось не по себе. Визги катающихся доносились даже отсюда.
– Нет, нет, нет, – запротестовала я, слегка упираясь, но он продолжал тащить меня вперёд. – Я же сказала, что боюсь!
– Эля, страхи нужно преодолевать, – сказал он, не замедляя шага. – К тому же, – он обернулся с усмешкой, – для меня это будет первый раз. Самое то, чтобы начать с чего-то запоминающегося.
– Можно начать с чего-нибудь менее смертельного!
– Знаешь, есть такая теория: если хочешь победить страх, нужно начинать сразу с самого страшного, – продолжил он невозмутимо. – Чтобы потом всё остальное казалось детской забавой. – К тому же мне нужно восполнить всё то, что упустил в детстве.
Он посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.
– Но один я туда не пойду. Мне нужна моральная поддержка. Вдруг я высоты испугаюсь? Ты же не оставишь меня одного в такой важный момент?
– Ты сейчас серьёзно? – Я посмотрела на него так, будто он только что сказал что-то абсолютно невероятное. – Ты? Испугаешься?
– Вполне возможно, – ответил он с абсолютно серьёзным видом. – У меня же не было практики в детстве. Совсем никакой. – Он сжал мою руку чуть крепче.
– Манипулятор, – выдохнула я, качая головой, но уже не сопротивлялась.
Страшно было. По-настоящему, до дрожи в коленях страшно. Но одновременно внутри поднималось что-то другое – предвкушение, азарт, какое-то почти детское волнение. И ещё желание разделить с ним этот момент.
Мы шли к кассе, и я украдкой смотрела на него. На этого серьёзного, властного мужчину, который сейчас тащил меня к американским горкам с таким энтузиазмом, будто мальчишка, решивший испытать судьбу. Владелец клуба, бизнесмен. В парке аттракционов.
Это тот ли Молотов, которого я знала? Властный, жёсткий, всегда контролирующий ситуацию? Или его кто-то подменил? А может, это и есть настоящий? Неужели один человек может быть таким разным – то холодным и пугающим, то почти... обычным?
Я точно сошла с ума. Иначе как объяснить, что я добровольно иду на аттракцион, которого боялась всю жизнь, держась за руку с человеком, который ещё недавно был моим личным монстром?
Мы подошли к входу на аттракцион. Очередь двигалась быстро, и вот уже наша очередь. Оператор проверил билеты, махнул рукой, приглашая занять места. Я села в вагончик, сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно всем вокруг. Металлическая защитная дуга опустилась на плечи с глухим щелчком, и оператор проверил крепления, потянув за них с силой.
Всё. Пути назад нет.
Я сжала поручни так крепко, что костяшки пальцев побелели. Молотов сидел рядом, абсолютно спокойный, будто мы просто катались на карусели для малышей.
Вагончик дёрнулся и начал медленно подниматься вверх по рельсам. Металлический лязг, скрежет колёс, всё выше, выше, выше. Я смотрела вниз – парк становился всё меньше, люди превращались в точки.
– Эля, – позвал он.
Я резко обернулась. Он протянул руку, и я схватилась за неё, как за спасательный круг. Его ладонь была тёплой, крепкой, уверенной.
И кому тут нужна была моральная поддержка? Он выглядел невозмутимо, будто катался на таких горках каждый день.
Вагончик замер на самой вершине. Секунда тишины. Я успела увидеть весь парк, раскинувшийся внизу, город на горизонте, небо над головой.
А потом падение.
Резкое, головокружительное, выворачивающее всё внутри наизнанку. Я закричала – громко, не сдерживаясь, от страха и восторга одновременно. Ветер бил в лицо, сносил волосы назад, дыхание перехватило. Поворот, ещё один, мёртвая петля – мир перевернулся, я висела вниз головой, всё плыло перед глазами. Крик застрял в горле, сердце колотилось бешено, адреналин разливался по венам горячей волной.
Страх смешался с восторгом, с диким, почти детским счастьем. Я орала, смеялась, не понимая, где заканчивается одно и начинается другое. Рука Молотова крепко держала мою, не отпускала ни на секунду.
Ещё один поворот, спуск, резкий подъём, и вот вагончик начал замедляться, въезжая на финишную платформу. Мы остановились.
Я сидела, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Защитная дуга поднялась с щелчком, но я всё ещё держалась за поручни, пытаясь прийти в себя.
Молотов встал первым, протянул мне руку, помогая выбраться. Мы вышли на платформу, и я наконец-то посмотрела на него.
Волосы взъерошены, щёки слегка раскраснелись, а в глазах неприкрытый восторг, почти мальчишеский. Он улыбался широко и открыто, так, как я его ещё ни разу не видела.
– Ну как тебе? – спросила я, всё ещё пытаясь отдышаться и успокоить бешено колотящееся сердце.
– Это было... – Он замолчал на секунду, подбирая слова, а потом рассмеялся коротко и качнул головой. – Чёрт. Я многое потерял, не катаясь раньше.
Мы вышли с платформы на твёрдую землю. Я всё ещё чувствовала, как ноги подрагивают от остатков адреналина, когда нас остановил сотрудник в яркой форменной жилетке. Он держал в руках планшет с экраном и улыбался той профессиональной улыбкой, которой улыбаются все, кто что-то продаёт.
– Не хотите фотографии с аттракциона? – спросил он бодро, уже поворачивая экран к нам. – Посмотрите, какие отличные кадры! Можем распечатать прямо сейчас, это займет буквально пару минут.
Я посмотрела на экран и почувствовала, как щёки начинают гореть.
На фотографии мы держались за руки. Молотов выглядел так, будто находился не на американских горках, а позировал для съёмки в каком-нибудь глянцевом журнале. Волосы растрепаны ветром, но не беспорядочно, а будто специально уложены стилистом для создания эффекта «небрежной элегантности». Лицо спокойное, чёрты чёткие, взгляд уверенный. Он получился невероятно, до неприличия красивым.
А я... Боже. Я получилась катастрофой. Рот распахнут в истошном крике, глаза вылезли из орбит, лицо перекошено гримасой чистого ужаса, волосы разлетелись во все стороны, словно на меня напал полтергейст. Я выглядела как персонаж из фильма ужасов в самый кульминационный момент.
– Нам эта фотография не нужна, – торопливо сказала я, уже отворачиваясь от экрана и пытаясь увести Молотова подальше.
– Две, пожалуйста, – сказал Молотов, уже протягивая сотруднику купюры.
– Что?! – Я резко обернулась к нему. – Ты серьёзно? Фотография же ужасная!
– А мне нравится, – спокойно ответил он, не отрывая взгляда от экрана.
– Ну конечно тебе нравится, – выдохнула я с досадой. – Ты то получился красивым, как модель с обложки журнала, а я как жертва маньяка!
Типично женская реакция, конечно. Когда получаешься на фотографии плохо, хочется, чтобы эта фотография исчезла с лица земли, сгорела, растворилась в воздухе, и никто никогда её не увидел. А он, разумеется, хочет её не просто сохранить, но ещё и распечатать в двух экземплярах.
Молотов медленно повернулся ко мне и ухмыльнулся, так, что уголки глаз собрались в мелкие морщинки, а во взгляде появилось что-то насмешливое и одновременно тёплое.
– Ты считаешь меня красивым? – спросил он.
Я слегка растерялась. Вот же чёрт. Сама себя подставила. Сказать «нет» было бы откровенной ложью. Я действительно считала его красивым. Но признаться в этом вслух, прямо сейчас, когда он стоит так близко и смотрит на меня с этой чёртовой ухмылкой... Это было слишком. Слишком честно. Слишком откровенно.
Он стоял передо мной, слегка нависая, явно ожидая ответа. На губах играла улыбка – та самая, которая делала его лицо совершенно другим, почти мальчишеским, но при этом невыносимо привлекательным.
Я решила просто увильнуть от неудобного вопроса. Сменить тему. Переключить его внимание на что угодно, лишь бы не продолжать этот разговор.
– Пойдём на тот аттракцион! – торопливо выпалила я, указывая на вращающуюся вдалеке конструкцию «Ротора», которая крутила людей с такой бешеной скоростью, что казалось, их вот-вот вырвет центробежной силой наружу.
Молотов усмехнулся ещё шире. По его лицу было видно – он прекрасно понял мой манёвр и наслаждался тем, как я пытаюсь выкрутиться.
Фотографии были готовы буквально через минуту. Сотрудник протянул два глянцевых снимка. Молотов взял оба, один вручил мне, а второй убрал в бумажник, который из кармана джинсов.
Мы катались на всём. Абсолютно на всём, что только было в этом парке. На страшных аттракционах, где внутренности выворачивало наизнанку, и на детских каруселях, где мы просто кружились под весёлую музыку, смеясь над абсурдностью ситуации. Я визжала от восторга, хваталась за его руку на резких поворотах, чувствовала, как адреналин разливается по венам горячей волной.
И где-то посреди всего этого, между криками на «Свободном падении» и смехом на «Чашках», я поняла, что счастлива. Просто счастлива. Я забыла обо всём: о той ночи, когда всё началось, о страхе, о боли, обо всех трудностях и бедах, которые преследовали меня последний год. Всё это растворилось, отступило на задний план. Сейчас был только этот момент – солнце, смех, его рука в моей. И этого было достаточно.
Потом мы зашли в комнату страха.
Я уже бывала здесь раньше, с родителями и Славиком, и прекрасно помнила все «страшные» моменты: где выскакивает маньяк с пилой, где из стены вылезает рука, где раздаётся жуткий крик. Я тайно надеялась, что Молотов хоть немного испугается. Хотя бы вздрогнет.
Но он меня разочаровал.
Прошёл через всю комнату с абсолютно невозмутимым лицом, даже когда «труп» выскочил из гроба прямо перед нами. Я подпрыгнула с визгом, а он даже бровью не повёл. Бесчувственный, что ли? Или просто видел в жизни вещи пострашнее, чем декорации с искусственной кровью?
Выйдя из комнаты страха, мы наткнулись на тир. Яркие мишени, плюшевые призы на полках, звук выстрелов.
– Пойдём пострелять? – предложил Молотов, кивая в сторону стенда.
– Я не умею, – призналась я честно.
– Я покажу, – сказал он просто и уже направился к прилавку.
Он взял винтовку у оператора, проверил, заряжена ли, потом повернулся ко мне и протянул оружие.
– Держи вот так, – сказал он, и я неуверенно взяла винтовку в руки.
Она оказалась тяжелее, чем я думала. Я попыталась прицелиться, но держала её как-то неправильно, неудобно.
– Подожди.
Молотов встал сзади, почти вплотную. Его руки легли поверх моих. Он мягко, но настойчиво поправил мой хват, сдвинул пальцы на правильное место, приподнял приклад выше.
– Вот так, – произнёс он тихо, почти у самого моего уха.
Его дыхание скользнуло по моей шее, тёплое и ровное. Он стоял так близко, что я чувствовала его грудь у себя за спиной, ощущала каждое его движение. Запах – тот самый, что я уже узнавала, смесь его одеколона и чего-то своего, личного. Сердце забилось быстрее, гулко, но уже не от страха перед аттракционом и не от адреналина. От чего-то совсем другого.
– Прицеливайся сюда, – его палец скользнул по моему запястью, направляя ствол точно к центру мишени. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но я чувствовала его всем телом. – Не дыши, когда стреляешь. Задержи дыхание на секунду. Вот... так. Хорошо.
Голос был низким, бархатистым, почти гипнотическим. Я пыталась сосредоточиться на мишени перед собой, на цели, но всё моё внимание предательски сосредоточилось на нём. На его близости. На том, как его руки обхватывают мои. На прикосновении его пальцев. На тепле его тела, которое я чувствовала спиной.
– Теперь нажми на курок. Плавно, без рывка, – прошептал он прямо мне в ухо.
Я нажала. Выстрел. Отдача ударила в плечо, но его руки тут же подхватили винтовку, не дав мне потерять равновесие. Мишень дрогнула и упала.
